Читать книгу "Охота за древом. Стихи и переводы"

«Poor soul the centre of my sinful earth, (146)…»

 
Poor soul the centre of my sinful earth, (146)
My sinful earth these rebel powers array,
Why dost thou pine within and suffer dearth
Painting thy outward walls so costly gay?
Why so large cost having so short a lease,
Dost thou upon thy fading mansion spend?
Shall worms inheritors of this excess
Eat up thy charge? is this thy body’s end?
Then soul live thou upon thy servant’s loss,
And let that pine to aggravate thy store;
Buy terms divine in selling hours of dross;
Within be fed, without be rich no more,
             So shall thou feed on death, that feeds on men,
             And death once dead, there’s no more dying then.
 

«Душа, планеты грешной средостенье, (146)…»

 
Душа, планеты грешной средостенье, (146)
обложенная тьмой враждебных сил:
зачем ты терпишь, бедная, лишенья
и на убранство зданья тратишь пыл?
Аренды зная краткие пределы,
ты строишь на песке свой дом земной.
Чтоб черви догнивающее тело
сожрали – платишь ты такой ценой?
Ведь плоть дана нам духу в услуженье —
пусть чахнет плоть, за счет нее расти!
Продай за вечность суеты мгновенья,
души, не тела, прибыль в рост пусти.
             Пожри же смерть – ту, что людьми питалась,
             и смерть умрет, чтоб только жизнь осталась.
 

«My love is as a fever longing still, (147)…»

 
My love is as a fever longing still, (147)
For that which longer nurseth the disease,
Feeding on that which doth preserve the ill,
Th’ uncertain sickly appetite to please:
My reason the physician to my love,
Angry that his prescriptions are not kept
Hath left me, and I desperate now approve,
Desire is death, which physic did except.
Past cure I am, now reason is past care,
And frantic-mad with evermore unrest,
My thoughts and my discourse as mad men’s are,
At random from the truth vainly expressed.
         For I have sworn thee fair, and thought thee bright,
         Who art as black as hell, as dark as night.
 

«Любовь моя – снедающий недуг. (147)…»

 
Любовь моя – снедающий недуг. (147)
А чтоб совсем невмоготу мне стало,
питаясь от болезнетворных мук,
еще растет он, но ему все мало.
Мой лекарь – разум отказал мне, злясь,
что снадобий его не принимаю.
И что меня прикончит эта страсть,
ума лишив, я ясно понимаю.
Я без ума не в силах уберечь
сознанье от безумья и распада.
Бессвязны мысли, путается речь —
все это за любовь к тебе расплата.
           Я клялся, что светла ты и верна,
           а ты темна, как ночь – как ад, черна.
 

«O me! what eyes hath love put in my head, (148)…»

 
O me! what eyes hath love put in my head, (148)
Which have no correspondence with true sight,
Or if they have, where is my judgment fled,
That censures falsely what they see aright?
If that be fair whereon my false eyes dote,
What means the world to say it is not so?
If it be not, then love doth well denote,
Love’s eye is not so true as all men’s: no,
How can it? O how can love’s eye be true,
That is so vexed with watching and with tears?
No marvel then though I mistake my view,
The sun it self sees not, till heaven clears.
          O cunning love, with tears thou keep’st me blind,
          Lest eyes well-seeing thy foul faults should find.
 

«Что сделала с моею головой (148)…»

 
Что сделала с моею головой (148)
любовь? Глаз видит, да не то, что есть,
а если то, то здравый смысл свой
куда я дел? За страсть мне это месть.
А если в ней узрел я красоту,
с чего тогда ржет надо мной весь свет?
А если вижу я не то, не ту,
в глазах, слепых от страсти, проку нет.
Чему же удивляться тут? Хоть вой,
раз глаз мне застят ревность и тоска.
Ведь даже солнце лик не кажет свой,
пока не разойдутся облака.
            Слезой мне застит взор любовь, что зла,
            чтоб я не знал, как злы ее дела.
 

