Читать книгу "Охота за древом. Стихи и переводы"

«In the old age black was not counted fair, (127)…»

 
In the old age black was not counted fair, (127)
Or if it were it bore not beauty’s name:
But now is black beauty’s successive heir,
And beauty slandered with a bastard shame,
For since each hand hath put on nature’s power,
Fairing the foul with art’s false borrowed face,
Sweet beauty hath no name no holy bower,
But is profaned, if not lives in disgrace.
Therefore my mistress’ eyes are raven black,
Her eyes so suited, and they mourners seem,
At such who not born fair no beauty lack,
Slandering creation with a false esteem,
           Yet so they mourn becoming of their woe,
           That every tongue says beauty should look so.
 

«Брюнетки не ценились в старину (127) …»

 
Брюнетки не ценились в старину (127) —
их выбирали не за красоту,
но нынче, у вульгарности в плену,
мир белизну сменил на черноту.
Горазд, кто хочет, лезть менять природу,
себе лицо искусно срисовав
с заемных образцов, вошедших в моду,
раз красота не к месту и без прав.
Но брови у возлюбленной моей
и так черней вороньего крыла.
А как к глазам подходит траур ей
по тем, кому судьба не додала!
           Фальшивой много красоты вокруг,
           но ты прекрасна, как никто, мой друг.
 

«How oft when thou, my music, music play’st, (128)…»

 
How oft when thou, my music, music play’st, (128)
Upon that blessed wood whose motion sounds
With thy sweet fingers when thou gently sway’st
The wiry concord that mine ear confounds,
Do I envy those jacks that nimble leap,
To kiss the tender inward of thy hand,
Whilst my poor lips which should that harvest reap,
At the wood’s boldness by thee blushing stand.
To be so tickled they would change their state
And situation with those dancing chips,
O’er whom thy fingers walk with gentle gait,
Making dead wood more blest than living lips,
           Since saucy jacks so happy are in this,
           Give them thy fingers, me thy lips to kiss.
 

«Когда играешь, музыка моя, (128)…»

 
Когда играешь, музыка моя, (128)
из древесины исторгая звуки,
гармонии внимая, таю я,
и глядя на порхающие руки,
завидую, что клавиш бойкий ряд
сорвет с них нагло поцелуи сам.
Мой урожай законный этот сад
даст дереву, а не моим губам.
О, если б губы совершить обмен
могли бы с этой пляшущей щепой
(которая, по сути, прах и тлен),
чтоб им достался нежный танец твой!
           Что клавиши? Черт с ними! Пальцы им
           оставь, а поцелуй – губам моим.
 

«Th’ expense of spirit in a waste of shame (129)…»

 
Th’ expense of spirit in a waste of shame (129)
Is lust in action, and till action, lust
Is perjured, murd’rous, bloody full of blame,
Savage, extreme, rude, cruel, not to trust,
Enjoyed no sooner but despised straight,
Past reason hunted, and no sooner had
Past reason hated as a swallowed bait,
On purpose laid to make the taker mad.
Mad in pursuit and in possession so,
Had, having, and in quest, to have extreme,
A bliss in proof and proved, a very woe,
Before a joy proposed behind a dream.
        All this the world well knows yet none knows well,
        To shun the heaven that leads men to this hell.
 

«Размен души на пенсы без стыда (129) …»

 
Размен души на пенсы без стыда (129) —
суть похоти, на все злодейства падкой,
поскольку ненасытна, а когда
насытится, фу, как на сердце гадко!
И к наслажденью грубому стремясь,
во лжи безумно погрязая гнусной,
потом, бесясь, мы отскребаем грязь —
сеть, что соблазна бес плетет искусно.
Платя безумьем тем, кто ей пленен,
мгновенья наслажденья дарит нам
слепая похоть, зыбкая как сон,
чтоб вылиться в ночных мечтаний срам.
           Хоть это знают все, но райских врат
           не избежать, ведущих прямо в ад.
 

«My mistress’ eyes are nothing like the sun, (130)…»

 
My mistress’ eyes are nothing like the sun, (130)
Coral is far more red, than her lips red,
If snow be white, why then her breasts are dun:
If hairs be wires, black wires grow on her head:
I have seen roses damasked, red and white,
But no such roses see I in her cheeks,
And in some perfumes is there more delight,
Than in the breath that from my mistress reeks.
I love to hear her speak, yet well I know,
That music hath a far more pleasing sound:
I grant I never saw a goddess go,
My mistress when she walks treads on the ground.
            And yet by heaven I think my love as rare,
            As any she belied with false compare.
 

