Читать книгу "Обман"

12. Ямайка в реальности

В прежние дни, когда в Кенсал-Лодже собирались шумные компании, с долгими разговорами и обильными возлияниями, миссис Туше частенько казалось, что у нее оставалось совсем немного времени, чтобы до прихода полуночи закончить ужин, после чего опять приходилось браться за выполнение своих домашних обязанностей. Пьяных поэтов надо было облечь в пальто и усадить в дожидавшиеся их у дверей коляски. Безрассудным прозаикам, решившимся отправиться верхом через окрестные поля, нужно было помочь вскарабкаться в седло, а художников-карикатуристов, еле державшихся на ногах от переизбытка спиртного, препроводить в свободную спальню. А в Хёрстпирпонте она всегда добиралась до своей кровати не позже десяти вечера. И тем не менее томительные вечера тянулись бесконечно. Иногда она находила повод уйти к себе пораньше – сославшись на необходимость написать письмо или на головную боль. Обыкновенно же, когда она убирала со стола недоеденный пудинг, Уильям клал руку ей на запястье и устремлял на нее хорошо знакомый молящий взгляд. И ее охватывало неодолимое чувство жалости к нему. Как она могла – как все они могли – оставлять его наедине с этой женщиной?

– Читаете, читаете, постоянно читаете! Вы испортите себе зрение. И что вы теперь читаете, Элиза?

– О, да ничего особенного… роман!

– Новую книгу Уилли?

– Нет, но я уже…

– Естественно, мы очень надеемся, что новый роман принесет хоть немного денег. Мы надеемся на его великое возвращение, если это возможно, несмотря на многие недавние разочарования, ведь я никогда не бывала на континенте и хочу его посмотреть. Мой отец любил повторять, что есть одно особое словечко, с помощью которого можно заставить французскую шлюху шевелиться пошустрее…

– Еще кекса с сухофруктами? – предложила Фанни, считавшая, что действие хереса можно ослабить плотным кексом.

– Не откажусь. Если бы я была глупее, то сочла бы, что ты хочешь, чтобы я растолстела. Хотя я сама в последнее время набрала лишку веса, но все равно скажу тебе: ха-ха-ха!

– Твоей фигуре можно только позавидовать, – искренне заметила Эмили.

– И поверь мне, из-за этого все мне завидовали, ну и настрадалась я от этой зависти! Но уж какими мы родились, такими и родились, к добру или к худу, тут ничего не поделаешь. Хотя есть у меня кузина, плоская, как гладильная доска, вот как ты, так она взяла себе за привычку каждый день съедать по бараньей ножке, вы бы посмотрели, как она изменилась, это что-то! И если уж такого можно добиться с помощью грошовой баранины, представьте, какое чудо сотворил бы говяжий край! Он бы помог обрести форму вам обеим, если уж на то пошло, и я всегда убеждаю миссис Туше не слишком экономить на еде именно по этой причине. По моему опыту, джентльмены любят поесть мясца на косточке, и следует заметить, я не устаю повторять, что те, кто не выходит замуж, всегда остаются худосочными – кожа да кости!

Часы пробили восемь. Уильям развернул газету.

– Так. По крайней мере, мерзкое дело губернатора Эйра наконец-то завершено!

Если сомневаешься, читай новости. Но он выбрал тему наобум на первой странице, забыв для начала учесть мнение миссис Туше, и если он надеялся на мирный исход вечера, то явно ошибся со своим выбором.

– В каком смысле завершено? – спросила Элиза с нескрываемым вызовом и захлопнула книгу, не удосужившись заложить страницу ленточкой.

– Ну… я хочу сказать, что с него были в конце концов сняты обвинения в противоправных действиях против преподобного Гордона и… а, вот тут сказано, Дизраэли надеется, что парламент оплатит ему судебные издержки.

– И много ли убийц могут рассчитывать на такое же первоклассное обхождение?

– О, перестаньте, миссис Туше, – ехидно заметила Фанни, – военное положение едва ли можно назвать убийством!