«Canst thou O cruel, say I love thee not, (149)…»

 
Canst thou O cruel, say I love thee not, (149)
When I against my self with thee partake?
Do I not think on thee when I forgot
Am of my self, all-tyrant, for thy sake?
Who hateth thee that I do call my friend,
On whom frown’st thou that I do fawn upon,
Nay if thou lour’st on me do I not spend
Revenge upon my self with present moan?
What merit do I in my self respect,
That is so proud thy service to despise,
When all my best doth worship thy defect,
Commanded by the motion of thine eyes?
             But love hate on for now I know thy mind,
             Those that can see thou lov’st, and I am blind.
 

«Сказала зло: не любишь ты меня! (149)…»

 
Сказала зло: не любишь ты меня! (149)
Как, не любя, я б мог, презревши совесть,
быть за тебя во всем, себя кляня,
со всеми, кто клянет тебя, рассорясь?
С кем, кто тебя не терпит, я дружу?
Льщу ли я тем, к кому ты нетерпима?
И не тебя виню, себя сужу,
когда глядишь не на меня, а мимо.
И разве я достоинства свои
ценю не ниже, чем твои изъяны?
Я – раб. Что хочешь, из меня крои,
моя любовь, мучитель мой желанный.
              Ты любишь тех, кто видит твою суть.
              А я – слепой. Ко мне жестокой будь.
 

«O from what power hast thou this powerful might, (150)…»

 
O from what power hast thou this powerful might, (150)
With insufficiency my heart to sway,
To make me give the lie to my true sight,
And swear that brightness doth not grace the day?
Whence hast thou this becoming of things ill,
That in the very refuse of thy deeds,
There is such strength and warrantise of skill,
That in my mind thy worst all best exceeds?
Who taught thee how to make me love thee more,
The more I hear and see just cause of hate?
O though I love what others do abhor,
With others thou shouldst not abhor my state.
             If thy unworthiness raised love in me,
             More worthy I to be beloved of thee.
 

«Какою высшей силой власть дана (150)…»

 
Какою высшей силой власть дана (150)
тебе, что мне велит твои изъяны
хвалить и ночь не отличать от дня,
и в истинном подозревать обманы?
Как мог твоей искусной ворожбе
и дару убеждать я, сердцем млея,
поддаться так, что худшее в тебе
мне лучшего в других в сто раз милее?
Кто научил тебя любовь внушать
к тому, что осуждения достойно?
Но ты хоть смой презрения печать
с меня – мне от других его довольно.
            То, что люблю тебя я, не ценя,
            должна ценить ты – и любить меня
 

«Love is too young to know what conscience is, (151)…»

 
Love is too young to know what conscience is, (151)
Yet who knows not conscience is born of love?
Then gentle cheater urge not my amiss,
Lest guilty of my faults thy sweet self prove.
For thou betraying me, I do betray
My nobler part to my gross body’s treason,
My soul doth tell my body that he may,
Triumph in love, flesh stays no farther reason,
But rising at thy name doth point out thee,
As his triumphant prize, proud of this pride,
He is contented thy poor drudge to be,
To stand in thy affairs, fall by thy side.
              No want of conscience hold it that I call,
              Her love, for whose dear love I rise and fall.
 

«Любви неведом стыд, пока юна, (151)…»

 
Любви неведом стыд, пока юна, (151)
хоть с возрастом она его плодит.
Но не тверди лукаво, что вина
моя, а не твоя внушает стыд.
Ты изменяешь мне, а я – себе,
сдавая душу низменному телу,
чей авангард, во внутренней борьбе
возобладав, вмиг приступает к делу
и, в стойку встав при имени твоем,
стрелять в мишень заветную готов,
и, гордый тем, что одолел подъем,
прилечь в ногах последним из рабов.
            Я не стыжусь любви трофеем звать
            то, для чего готов я пасть и встать.
 

«In loving thee thou know’st I am forsworn (152)…»

 
In loving thee thou know’st I am forsworn (152),
But thou art twice forsworn to me love swearing,
In act thy bed-vow broke and new faith torn,
In vowing new hate after new love bearing:
But why of two oaths’ breach do I accuse thee,
When I break twenty? I am perjured most,
For all my vows are oaths but to misuse thee:
And all my honest faith in thee is lost.
For I have sworn deep oaths of thy deep kindness:
Oaths of thy love, thy truth, thy constancy,
And to enlighten thee gave eyes to blindness,
Or made them swear against the thing they see.
              For I have sworn thee fair: more perjured I,
              To swear against the truth so foul a be.
 

