Читать книгу "Охота за древом. Стихи и переводы"

 
He fought like those Who’ve nought to lose (759) —
Bestowed Himself to Balls
As One who for a further Life
Had not a further Use —
 
 
Invited Death – with bold attempt —
But Death was Coy of Him
As Other Men, were Coy of Death —
To Him – to live – was Doom —
 
 
His Comrades, shifted like the Flakes
When Gusts reverse the Snow —
But He – was left alive Because
Of Greediness to die —
 

1863

 
From Blank to Blank (761) —
A Threadless Way
I pushed Mechanic feet —
To stop – or perish – or advance —
Alike indifferent —
If end I gained
It ends beyond
Indefinite disclosed —
I shut my eyes – and groped as well
«Twas lighter – to be Blind —
 

1863

 
В бою, как бес, он в пекло лез 759) —
казалось, что ему
плевать на будущую жизнь
и эта ни к чему.
 
 
Страшимся смерти мы, а он
считал, что жизнь страшна,
и смерть бежала от него,
как черт от ладана.
 
 
Как гонит хлопья вкось пурга,
косила смерть войска.
Один он выжил – оттого,
что сам ее искал.
 

 
От пустоты одной (761)
к другой
я шла, как автомат,
не зная: лучше умереть —
встать – сделать шаг вперед.
Глаза закрыла – если есть
там что-то за чертой,
надежней это встретить так:
на ощупь и слепой.
 

 
The Birds begun at Four o’clock (783) —
Their period for Dawn —
A Music numerous as space —
But neighboring as Noon —
 
 
I could not count their Force —
Their Voices did expend
As Brook by Brook bestows itself
To multiply the pond.
 
 
Their Witnesses were not —
Except occasional man —
In homely industry arrayed —
To overtake the Morn —
 
 
Nor was it for applause —
That I could ascertain —
But independent Ecstasy
Of Deity and Men —
 
 
By Six, the Flood had done —
No Tumult there had been
Of Dressing, or Departure —
And yet the Band was gone —
 
 
The Sun engrossed the East —
The Day controlled the World —
The Miracle that introduced
Forgotten, as fulfilled.
 

1863

 
В четыре грянул птичий гам (783)
прелюдией зари,
искрясь, как свет, разливом гамм,
безбрежным, как миры.
 
 
Мне птиц армад не сосчитать,
понять, где голос чей
вольется в хор, как ручейки
вливаются в ручей.
 
 
Из слушателей – я,
да несколько трудяг
в саду возились, ранний час
использовать придя.
 
 
Оваций не сорвав,
спектакль вызвать смог
меж Богом и людьми
любовный диалог.
 
 
В шесть кончился концерт,
и занавес упал.
Без бисов и хлопков
Оркестр спать ушел.
 
 
Восход залил восток,
и день вступил в права
над миром. Чудо отошло,
произойдя едва.
 

 
This quiet Dust was Gentlemen and Ladies (813)
And Lads and Girls —
Was laughter and ability and Sighing
And Frocks and Curls.
 
 
This Passive Place a Summer’s nimble mansion
Where Bloom and Bees
Exists an Oriental Circuit
Then cease, like these —
 

1864

 
This Сonsciousness that is aware (822)
Of Neighbors and the Sun
Will be the one aware of Death
And that itself alone
 
 
Is traversing the interval
Experience between
And most profound experiment
Appointed upon Men —
 
 
How adequate unto itself
Its properties shall be
Itself unto itself and none
Shall make discovery.
 
 
Adventure most unto itself
The Soul condemned to be —
Attended by a single Hound
Its own identity.
 

1864

 
Сей мирный прах был женами, мужами, (813)
был детворой
с талантами, в кудрях, нарядах, в смехе,
в слезах порой.
 
 
Пир пчел, цветов в воздушных замках лета
кипит вокруг.
Они завянут и затихнут тоже —
замкнется круг.
 

 
Сознанье пробудилось: вот (822)
родители, вот свет.
Потом узнает: дальше – смерть
и в одиночестве
 
 
пройти придется этот путь,
а также пережить
эксперимент, что, не спросясь,
над нами ставит жизнь,
 
 
вариться в собственном соку,
сама себе равна,
так ничего и не поняв,
поскольку век одна.
 