Темные брови Элизы грозно насупились. Ее лицо приняло то колючее и непроницаемое, типично шотландское выражение, из-за которого все Эйнсворты у нее за спиной давным-давно в шутку звали ее Броней.

– Но именно в этом все дело! – заявила Броня, поднявшись со стоявшего у окна стула и выпрямившись во весь свой внушительный рост. – Это именно то, что все эти расследования и пытались установить. И за истекшие три года было с непререкаемой ясностью установлено одно: а именно, что преподобный Гордон находился за тридцать миль от границ территории, где действовало военное положение. И губернатору Эйру это было отлично известно, но он тем не менее отдал приказ арестовать несчастного, посадить его на корабль и умышленно отвезти его в Морант-Бей, где можно было применить законы военного положения.

– Ну, конечно, нам-то легко рассуждать, сидя в наших креслах… – начала Фанни, но Броню было трудно сбить с мысли.

– …даже по низкопробным стандартам военного положения, дело Гордона легло позорным пятном на репутацию британского правосудия! Судебное разбирательство заняло всего несколько часов, ему не предоставили адвоката – и повесили на стропилах ямайского дворца правосудия! И если это не убийство, то я уж и не знаю, как это назвать.

13. Обсуждая Ямайку

Присутствовавшие в комнате обменялись многозначительными взглядами: мол, не цепляйте Броню! – на что Уильям не обратил ни малейшего внимания. Он собирался раскурить свою трубку и, казалось, обращался к табаку, который уминал пальцем.

– Кузина… ты преувеличиваешь. Я много об этом деле читал, и совершенно ясно, что преподобный Гордон был тот еще смутьян – даром что мулат. Он подвергал людей побоям, что, как мы теперь знаем, вошло у баптистов в привычку… И Гордон вступил в заговор с… тем бродячим проповедником-негром и с другими заговорщиками. При первых же беспорядках было убито восемнадцать белых. Разве за это ему не надо было ответить? Думаю, об этом было удачно сказано в «Панче» этим, как его… «Мы что же, не можем убить человека, чтобы спасти колонию». Забавно сказано, но дело-то серьезное!

Уильям вздохнул, словно с готовностью взвалил себе на плечи тяжкое бремя, и попытался ознаменовать мирный финал дискуссии, сунув трубку в рот и поднеся к ней горящую спичку.

– Уильям, нет никакого закона, ни при военном положении, ни в мирное время, который мог бы извинить или оправдать массовое кровопролитие. Если в этом он видел спасение колонии, то я с ужасом думаю, как губернатор мог бы себе представить разрушение колонии. Триста пятьдесят ямайцев были повешены на площадях! Целые деревни сожжены дотла, целые семьи убиты, женщины обесчещены, их обнаружили в постелях с перерезанным горлом…

– Никто не спорит о непропорциональной…

– …реакции на несправедливость…

– …на кровопролитный мятеж…

– …мятеж, который вылился в кровопролитие. И я думаю, он и должен был вылиться, с учетом того, что творили местные вооруженные ополченцы. Но факт остается фактом: люди собрались, чтобы выразить несогласие с несправедливым выселением. Надеюсь, мы в Шотландии помним, каково это, когда у нас отнимают нашу землю и не позволяют ее обрабатывать! Что значит обречь людей на голод посреди всеобщего изобилия. Или, может быть, спросим ирландцев. Или бедняков Ланкастера, Ливерпуля или Лондона, если на то пошло. Мы разве устраивали массовое кровопролитие в ответ на чартистские митинги? Неужели у этих людей нет права работать на земле, которая была огорожена и заброшена? На которой они еще совсем недавно были рабами? Вот за что мистера Гордона и мистера Богла…

– Богл! – вскричала Сара, жуя кусок кекса. – Только не говорите мне, что негодяй Богл приложил и к этому руку! Он собьет сэра Роджера с пути истинного, как я вам и говорила, а теперь поглядите-ка, он учинил мятеж. Беда в том, что сэр Роджер слишком уж мягкий человек… Я же говорила: этим людям верить нельзя – ни африканцам, ни индийцам. Они вам сразу глотку перережут, как только поглядят на вас.