«Клянясь в любви ко мне, ты дважды лжешь, (152)…»

 
Клянясь в любви ко мне, ты дважды лжешь, (152)
мне изменив и изменив другому —
лишь ненависть другую эта ложь
родит, раз новой страстью ты влекома.
Но мне ль во лжи двойной винить тебя?
Я сам обеты нарушал без меры,
раз клялся твоим именем, любя,
когда давно тебе уж нету веры.
Что любишь, клятвы страшные давал,
что ты верна мне, приносил обеты —
на ложь твою глаза я закрывал,
чтоб видеть то, чего в помине нету.
                Я клялся, что добра ты и светла,
                чтоб жалкой ложью правду сжечь дотла.
 

«The little Love-god lying once asleep, (154)…»

 
The little Love-god lying once asleep, (154)
Laid by his side his heart-inflaming brand,
Whilst many nymphs that vowed chaste life to keep,
Came tripping by, but in her maiden hand,
The fairest votary took up that fire,
Which many legions of true hearts had warmed,
And so the general of hot desire,
Was sleeping by a virgin hand disarmed.
This brand she quenched in a cool well by,
Which from Love’s fire took heat perpetual,
Growing a bath and healthful remedy,
For men discased, but I my mistress’ thrall,
           Came there for cure and this by that I prove,
           Love’s fire heats water, water cools not love.
 

«Амур раз спал, свой факел, что сердец (154)…»

 
Амур раз спал, свой факел, что сердец (154)
воспламеняет жар, зажав в руке,
а стайка нимф, невинности венец
носящих гордо, шла невдалеке.
Прелестнейшая из невинных жен
схватила факел девственной рукой,
и маршал страсти жезла был лишен,
что стольких поднимал в любовный бой.
Когда ж был факел погружен в ручей,
вода, вскипев, целебной стала вмиг.
Я, раб любви к тебе, бежав врачей,
там ванны брал, но лишь урок постиг:
             Любовь, шутя, растопит глыбу льда,
             но страсть не в силах погасить вода!
 

Переводы с неварского и непальского6363
  Переведено с английских подстрочников, сделанных для меня авторами и Шрестхой Вишну Маном в 1967 г. в Катманду, где я прожил три месяца из года, в течение которого работал переводчиком на строительстве дороги в тераях – джунглях южного Непала.


[Закрыть]

Будда Саями
Ищу мать

 
Женщина: это всего лишь долг твой – дать ребенку родиться.
О, слепцы, не понявшие истинных тягот Земли!
Вам, которые в узкий мирок свой ушли,
я говорю: вам нечем гордиться.
В материнских объятьях дитя – как вода в колодце,
но, чем глубже пропасть колодца, тем она уже
и тем дальше от мира, который бушует снаружи,
а в глубокой воде отраженье одно остается.
Сердце матери – пропасть колодца.
Если это не так, то откуда взялось слово «мачеха» – страшное слово?
Почему мать своего дитя – мачеха для другого?
И почему отвратительно так слово «мачеха» – страшное слово?
Когда взгляд одного существа засияет во взгляде другого,
когда крик души одного отзовется в душе другого —
молоком корыстной любви материнская грудь полна.
 
 
Так рождается замкнутой крови круг.
Так родилась Кот Парба6464
  Кот Парба – наиболее одиозный эпизод в новейшей истории Непала. В середине 20 века будущий основатель деспотической династии Рана Джанг Бахадур созвал своих политических оппонентов на площадь Кот в Катманду, куда по традиции запрещалось входить с оружием, и устроил там резню, после которой и пришел к власти.


[Закрыть].
Так может родиться последняя мировая война.
В Бхугол-парке Шанкара6565
  Шанкара – один из индуистских богов, изображение которого находится в Бхугол-парке в Катманду.