 
К охоте на саму себя
душа присуждена
с самосознаньем – верным псом —
идет на лов она.
 

 
The Only News I know (827)
Is Bulletins all Day
From Immortality.
 
 
The Only Shows I see —
Tomorrow and Today —
Perchance Eternity —
 
 
The Only One I meet
Is God – The only Street —
Existence – This traversed
 
 
If Other News there be —
Or Admirabler Show —
I’ll tell it You —
 

1864

 
To my quick ear the Leaves – conferred (891) —
The Bushes – they were Bells —
I could not find a Privacy
From Nature’s sentinels —
In Cave if I presumed to hide,
The Walls – began to tell —
Creation seemed a mighty Crack —
To make me visible —
 

1864

 
Из свежих новостей (827) —
тех, что читаю я,
все из бессмертия.
 
 
Из зрелищ, что смотрю
я каждый день почти,
все лишь из вечности.
 
 
Брожу ли по любой
из жизненных дорог,
навстречу – Бог.
 
 
А если посвежей
что отыщу —
вам сообщу.
 

 
Мне каждый лист секрет свой слал, (891)
в набат бил куст любой —
дозор природы не давал
побыть с самой собой.
 
 
Сбегу в пещеры – голос стен
настигнет беглеца.
Весь мир – зияющий разлом,
чтоб мне не спрятаться.
 

 
I felt a Cleaving in my Mind (937) —
As if my Brain had split —
I tried to match it – Seam by Seam —
But could not make them fit.
 
 
The thought behind, I strove to join
Unto the thought before —
But Sequence ravelled out of Sound
Like Balls – upon a Floor.
 

1864

 
Death is a Dialog between (976)
The Spirit and the Dust.
«Dissolve,» says Death – The Spirit «Sir
I have another Trust» —
Death doubts it – Argues from the Ground —
The Spirit turns away,
Just laying off for evidence
An Overcoat of Clay.
 

1864

 
Душа распалась пополам (937) —
как бы разрыв в мозгу.
Кладу стежок, кладу другой —
приладить не могу.
 
 
Мысль, что вперед бежит, хочу
я с задней мыслью сшить,
но сыплет бусины на пол
оборванная нить.
 

 
Уход из жизни – диалог, (976)
где спорят плоть и дух.
Сгинь! – смерть кричит. А дух в ответ:
я к вашей правде глух.
Смерть молвит: я – конец всему,
могильщик и палач!
А дух уходит, сбросив с плеч
из праха сшитый плащ.
 

 
Crumbling is not an Instant’s Act (997)
A fundamental pause;
Dilapidation’s processes
Are organized Decays.
 
 
«Tis first a Cobweb on the Soul
A Cuticle of Dust
A Borer in the Axis
An Elemental Rust —
 
 
Ruin is formal – Devil’s work
Consecutive and slow —
Fail in an instant, no man did
Slipping – is Crash’s law.
 

1865

 
My Cocoon tightens – Colors tease (1099) —
I’m feeling for the Air —
A dim capacity for Wings
Degrades the Dress I wear —
 
 
A power of Butterfly must be —
The Aptitude to fly
Meadows of Majesty implies
And easy Sweeps of Sky —
 
 
So I must baffle at the Hint
And cipher at the Sign
And make much blunder, if at last
I take the clew divine —
 

1866

 
Распад – не единичный акт, (997)
системный кризис он.
Развал строенья предрешен
и структурирован.
 
 
Каркас сначала тронет ржа —
одно звено в цепи —
и сеть паук начнет плести,
душа покуда спит.
 
 
Паденье – медленный процесс
(план дьявольский умен).
За так не подпадешь под пресс —
под тления закон.
 

 
Мне тесен кокон, тускл цвет, (1099)
мне нужен воздух, свет,
зародыш крылышек моих
покров мой ветхий рвет.
 
 
Мощь хрупких бабочкиных крыл —
порыв к полету сам:
от тяготенья луговин
взлет легкий к небесам.
 