– Жена моя, мы говорим о другом Богле, совершенно другом. Ты имеешь в виду, я полагаю, Эндрю Богла. А мы говорим о Поле. О мятежнике Богле. Который был казнен вместе с другими заговорщиками. На Ямайке.

– Ты пойми, Уильям, – настаивала Броня. – Огромные участки земли пустуют.

Все Эйнсворты глядели на ковер, как будто все происходило в Эксетер-Хаусе, и они были слушателями, а Броня взирала на них пылающим взором с кафедры, стоя на которой выступала с аболиционистской речью. – Между тем эти номинальные землевладельцы сидят за семью морями и прохлаждаются в тавернах на Бонд-стрит!

Уильям положил трубку на стол, уже и не надеясь, что ему представится возможность ее раскурить.

– Но кто владеет этой землей? И какое к этому отношение имеют таверны Бонд-стрит – нет, нет, прости, Элиза, я не уверен, что ты понимаешь, о чем…

– О, да ему нужна эта собственность! Этот Богл хочет заполучить себе все земли Тичборнов! Никакой он не друг сэру Роджеру, помяните мое слово!

Наверху раздался детский плач. Все присутствующие тотчас выказали желание немедленно поспешить наверх и узнать, что случилось с ребенком, но, несмотря на сильное действие хереса, материнский инстинкт миссис Эйнсворт оказался непоколебленным. Она поднялась на нетвердых ногах и рывком смахнула кусок кекса, застрявший у нее между грудей.

– Естественно, пойду я. Ничто не может заменить материнскую любовь!

14. Соглашаясь не соглашаться

Удостоверившись, что миссис Эйнсворт благополучно дошла до лестницы, Уильям скованно шевельнулся в кресле и обратил свой взор на Броню. Но как только ее пронзительный взгляд впился ему в лицо, его собственные глаза забегали, глядя то в пол, то в стену, то на часы, то на дочерей.

– Послушай… я хочу сказать… беда в том, Элиза, что им была дана свобода. Потому как ее следовало им дать – я всегда поддерживал эту идею в принципе. Даже несмотря на то, что это дорого обошлось ланкаширской бедноте – чему мы оба были свидетелями во время нашей недавней поездки, если помнишь, не говоря уж о ливерпульских и лондонских бедняках, да и вообще обо всех бедных душах, которые чешут хлопок, рубят сахарный тростник и выращивают кофе, о чьем благополучии ты, должен заметить, как-то меньше печешься… Но я вот о чем: им была дана свобода. Но за этим последовал хаос. Что заставляет поневоле задуматься…

Миссис Туше в изнеможении откинулась на спинку стула. За долгие годы она уяснила, что раздражаться на обычное невежество столь же бессмысленно, как осуждать некрещеное дитя за то, что оно не ведает, кто такой Христос. «Если бы он знал то, что знаю я, он бы чувствовал то же самое, что и я» – эту формулу она повторяла часто, дабы сохранить ясность ума.

– И я просто на дух не выношу эти мерзкие петиции. Никогда не знаешь, кто придет, кто не придет и с кем на эти званые ужины. Сторонники Карлейля, выступающие в защиту губернатора, а с другой стороны, твой так называемый «ямайский комитет». Там сам черт не разберет, кто есть кто. Шестеро из одного лагеря и полдюжины из другого. Подпишешь одну петицию – и потеряешь половину друзей, а подпишешь другую – потеряешь всех остальных. Говорю же: в чем бы ни заключалась истина, нет ничего ни приятного, ни цивилизованного в том, чтобы будоражить мирный Лондон из-за конфликта, разгоревшегося в нескольких тысячах миль отсюда.

– Вот-вот! – воскликнула простодушная Эмили, которая разделяла отцовское несомненное предпочтение приятных вещей мерзопакостным. – И кроме того, наш старый друг Чарльз – на стороне губернатора, вместе с Карлейлем – и что бы ты ни думала о Карлейле, Элиза… – Она торопливо тараторила, потому что все в комнате в течение многих лет не раз в подробностях слышали все, что Элиза думала о Томасе Карлейле. – …Ты должна признать, что наш старый друг Чарльз, каким мы его знали, по крайней мере, в те времена, когда он приезжал к нам в Кенсал-Лодж, всегда был другом слабых и бедных. Чем и прославился.