[Закрыть]– молчаливый свидетель тех дней,
когда женщин тащили за волосы в сумрак аллей,
а идущие мимо становились как статуи немы,
и, равнодушны к чужим матерям, каменели
их глаза, живые глаза людей.
Так как могу я забыть, что все это вскормлено молоком материнской корыстной любви?
Как могу я сказать, что вскормила меня моя мать?
Когда вскормила она только сгусток крови своей.
Кто на этой Земле приласкать способен чужих детей?
И грудью своей накормить, и родными назвать?
Я сегодня ищу среди множества лже-матерей
одну настоящую мать.
 

Шамсундар Соендзу
Неоконченная повесть о зиме

 
Зорко
клюю Настоящего зерна
день за днем.
Я утверждаю, что истина —
это всего лишь логика.
В этой часовой мастерской, где Настоящее
разобрано на части,
где в нем,
как в осколках разбитого зеркала,
отражаются судьбы людей,
меня душит апатия.
Я обречен жить без солнца,
ран на теле моем не счесть.
Диогены по принуждению
расставили бочки лачуг
в моем сердце.
Бесцельно плывя по реке горестей и забот,
я стал равнодушен
к высоким словам на древних пальмовых листьях
и к лучам надежды, пробивающимся сквозь туман
этих городов,
их жутких улиц и переулков.
 
 
Этот блеклый цвет неба – бесплоден.
Тучи – не в силах нести в себе дождь.
Ты можешь стереть весь этот хаос линий,
но тщетно
Искать здесь гармонии красок.
Но хватит воспоминаний —
Ведь я дорожу своей шкурой,
а память – опасная штука,
хорошая память – это почти преступление.
Безвозвратно потерян выход
из лабиринта Времени
непонимающими его.
Солнце еще не взошло,
дождь не выпал,
и, насколько хватает глаз,
печально плывут берега
и как будто уходят в себя – бесконечные желтые линии,
ползущие в тусклых зрачках людей
как безголовые духи звуков,
заселяющие каждый разрушенный дом,
и бледные лица стариков и детей, дрожащих от стужи,
подобны лицам девушек,
напуганных конским ржаньем.
 
 
Итак, давайте же сменим
естественность на притворство
и красоту на уродство.
Смерть может за нами прийти
в любой дом и в любой момент.
Зерно разрастается в заданном почвой пределе.
Небо, сойдясь с землей,
образует замкнутый круг.
Эй, садовник!
Подойди и медленно слушай меня.
Не сей здесь семян,
ибо эта земля бесплодна.
Ибо это – зима,
солнце еще не взошло,
дождь не выпал
и, насколько хватает глаз,
печально стоят берега.
 

Пурна Бахадур Байдия

 
Как увижу ноги свои,
вспоминаю,
что до цели еще далеко,
что путь мой долог.
Как увижу закрытую дверь,
сжимается сердце:
понимаю – надо идти,
когда-то толкнуть эту дверь
и выйти в сутолоку улиц, где выставлено напоказ
тщеславие нищих циновок.
Улица создана для встреч.
Без улицы мы разучились бы узнавать друг друга.
Я замкнут в себе,
А за дверью – мир нараспашку
Невыносимо сидеть взаперти.
Никак не найду покоя.
Я хочу в лицах толпы увидеть свое лицо,
Хочу найти свое «я»,
ибо мое лицо выставлено в витринах улиц
и где-то там затерялась моя судьба,
и моя жизнь уже просочилась из дома и течет
в переулках познания.
Что такое комната, где ты живешь?
 
 
Это лишь маленький репетиционный зал.
Мой путь начинается по ту сторону двери.
Потому-то мое лицо – где-то на улицах,
а лица других – во мне.
Так разве я не должен идти?
Пусть оборвется мой путь,
Пусть никто не станет убеждать меня, что этого не случится,
Никто в этой вечно спешащей толпе, занятой только собой,
Пусть – ведь может в машине сломаться один незаметный винтик?
Ведь может тихо погаснуть один
Из уличных фонарей?
 

Нир Викрам Пьяси
К…

 
Близко так вижу тебя – разглядеть тебя не могу.
Ясно так представляю тебя – описать тебя не могу.
Так во всем понимаю тебя – объяснить тебя не могу.
Так во мне ты растворена – ощутить тебя не могу.
Так ты в сердце моем слышна – воспеть тебя не могу.
В ста рожденьях и воплощеньях я любовь твою сберегу.
Ты – на сердце печать творенья, что вовек стереть не могу.
Образ твой вылит из слез – выплакать тебя не могу.
Ты – сиянье небес надо мной. Достать до тебя не могу.
 