«Пусть снег белей ее мышиной кожи, (130)…»

 
Пусть снег белей ее мышиной кожи, (130)
и солнца пусть глаза ее тусклей,
пусть с проволокой черной кудри схожи,
и пусть кораллы губ ее алей,
прекрасных роз дамасских полыханьем
румянцу щек ее уж не расцвесть,
благоуханней, чем ее дыханье,
на свете много ароматов есть.
И голос, мне приятный и поныне,
пусть музыкой никак не назовешь,
и я не видел, как идут богини,
но шаг ее с их поступью не схож.
            А все ж я перед ней гроша не дам
            за падких на сравненья прочих дам.
 

«Thou art as tyrannous, so as thou art, (131)…»

 
Thou art as tyrannous, so as thou art, (131)
As those whose beauties proudly make them cruel;
For well thou know’st to my dear doting heart
Thou art the fairest and most precious jewel.
Yet in good faith some say that thee behold,
Thy face hath not the power to make love groan;
To say they err, I dare not be so bold,
Although I swear it to my self alone.
And to be sure that is not false I swear,
A thousand groans but thinking on thy face,
One on another’s neck do witness bear
Thy black is fairest in my judgment’s place.
           In nothing art thou black save in thy deeds,
           And thence this slander as I think proceeds.
 

«Спесь и жестокость – свойства красоты, (131)…»

 
Спесь и жестокость – свойства красоты, (131)
и мною помыкаешь как тиран ты,
смекнув, что мне, в безумстве страсти, ты
дороже, чем чистейшие бриллианты.
Что ты лицом не так уж хороша,
чтоб так страдать, глупцы внушают мне.
Лгать, что их ложь не стоит ни гроша,
рискну я лишь с собой наедине.
Чтоб в искренность поверить ты могла
моих, в ста стонах растворенных, слов,
что не черна лицом ты, а смугла
клянусь – и в этом присягнуть готов.
           Всего-то лишь делами ты черна,
           за что на клевету обречена.
 

«Thine eyes I love, and they as pitying me, (132)…»

 
Thine eyes I love, and they as pitying me, (132)
Knowing thy heart torment me with disdain,
Have put on black, and loving mourners be,
Looking with pretty ruth upon my pain.
And truly not the morning sun of heaven
Better becomes the grey cheeks of the east,
Nor that full star that ushers in the even
Doth half that glory to the sober west
As those two mourning eyes become thy face:
O let it then as well beseem thy heart
To mourn for me since mourning doth thee grace,
And suit thy pity like in every part.
           Then will I swear beauty herself is black,
           And all they foul that thy complexion lack.
 

«Хоть сердцем ты, я знаю, не со мной, (132)…»

 
Хоть сердцем ты, я знаю, не со мной, (132)
к моей любви я вижу состраданье
в глазах с иссиня-черной глубиной
как в траурном, во вдовьем одеянье.
И, верно, солнца первые лучи
не так живят востока облик серый
и запада угрюмый лик в ночи
не красит так холодный свет Венеры,
как в траурном обличье черных глаз
твое лицо столь несравненно мило
(о, если б сердце, в траур облачась
по мне, хотя б чуть-чуть меня любило!),
            что я клянусь: быть черной красота
            должна – и к черту прочие цвета!
 

«Beshrew that heart that makes my heart to groan (133)…»

 
Beshrew that heart that makes my heart to groan (133)
For that deep wound it gives my friend and me;
Is’t not enough to torture me alone,
But slave to slavery my sweet’st friend must be?
Me from my self thy cruel eye hath taken,
And my next self thou harder hast engrossed,
Of him, my self, and thee I am forsaken,
A torment thrice three-fold thus to be crossed:
Prison my heart in thy steel bosom’s ward,
But then my friend’s heart let my poor heart bail,
Whoe’er keeps me, let my heart be his guard,
Thou canst not then use rigour in my gaol.
            And yet thou wilt, for I being pent in thee,
            Perforce am thine and all that is in me.
 