– Можно даже сказать, что он разбогател, демонстрируя эту дружбу.

Эти слова прозвучали далеко не мило и глубоко шокировали Эмили.

– О, Элиза, но так нечестно! Трудно найти большего добряка, чем он. Фанни, ты помнишь тот чудесный случай, когда он приехал навестить всех нас в школе? И привез нам пироги и книги и вообще был таким милым и добрым! Какой же это был сюрприз! Чтобы столь великий человек, как мистер Диккенс, нашел время сделать такой щедрый подарок трем маленьким девочкам, лишенным матери и оказавшимся вдали от дома.

Элиза гневно сощурилась, глядя на собеседников:

– Тебя слишком легко порадовать сюрпризами, Эмили. Я сопровождала его в той поездке, если помнишь, и тот факт, что он приехал в Манчестер прежде всего в поисках будущих персонажей – вот откуда взялись его нелепые близнецы Чирибль[35]35
  Добросердечные дельцы братья-близнецы Чирибль – персонажи романа Диккенса «Жизнь и приключения Николаса Никльби» (1839).


[Закрыть]!

– А вот это верно, девочки, – задумчиво произнес Уильям. – Он хотел встретить деловых людей-вигов на севере, а я ему сказал: «Если тебе нужны персонажи, Чарльз, то обрати внимание на братьев Грант». Я знал, что он использует их в качестве прототипов для нового романа.

Элиза громко расхохоталась, но без тени веселости.

– И он, безусловно, именно так и сделал. Милое занятие – взять двух живых людей и превратить в карикатуры, не стоящие и карандаша Крукшенка!

Эти слова были произнесены с такой силой, что Уильям поперхнулся табачным дымом и зашелся нескончаемым кашлем.

– Нашей миссис Туше мало быть аболиционисткой, она теперь еще подалась в литературные критики.

Но он сопроводил это замечание застенчивой улыбкой, как всегда делал в тех редких, но приятных ему случаях, когда их «старый друг» оказывался мишенью колких выпадов рецензентов.

– Что ж, и все равно я утверждаю, что ты несправедлива, – укоризненно заметила Эмили. – Никто в мире так не любит людей, как Чарльз.

– Выдуманных людей. Тех, кого он может контролировать. Я ничуть не удивилась, увидев его имя под этой петицией. Даже в юности он боялся хаоса. А реальная жизнь всегда имеет склонность порождать хаос.

Уильям усмехнулся, но с некоторым смущением, потому как никогда не знал, как реагировать на случавшиеся иногда у миссис Туше взлеты философской мысли.

– Но какой здравомыслящий человек любит хаос?

– «Гораздо лучше для человека допускать ошибки, будучи на свободе, чем поступать всегда правильно, но быть в цепях». Джон Стюарт Милль[36]36
  На самом деле этот афоризм принадлежит британскому зоологу Томасу Гексли (1825–1895).


[Закрыть].

– Ну, должен сказать, что в связи с делом губернатора Эйра возникли весьма странные союзники! Миссис Туше находит единомышленника в лице одиозного атеиста, а наш старый друг Чарльз оказывается на стороне убийцы…

– О, да какая разница, что думает этот человек? Он же сочинитель романов!

Сама того не осознавая, она произнесла эти слова таким тоном, каким другой человек мог бы сказать: «О, да он же ребенок!»

– Знаешь что… – начал Уильям, выдержав обиженную паузу. – Я внезапно очень устал. Пожалуй, я лучше пойду наверх.

Миссис Туше испытала острое чувство вины.

– О, пожалуйста, не уходи, только не из-за меня. Ты же читал газету, а я грубо тебя прервала. Прошу, продолжай читать!

– Нет, нет, я же сочинитель романов. Политические новости мне не по зубам!