 
Я этот код должна взломать —
прочесть, понять намек,
чтоб хоть к исходу размотать
божественный клубок.
 

 
The last Night that She lived (1100)
It was a Common Night
Except the Dying – this to Us
Made Nature different
 
 
We noticed smallest things —
Things overlooked before
By this great light upon our Minds
Italicized – as «twere.
 
 
As We went out and in
Between Her final Room
And Rooms were Those to be alive
Tomorrow were, a Blame
 
 
That Others could exist
While She must finish quite
A Jealousy for Her arose
So nearly infinite —
 
 
We waited while She passed —
It was a narrow time —
Too jostled were Our Souls to speak
At length the notice came.
 
 
She mentioned, and forgot —
Then lightly as a Reed
Bent to the Water, struggled scarce —
Consented, and was dead —
 
 
And We – We placed the Hair —
And drew the Head erect —
And then an awful leisure was
Belief to regulate —
 

1866

 
Была та ночь как ночь (1100) —
последняя ее,
всем, кроме смерти. А для нас —
другое бытие.
 
 
Все мелочи, нюанс,
что незаметен был,
в том резком свете в души нам
курсивом в тексте бил.
 
 
Вот комната ее
последняя, а там
те комнаты, где жить живым
как бы виновным – нам.
 
 
Что без нее нам быть —
в том даже не печаль,
скорее зависть в нас жила
к ней, уходящей вдаль.
 
 
Стояла тишина.
Душа в нас замерла.
Мы ждали траурную весть,
и вот она пришла.
 
 
Последние слова
сменило забытье.
Тростник склонился, задрожав,
к воде – и нет ее.
 
 
Придав пристойный вид кудрям,
осанку голове,
мы скорбный отдых обрели —
экзамен наших вер.
 

 
We do not know the time we lose (1106) —
The awful moment is
And takes its fundamental place
Among the certainties —
 
 
A firm appearance still inflates
The card – the chance – the friend —
The spectre of solidities
Whose substances are sand —
 

1867

 
The largest Fire ever known (1114)
Occurs each Afternoon —
Discovered is without surprise
Proceeds without concern —
Consumes and no report to men
An Occidental Town,
Rebuilt another morning
To be burned down again.
 

1864

 
Внезапен и неведом час (1106)
утраты: ужас в том,
что как хозяин входит он
в надежный прочный дом.
Нам карты – в руки, друг – навек,
и крепок он пока —
незыблемый редут наш из
зыбучего песка.
 

 
Крупнейший на земле пожар (1114)
пылает каждый день,
а людям хоть бы что: его
тушить пожарным лень.
На западе в вечерний час
никто в набат не бьет.
и завтра будет на заре
им весь восток объят.
 

 
The Life we have is very great. (1162)
The Life that we shall see
Surpasses it, we know, because
It is Infinity.
But when all Space has been beheld
And all Dominion shown
The smallest Human Heart’s extent
Reduces it to none.
 

1870

 
Is Heaven a Physician? (1270)
They say that He can heal —
But Medicine Posthumous
Is unavailable —
Is Heaven an Exchequer?
They speak of what we owe —
But that negotiation
I’m not a Party to.
 

1873

 
Та жизнь, что нам дана, длинна, (1162)
та, что за ней, длинней.
Нам это ясно из того,
что вечность – имя ей.
Когда ж откроют нам миры,
покажут горний свет,
и для мельчайших из сердец
та жизнь сойдет на нет.
 

 
Бог, говорят мне, лекарь (1270) —
целит все раны Он.
Но медицина мертвых,
по мне, оксюморон.
Бог – казначей, твердят мне,
И Он нам спишет долг.
Но только без меня вы
ведите этот торг.
 

William Shakespeare6161
  По изданию: The New Cambridge Shakespeare. – Cambridge University Press, 1996.