«Проклятье сердцу, рвущему сердца (133)…»

 
Проклятье сердцу, рвущему сердца (133)
мое и друга, исторгая стон
из них. Что, мало мучить без конца
меня – пусть в узах корчится и он?
Уж я не я, дурным испорчен глазом,
уж alter ego отнято мое —
его, себя, тебя лишен я разом!
Тройная казнь – как пережить ее?
Раз в камере груди твоей стальной
томлюсь я, ты скости хоть другу срок
или пусть будет охраняем мной
он, чтобы не был наш режим столь строг!
             Он – мой, но как противиться судьбе,
             раз все мое принадлежит тебе?
 

«So now I have confessed that he is thine, (134)…»

 
So now I have confessed that he is thine, (134)
And I my self am mortgaged to thy will,
My self I’ll forfeit, so that other mine,
Thou wilt restore to be my comfort still:
But thou wilt not, nor he will not be free,
For thou art covetous, and he is kind,
He learned but surety-like to write for me,
Under that bond that him as fist doth bind.
The statute of thy beauty thou wilt take,
Thou usurer that put’st forth all to use,
And sue a friend, came debtor for my sake,
So him I lose through my unkind abuse.
            Him have I lost, thou hast both him and me,
            He pays the whole, and yet am I not free.
 

«Все ясно: как и я, он твой теперь (134) …»

 
Все ясно: как и я, он твой теперь (134) —
мое второе я, тот, кем я жил.
За отпускную на него, поверь,
тебе б навек я душу заложил.
Но ты лишь посмеешься надо мной —
ты алчна, он же щедр к обоим нам:
вот, подпись под моею закладной
свою поставил. И попался сам.
Ты в рост дала мне только красоту —
он за меня отдал себя в заклад,
но долг отнять собрался по суду
процентщик, что на всем нажиться рад.
             Все – друга нет. Как я, теперь он твой.
             Я в кабале. Он в яме долговой.
 

«Whoever hath her wish, thou hast thy will, (135)…»

 
Whoever hath her wish, thou hast thy will, (135)
And «Will’ to boot, and «Will’ in over-plus,
More than enough am I that vex thee still,
To thy sweet will making addition thus.
Wilt thou whose will is large and spacious,
Not once vouchsafe to hide my will in thine?
Shall will in others seem right gracious,
And in my will no fair acceptance shine?
The sea all water, yet receives rain still,
And in abundance addeth to his store,
So thou being rich in will add to thy will
One will of mine to make thy large will more.
              Let no unkind, no fair beseechers kill,
              Think all but one, and me in that one «Will.»
 

«Желанье – воля дам, но у тебя (135)…»

 
Желанье – воля дам, но у тебя (135)
свой Вил есть (даже два, а, может, три).
Твои желанья выполнять, любя,
готов он от зари и до зари.
Вольно ж тебе иметь так много воль!
Но отчего моей не внять хоть раз?
Желанной всеми хочешь быть – изволь,
но дай совпасть желаньям лишь у нас.
Сколь полон вод бы океан ни был,
он рад вобрать и дождика струю.
Пусть каждый Вил тебе свой дарит пыл,
вбери любовь обильную мою!
             Пусть Вилов вал за мной растет втройне,
             ты их желанья воплоти во мне.
 

«If thy soul check thee that I come so near, (136)…»

 
If thy soul check thee that I come so near, (136)
Swear to thy blind soul that I was thy «Will’,
And will thy soul knows is admitted there,
Thus far for love, my love-suit sweet fulfil.
«Will’, will fulfil the treasure of thy love,
Ay, fill it full with wills, and my will one,
In things of great receipt with case we prove,
Among a number one is reckoned none.
Then in the number let me pass untold,
Though in thy store’s account I one must be,
For nothing hold me, so it please thee hold,
That nothing me, a something sweet to thee.
            Make but my name thy love, and love that still,
            And then thou lov’st me for my name is Will.
 

«Своей душе, как сослепу отпрянет, (136)…»

 
Своей душе, как сослепу отпрянет, (136)
меня увидев, ты скажи, что я —
твой Вил по доброй воле, и пусть станет
покорной волям двух душа твоя.
Чтоб удовлетворить любовный пыл
и твой, и свой – один за многих воль,
фонд данников твоих наполнит Вил
за всех. Ну, что тебе один? Как ноль
в большом числе: неразличим почти.
Хоть он один достойный в списке воль,
ты в счете хоть за ноль его сочти,
но наибольший и желанный ноль!
              И будешь ты тогда любить его —
              из списка Вилов только одного.
 