– О, Уильям, я вовсе не то имела в виду – пожалуйста, дочитай до конца!

– Да там уже и читать нечего. – Но в статье было еще кое-что, и чтение вслух для внимающей аудитории было для Уильяма искушением, которое тот не смог преодолеть. И после недолгих уговоров он опять поднял газету.

– Похоже, суд не пришел к единогласному решению. Главный судья осудил губернатора в «неопределенных выражениях», а жюри присяжных и вовсе «отказалось удовлетворить иск». Тем все и закончилось. Они согласились не соглашаться, как и подобает истинным англичанам. Как и мы поступим сегодня вечером, Элиза.

15. Еще о деле Тичборна

Плач Клары стих. Часы пробили девять. Сара вернулась в гостиную.

– Вы сейчас обсуждали главного судью? Бовилла?

Уильям нахмурился, растерянно глядя на жену.

– Фамилия судьи Кобурн.

– А кто же тогда Бовилл?

– Уильям Бовилл? Это главный судья по общегражданским искам. Совсем другая должность.

– Но он именно будет рассматривать дело Тичборна!

– Вот как! Бедняга. А кто будет главным судьей?

– И вот что еще я тебе скажу: этот твой губнатор отделался в суде легким испугом, на что бедному сэру Роджеру даже надеяться не стоит. Все заранее решено, не успев даже начаться. Помяни мое слово!

Им не оставалось ничего иного, как запомнить ее слова, произнесенные громко и на одном дыхании. Привалившись по-матросски к дверному косяку, Сара принялась ругать на чем свет стоит тайных франкмасонов, которые «засели в Олд-Бейли», и «злобных католиков», что дают взятки франкмасонам, засевшим в Олд-Бейли, и «иудейским ростовщикам», которые зарабатывают по гинее за каждую невинную душу, брошенную в Ньюгейтские застенки. Она обвиняла многих важных свидетелей Тичборна, которые заставили «заткнуть рот» в Бразилии и Новом Южном Уэльсе, когда Фанни удалось встрять в короткую паузу между потоками слов и выпалить:

– Но ты же слышала, что мистер Ортон сел на ранний корабль и уплыл из Нового Света? Чем поставил свою команду адвокатов в затруднительное положение…

– Сэр Роджер занемог! Да, я это слыхала.

– Можно подумать, что опасение быть уличенным во лжи и стало причиной его желудочного недомогания…

– Напротив, Фанни Эйнсворт! Похоже, на него дурно подействовало бразильское солнце. Но теперь ему намного лучше.

– Намного лучше. Об этом пишут все гемпширские газеты. Отец, тебе это понравится: мистер Ортон и его негр – мистер Богл! – заселились в комнаты в Арлсфорде близ Тичборн-Парка, где они дожидаются суда. Тем временем Претендент целыми днями пьет в отеле «Суон». Совершенно очевидно, что парень с Ямайки ведет себя предельно благопристойно – сидит тихо, как викарий, очаровывая окружающих благородными манерами, в то время как наш мистер Ортон напивается, набивает брюхо, тратит направо и налево остатки Фонда Тичборна и устраивает с местными кулачные потасовки, пока верный мистер Богл не уволакивает его домой. Ну не смешно ли?

Уильяма этот рассказ изрядно позабавил, и он от всей души хохотал.

– Мне этот сэр Роджер очень нравится! Он куда лучше оригинала: сразу видно, что он рожден в дворянском гнезде. И кто может в нем усомниться?

– Да, да, мистер Эйнсворт, тебе бы только посмеяться. Я убеждена, что тебе смешно. Но в детстве я видала немало лордов, в круге знакомых моей матери, если ты понимаешь, о чем я…

– Да, спасибо, миссис Эйнсворт, довольно!