[Закрыть] /
Вильям Шекспир
(1564 – 1616)

The Sonnets

 
From fairest creatures we desire increase, (1)
That thereby beauty’s rose might never die,
But as the riper should by time decease,
His tender heir might bear his memory:
But thou, contracted to thine own bright eyes,
Feed’st thy light’s flame with self-substantial fuel,
Making a famine where abundance lies,
Thyself thy foe, to thy sweet self too cruel.
Thou that art now the world’s fresh ornament
And only herald to the gaudy spring,
Within thine own bud buriest thy content,
And, tender churl, mak’st waste in niggarding:
          Pity the world, or else this glutton be,
          To eat the world’s due, by the grave and thee.
 

Cонеты6262
  Переводы, кроме сонетов 145 и 154, приводятся по изданию: Уильям Шекспир. Сонеты. – Российская Академия Наук. Литературные памятники. М., 2016.


[Закрыть]

 
Потомства ждем от лучших образцов, (1)
чтоб красота была сохранена.
Пусть розы путь – завять в конце концов,
в бутоне память жить о ней должна.
Но ты, своею красотой пленен,
голодный на пиру, природы чудом
и провозвестником весны рожден —
ты, как свечу, укрыл себя под спудом.
Тот враг себе, кто спорит с естеством,
как роза, не дающая бутона,
но скупость обернется мотовством —
природа мстит преступникам закона.
          Верни же в мир, что им тебе дано —
          не стань скупцом, с могилой заодно.
 

«When forty winters shall besiege thy brow, (2)…»

 
When forty winters shall besiege thy brow, (2)
And dig deep trenches in thy beauty’s field,
Thy youth’s proud livery so gazed on now
Will be a tottered weed of small worth held:
Then being asked where all thy beauty lies,
Where all the treasure of thy lusty days,
To say within thine own deep-sunken eyes
Were an all-eating shame, and thriftless praise.
How much more praise deserved thy beauty’s use,
If thou couldst answer, «This fair child of mine
Shall sum my count, and make my old excuse’,
Proving his beauty by succession thine.
          This were to be new made when thou art old,
          And see thy blood warm when thou feel’st it cold.
 

«Когда твой лоб осадят сорок зим (2)…»

 
Когда твой лоб осадят сорок зим (2)
и рвы избороздят лицо твое,
растает пышный твой наряд как дым
и обратится в жалкое тряпье.
И если спросят, где твоя краса,
сокровище где юности цветущей,
укажешь на запавшие глаза,
что будет похвальбы и срама пуще.
Насколько же достойней, если ты
ответить сможешь, гордость не тая:
мой сын – наследник прежней красоты,
в нем прибыль неразменная моя.
          И юностью оправданная вновь,
          согреет старость стынущую кровь.
 

«Look in thy glass and tell the face thou viewest, (3)…»

 
Look in thy glass and tell the face thou viewest, (3)
Now is the time that face should form another,
Whose fresh repair if now thou not renewest,
Thou dost beguile the world, unbless some mother.
For where is she so fair whose uneared womb
Disdains the tillage of thy husbandry?
Or who is he so fond will be the tomb,
Of his self-love to stop posterity?
Thou art thy mother’s glass and she in thee
Calls back the lovely April of her prime,
So thou through windows of thine age shalt see,
Despite of wrinkles this thy golden time.
          But if thou live remembered not to be,
          Die single and thine image dies with thee.
 

«Глянь в зеркало, чтоб, наконец, увидеть: (3)…»

 
Глянь в зеркало, чтоб, наконец, увидеть: (3)
пора лица удвоить отраженье —
жизнь обновить, природу не обидеть
и женщине дать право на рожденье.
Кто столь горда, что плугу твоему
дать целину вспахать не согласится?
И кто столь глуп, что нравится ему
быть продолженью своему гробницей?
Ты – зеркало родителей своих.
В дни их весны они такими были.
Ведь дети – окна, чтобы ты сквозь них
себя увидел без морщин и брылей.
          Хоть век живи: не принесешь плода —
          уйдешь, чтоб быть забытым навсегда.
 