«Thou blind fool Love, what dost thou to mine eyes, (137)…»

 
Thou blind fool Love, what dost thou to mine eyes, (137)
That they behold and see not what they see?
They know what beauty is, see where it lies,
Yet what the best is, take the worst to be.
If eyes corrupt by over-partial looks,
Be anchored in the bay where all men ride,
Why of eyes’ falsehood hast thou forged hooks,
Whereto the judgment of my heart is tied?
Why should my heart think that a several plot,
Which my heart knows the wide world’s common place?
Or mine eyes seeing this, say this is not
To put fair truth upon so foul a face?
            In things right true my heart and eyes have erred,
            And to this false plague are they now transferred.
 

«Как бельмами, слепая дура – ты, (137)…»

 
Как бельмами, слепая дура – ты, (137)
любовь, глаза закрыть сумела мне?
Уродство отличить от красоты,
когда-то зрячим, им стократ трудней.
Твои глаза, от похоти мужской
сомлев – раз встала ты на тот причал,
где все стоят, – как смели якорь свой
мне в сердце бросить, чтоб слепцом я стал?
Как сердце верит в собственный надел,
в общинные угодья угодив?
И как глаза не видят темных дел,
а ноги выбирают путь, что крив?
            Глазам и сердцу страсть затмила свет,
            и от чумы любви спасенья нет.
 

«When my love swears that she is made of truth, (138)…»

 
When my love swears that she is made of truth, (138)
I do believe her, though I know she lies,
That she might think me some untutored youth,
Unlearned in the world’s false subtleties.
Thus vainly thinking that she thinks me young,
Although she knows my days are past the best,
Simply I credit her false-speaking tongue,
On both sides thus is simple truth suppressed:
But wherefore says she not she is unjust?
And wherefore say not I that I am old?
O love’s best habit is in seeming trust,
And age in love, loves not to have years told.
            Therefore I lie with her, and she with me,
            And in our faults by lies we flattered be.
 

«Когда клянется мне любовь моя, (138)…»

 
Когда клянется мне любовь моя, (138)
в том, что она – правдивость во плоти,
пусть верит в то, что олух юный я.
Я вижу ложь и верю ей – почти.
В мои-то годы видеться юнцом,
признаться, мне приятно самому!
Да, я обманут лживым языком,
а правда нам обоим ни к чему.
Влюбленный старец хочет возраст свой
скрыть, точно как изменница – свой грех,
чтоб верностью украсить показной
любви покров, хоть в нем не счесть прорех.
             Так я ей лгу, и так она лжет мне,
             и оба рады этому вполне.
 

«O call not me to justify the wrong, (139)…»

 
O call not me to justify the wrong, (139)
That thy unkindness lays upon my heart,
Wound me not with thine eye but with thy tongue,
Use power with power, and slay me not by art,
Tell me thou lov’st elsewhere; but in my sight,
Dear heart forbear to glance thine eye aside,
What need’st thou wound with cunning when thy might
Is more than my o’erpressed defence can bide?
Let me excuse thee, ah my love well knows,
Her pretty looks have been mine enemies,
And therefore from my face she turns my foes,
That they elsewhere might dart their injuries:
            Yet do not so, but since I am near slain,
            Kill me outright with looks, and rid my pain.
 

«Не делай вид, что я терпим к твоей (139)…»

 
Не делай вид, что я терпим к твоей (139)
жестокости, что душу мне гнетет.
К чему лукавство? Уж наотмашь бей,
пусть не глаза – язык меня добьет.
Скажи мне прямо: люб тебе другой,
но лицемерить брось, любовь моя.
При мне хоть глазки ты другим не строй —
перед тобой ведь беззащитен я.
На оправданье! Глазки эти мне
наносят раны, и решила ты
моим врагам за то воздать втройне,
меча в сердца их стрелы красоты.
             Мне этого не надо. Чуть живой,
             приму, как дар, удар последний твой.
 

«Be wise as thou art cruel, do not press (140)…»

 
Be wise as thou art cruel, do not press (140)
My tongue-tied patience with too much disdain:
Lest sorrow lend me words and words express,
The manner of my pity-wanting pain.
If I might teach thee wit better it were,
Though not to love, yet love to tell me so,
As testy sick men when their deaths be near,
No news but health from their physicians know.
For if I should despair I should grow mad,
And in my madness might speak ill of thee,
Now this ill-wresting world is grown so bad,
Mad slanderers by mad ears believed be.
     That I may not be so, nor thou belied,
     Bear thine eyes straight, though thy proud heart go wide.
 