– В том круге людей, которых можно встретить на определенных улицах в Сохо, если ты понимаешь, о чем я…

– МЫ ПОНИМАЕМ, О ЧЕМ ВЫ, МИССИС ЭЙНСВОРТ, А ТЕПЕРЬ, ПРОШУ ТЕБЯ…

– И какого рода забавы предпочитает любой лорд? А я тебе скажу: драться, трахаться, пить и стучать по мячу из свиной кожи. Так, а какие забавы предпочитали мой папаша, мои дядьки, мои родные и двоюродные братья? Да все то же самое. Только те, кто на самом дне, не на самом верху, умеют жить! А те, кто посередине, – странные типы, если хотите знать мое мнение. Все читают! Они чудаки – и этим все сказано!

Как только Элиза произнесла слово «трахаться», Уильям вышел из комнаты, а Элиза в глубине души была весьма впечатлена анализом новой миссис Эйнсворт, как никаким другим ее суждением или поступком, включая то, как она подметала пол или перестилала постельное белье, с тех самых пор, как впервые ее увидела.

16. Чапмен видит привидение

Во время быстрой прогулки с Уильямом и собачками – по холмистой равнине, к Рейгейтскому омнибусу, – Элиза заметила, что им навстречу по тропинке шагал джентльмен. Вокруг на многие мили не было ни души, да и погода стояла ненастная: шарфы, фалды, оборки платья и ветви так и метались под порывами ветра. Мол и Пол гонялись за кружившими в воздухе листьями, Уильям еле поспевал за ними неуклюжей рысцой, задыхаясь и постанывая. И он не заметил пристально глядевшего на него мужчину, мимо которого пробежал и кого, похоже, не узнал. Элиза шла медленнее, платье не давало ей свободы движения. И она сразу узнала мужчину.

– Мистер Чапмен! Я миссис Туше. Сколько лет прошло. Вы же Эдвард Чапмен, да? Из «Чапмен энд Холл»?

Но тот повернулся и, раскрыв рот, смотрел вслед Уильяму, скрывшемуся вместе с собачками за косогором.

– Мы много раз встречались в Кенсал-Лодже.

Чапмен повернулся к ней, явно изумленный.

– Миссис Туше! Из Кенсал-Лоджа. Ну, конечно. Старые счастливые деньки. Было живенько! Хорн и Крукшенк, Маклиз и Кенили и прочие, все за одним столом… В странном месте мы встретились! Вы здесь… на отдыхе?

Миссис Туше тактично рассказала ему про изменившиеся обстоятельства. Она увидела, что он надеялся услышать от нее определенные слова и фразы: «мы с мужем», или «я с нашими детьми», или, «я, слава богу, с внучкой». Но она могла лишь разочаровать его.

– Что ж, тут очень красивые места. Хотел бы я сам тут обосноваться. Но Лондон трудно покинуть. Хотя я ушел на покой, еще в прошлом году. Мой кузен Фредерик занял мою должность в фирме. Хотя, как я понимаю, он еще нуждается в моей помощи, или я себя в этом убеждаю.

– Несомненно, нуждается! Дела в издательстве идут хорошо, мистер Чапмен?

– Как всегда, благодаря в основном нашему старому другу Диккенсу. Еще один завсегдатай Кенсал-Лоджа! И не забудем мистера Теккерея – хотя, сказать по правде, его всегда было легко забыть… Но я… я должен спросить: этот человек, что прошел мимо меня, это Гаррисон Эйнсворт? С бакенбардами?

– Это мой кузен, да! Я живу в доме кузена. Все еще живу. Простите, что он не остановился. Он, боюсь, мало что замечает вокруг. Постоянно погружен в свои мысли. Как и многие писатели, хотя кому, как не вам, это хорошо известно, мистер Чапмен, то есть, я хочу сказать, ведь вы в своей жизни имели дело со многими писателями!

Миссис Туше поймала себя на мысли, что тараторит. Она начинала тараторить, когда была чем-то озабочена, и ничто не делало ее более озабоченной, чем подозрение, что собеседник, особенно мужчина, считает ее объектом, достойным жалости. Она еще раз обернула шарф вокруг шеи и закрыла рот с намерением больше не проронить ни слова.

– Подумать только! Гаррисон Эйнсворт…

Но миссис Туше стало предельно ясно, что мистер Чапмен на самом деле хотел сказать: «А я думал, он уже умер».