Гопал Паре
Молния

 
Молния!
Вмиг исчезаешь ты.
Как жизнь прожить успеваешь ты?
На мгновенье на свет родясь,
Все взоры мира ты пускаешь в пляс.
Телом – силы и света заряд,
ты вся – один мимолетный взгляд.
Но счастье – жизнь так прожить суметь,
чтоб цели достигнуть
и умереть.
Молния,
вот слов моих суть:
перед человеком – похожий путь.
Только стало не хватать нам страсти…
Поделись огнем,
хотя б отчасти.
 

Лакшми Прасад Девкота
Вопросы и ответы

 
О, чем прекрасен так амрит6666
  Амрит, амрита («бессмертный» на санскрите) – в индуистской мифологии напиток богов, делающий их бессмертными.


[Закрыть], богов отрада?
Работай честно, будет хлеб твой так же сладок.
В чем счастье? Ждем его всегда и ищем где-то…
Все, чем богат, другим отдай – все счастье в этом.
 
 
В каких краях искать душевного покоя?
Под древа мудрости раскидистой листвою.
Где веры храм, войдя в который, видишь Бога?
Светло плывущее в нирвану сердце йога.
 
 
Чтобы тайный смысл постичь жизни незнакомой,
что читать? куда идти? и к гуру какому?
В приоткрытом сердце розы мудрость расцветает;
в сад иди, где жизнь свое сердце раскрывает.
 
 
Что может человек? Все против нас на свете.
Взгляни на звезды в небе – сердце пусть ответит.
В чем смысл жизни? В чистой совести и поте.
Какую цель избрать? Луну обнять в полете.
 

Ромеш Чандра Маду

 
Голубиные перья в крови разметаны по земле.
По ночам мы терзаем его когтистой кошачьей лапой,
а днем держим его взаперти в темнице запертой клетки.
И вот – мы убили его без злого умысла —
голубя, с которым мой младший брат играл весь этот день.
В голубиных перьях мы убиваем себя
и корчимся в предсмертных судорогах на окровавленных перьях,
разметанных в наших душах.
Мы потеряли волю к жизни,
это мы пускаем голубя в небо,
и мы же его убиваем.
Мир стал таким, что голубь должен сам искать спасенье,
а мы вынюхиваем свое в одиночку как дикие звери.
Голубь, которого мы убили собственными руками, – в нас,
а мы продолжаем жить как мертвецы.
В кошмарных снах Леди Макбет мы исповедуем свои грехи и умираем,
и покупаем ружья для наших детей,
ружья – чтоб убивать или быть убитыми.
Наших детей мы вводим на пепелища наших сердец.
Мы закручиваем их в узел психологических комплексов,
мы, их отцы, которым они должны наследовать,
мы покупаем им ружья.
Мы, пытающиеся выжить любой ценой,
разметаны по земле
как эти голубиные перья в крови.
 
 
…И вот днем мы держим его взаперти
и убиваем его по ночам.
Мы заблудились в голубиных
забрызганных кровью перьях.
В голубиных окровавленных перьях
мы потеряли себя.
 

Дурга Лал Шрестха
Сегодня я тоже пришел сюда…

 
Сегодня я тоже пришел сюда,
чтобы до вас донести свою боль.
Не знаю, услышите ли вы ее голос.
Видите это горящее небо?
Так горит мое сердце.
Слова застревают в горле – читайте в моих глазах
отраженный пламень души.
Даже камень, когда его бьют, взвевает искры.
Вот и я бегу к вам, люди,
ибо плач моей Родины
вздувает мне жаркие вены,
и, чтоб меня разбудить,
маки цветут багрянцем.
Идемте исцеляться от ран
К счастливым селам грядущего!
Я пришел, чтоб собрать вас.
 

Вольные переводы

с английского

Неизвестный (мне) автор6767
  оригинал у меня не сохранился.


[Закрыть]

 
Скитальцы по краям чужим,
вы помните: как облака
плывет и тает словно дым
по дальней родине тоска?
 