«Сколь ты жестока, столь же будь мудра, (140)…»

 
Сколь ты жестока, столь же будь мудра, (140)
терпенья не испытывай презреньем,
чтоб для покуда спящего пера
разлада боль не стала пробужденьем.
Тебе ж во благо я, тебя уча,
прошу мне слать хоть ложные признанья
(и полумертвый слышать от врача
готов лишь исцеленья обещанья).
Ведь если я в отчаянье впаду
и честь твою чернить бесстыдно стану,
безумный мир любую клевету
безумную начнет мусолить рьяно.
          Чтоб твой позор не стал моей виной,
          не прячь глаза, хоть сердце не со мной.
 

«In faith I do not love thee with mine eyes, (141)…»

 
In faith I do not love thee with mine eyes, (141)
For they in thee a thousand errors note,
But ’tis my heart that loves what they despise,
Who in despite of view is pleased to dote.
Nor are mine cars with thy tongue’s tune delighted,
Nor tender feeling to base touches prone,
Nor taste, nor smell, desire to be invited
To any sensual feast with thee alone:
But my five wits, nor my five senses can
Dissuade one foolish heart from serving thee,
Who leaves unswayed the likeness of a man,
Thy proud heart’s slave and vassal wretch to be:
           Only my plague thus far I count my gain,
           That she that makes me sin, awards me pain.
 

«Нет, не глазами я люблю тебя (141) …»

 
Нет, не глазами я люблю тебя (141) —
они в тебе изъянов видят тьму —
а сердцем, что боготворит, любя,
все, что противно взгляду моему;
не кожей – гадки мне твои касанья —
и не ушами – твой язык так груб!
Не радуешь ни вкус, ни обонянье,
и пресный плоти пир с тобой не люб.
Но ни пять чувств, ни пять ума даров
над глупым сердцем не имеют власть.
Тень жалкая мужчины, я готов
к твоим ногам, как верный раб, припасть.
         Чума любви мила чертой одной —
         плачу за грех той, что ему виной.
 

«Two loves I have of comfort and despair, (144)…»

 
Two loves I have of comfort and despair, (144)
Which like two spirits do suggest me still,
The better angel is a man right fair:
The worser spirit a woman coloured ill.
To win me soon to hell my female evil,
Tempteth my better angel from my side,
And would corrupt my saint to be a devil:
Wooing his purity with her foul pride.
And whether that my angel be turned fiend,
Suspect I may, yet not directly tell,
But being both from me both to each friend,
I guess one angel in another’s hell.
          Yet this shall I ne’er know but live in doubt,
          Till my bad angel fire my good one out.
 

«Две страсти, две любви есть у меня (144) …»

 
Две страсти, две любви есть у меня (144) —
мучение мое и утешенье:
он – светлый ангел, воплощенье дня,
она – злой демон, ночи воплощенье.
Чтоб в гроб она меня скорей свела,
переманить его к себе ей надо,
а ей неймется сделать духа зла
из ангела, врата разверзнув ада.
Свершилось ли, пока не знаю я,
паденья непотребное деянье —
ведь за моей спиной они – друзья,
и, о, как манит адское зиянье!
           Я не узнаю, одолел ли бес,
           пока и ангел ей не надоест.
 

«Those lips that Love’s own hand did make, (145)…»

 
Those lips that Love’s own hand did make, (145)
Breathed forth the sound that said «I hate’,
To me that languished for her sake:
But when she saw my woeful state,
Straight in her heart did mercy come,
Chiding that tongue that ever sweet,
Was used in giving gentle doom:
And taught it thus anew to greet:
«I hate’ she altered with an end,
That followed it as gentle day,
Doth follow night who like a fiend
From heaven to hell is flown away.
            «I hate’, from hate away she threw,
            And saved my life saying «not you’.
 

«С губ, что Венерой созданы (145)…»

 
С губ, что Венерой созданы (145)
самой, сорвалось «ненавижу»,
хоть, право, я иной вины,
кроме любви своей, не вижу.
Но встретив взгляд мой скорбный, вмиг
она на милость гнев сменила
и прикусила свой язык
(которым прежде мне сулила
блаженство), чтоб сменилась днем
ночь, улетучившись, как бес,
уместным словом, что огнем,
в ад низвергаемый с небес,
            и жизнь мне, чуть не загубя,
            спасла, добавив: «не тебя».