 
Пусть солнце жарче в той стране
и зеленее берега,
но все щемяще, все сильней
по дальней родине тоска.
 

Thomas Moore / Томас Мур (1779 – 1852)

 
OFT, in the stilly night,
Ere slumber’s chain has bound me,
Fond Memory brings the light
Of other days around me:
The smiles, the tears
Of boyhood’s years,
The words of love then spoken;
The eyes that shone,
Now dimm’d and gone,
The cheerful hearts now broken!
Thus, in the stilly night,
Ere slumber’s chain has bound me,
Sad Memory brings the light
Of other days around me.
When I remember all
The friends, so link’d together,
I’ve seen around me fall
Like leaves in wintry weather,
I feel like one
Who treads alone
Some banquet-hall deserted,
Whose lights are fled,
Thus, in the stilly night,
Ere slumber’s chain has bound me.
Sad Memory brings the light
Of other days around me.
Whose garlands dead,
And all but he departed!
 

Thomas Moore / Томас Мур (1779 – 1852)

 
Когда погружена
душа моя в молчанье,
ко мне по волнам сна
плывут воспоминанья…
улыбок, слез,
ребячьих грез,
признаний вереница…
свет этих глаз
давно погас,
он только смутно снится.
Давно погружена
душа моя в молчанье.
Ко мне по волнам сна
плывут воспоминанья.
Плывут издалека
друзей счастливых лица…
Так ветер носит листья,
когда зима близка.
Я словно опоздал на бал.
Давно окончен вечер…
Уж все уйдут,
а я все жду,
пока истают свечи.
И вновь погружена
душа моя в молчанье.
Ко мне по волнам сна
плывут воспоминанья.
 

Ellen de Young Key / Эллен де Янг Кей

 
Толпа зевак, что мимо прет,
тебя вовеки не поймет.
И, право, где уж им связать
коня реки и Нила гладь,
твой луг, стремительный и яркий,
с той мрачной ямой в зоопарке,
где чавкает потомок твой
под облупившейся стеной.
Никто не видел из людей
подводной грации твоей,
когда, о, Нила гордый бог,
ты в тайной отмели прилег,
меж ароматных трав пасясь.
Им представляется лишь грязь,
солома, скользкий скат цемента
и кислый запах экскремента.
Средь гомона и суеты
им не узнать, как легок ты,
для них бессмыслица и вздор,
что не короста, а убор
из листьев, лепестков, стеблей
когда-то шел к спине твоей.
Бегущим мимо входа нет
на мост в четыре тыщи лет.
Но египтянин юный все же
когда-то видел в день погожий,
как под вскипающей волной
в лазурь уходит конь речной,
попавший в лотос как в капкан.
Мы, что взираем свысока
на тварь простую, на детей
природы, мы, что в суете
раздутой, мелочной игры
живем, – настолько ль мы мудры
и совершенны, чтоб на миг
зверька, травинку и родник
в безмерной простоте создать
и жизнь как дар любви им дать?
 
 
Свершеньям нашим ли сравниться
с тем трепетом, что вечность длится?
 

Donald Hall / Дональд Холл (род. в 1928)

 
За родину спустил курок я в друга,
изменник пал с пробитой головой,
и в честь меня гремел на всю округу
оркестр школьный струнно-духовой.
 
 
Стреляя в друга, был я весь – решимость
и тяжкий долг исполнить был готов,
разумною признав необходимость
предотвратить брожение умов.
 
 
Тогда не усомнился я ни разу
в своем призваньи, горьком, но святом.
Я видел в государстве высший разум —
идею блага, как учил Платон.
Умолк оркестр. Понуро шел я к тем,
кто оказал мне высшее доверье.
Нашел тот номер. Дом был пуст и нем,
и наглухо забиты были двери.
 
 
Искал я верный адрес, но куда там!
Я исхудал и потерял покой.
Меня гоняли по секретариатам.
Все бестолку. И я махнул рукой.
 
 
Как будет не хватать тебя, ах, Фред,
друзьям, мальчишкам – ты был их кумиром.
Я понял – поздно – государства нет.
А есть любовь. Ей должно править миром.