«Unthrifty loveliness why dost thou spend, (4)…»

 
Unthrifty loveliness why dost thou spend, (4)
Upon thy self thy beauty’s legacy?
Nature’s bequest gives nothing but doth lend,
And being frank she lends to those are free:
Then beauteous niggard why dost thou abuse,
The bounteous largess given thee to give?
Profitless usurer why dost thou use
So great a sum of sums yet canst not live?
For having traffic with thy self alone,
Thou of thy self thy sweet self dost deceive,
Then how when nature calls thee to be gone,
What acceptable audit canst thou leave?
          Thy unused beauty must be tombed with thee,
          Which used lives th’ executor to be.
 

«Что ж ты транжиришь на себя, как мот, (4)…»

 
Что ж ты транжиришь на себя, как мот, (4)
фамильное наследство красоты?
Природа ведь не в дар – взаймы дает
для щедрых, а не скряг, таких, как ты.
Зачем же, сев на денежный мешок,
ты, милый жмот, голодный держишь пост
и не вернешь врученное в залог?
Ты – ростовщик, что дать скупится в рост!
Когда же жизнь, на эту сделку прав
тебя лишив, на выход пригласит,
что ты, себя до нитки обобрав,
представишь на последний аудит?
          А красота сойдет во гроб с тобой —
          несбывшийся душеприказчик твой.
 

«Lo! in the orient when the gracious light (7)…»

 
Lo! in the orient when the gracious light (7)
Lifts up his burning head, each under eye
Doth homage to his new-appearing sight,
Serving with looks his sacred majesty;
And having climbed the steep-up heavenly hill,
Resembling strong youth in his middle age,
Yet mortal looks adore his beauty still,
Attending on his golden pilgrimage:
But when from highmost pitch, with weary car,
Like feeble age, he reeleth from the day,
The eyes, ’fore duteous, now converted are
From his low tract, and look another way:
          So thou, thyself outgoing in thy noon
          Unlooked on diest unless thou get a son.
 

«Едва Восток нам явит на заре (7)…»

 
Едва Восток нам явит на заре (7)
светила огнеликую главу,
глянь: взоры все устремлены горе́ —
воздать хвалу его сиятельству.
Когда ж, вершину одолев, в зенит
оно взойдет как муж в расцвете сил,
любого красота его пленит,
чтоб каждый глаз маршрут крутой следил.
Когда ж, таща разбитый свой рыдван,
оно плетется старцем на закат,
кто прежде был восторгом обуян,
разочарованно отводит взгляд.
          Угаснешь, сына не родив, и ты —
          забытый всеми светоч красоты.
 

«Music to hear, why hear’st thou music sadly? (8)…»

 
Music to hear, why hear’st thou music sadly? (8)
Sweets with sweets war not, joy delights in joy:
Why lov’st thou that which thou receiv’st not gladly,
Or else receiv’st with pleasure thine annoy?
If the true concord of well-tuned sounds,
By unions married, do offend thine ear,
They do but sweetly chide thee, who confounds
In singleness the parts that thou shouldst bear.
Mark how one string, sweet husband to another,
Strikes each in each by mutual ordering;
Resembling sire and child and happy mother,
Who, all in one, one pleasing note do sing:
          Whose speechless song being many, seeming one,
          Sings this to thee: «Thou single wilt prove none.»
 

«Сам – музыка, зачем так грустно внемлешь (8)…»

 
Сам – музыка, зачем так грустно внемлешь (8)
той музыке, что радостью полна,
и понапрасну тешишь слух свой тем лишь,
что душу полнит горечью до дна.
Гармонию любви и совершенство
союза душ ты слышишь как упрек,
ведь сводит к диссонансу отщепенство
ту музыку, где лад сложиться мог.
Подобно струнам, в ладе и согласье
живет семья – отец, дитя и мать
и дружным трио песнь поет о счастье,
что и без слов ты должен понимать.
          А для тебя мораль сей песни в том,
          что будешь жить один – умрешь нулем.
 

«Is it for fear to wet a widow’s eye, (9)…»

 
Is it for fear to wet a widow’s eye, (9)
That thou consum’st thy self in single life?
Ah! if thou issueless shalt hap to die,
The world will wail thee like a makeless wife;
The world will be thy widow and still weep
That thou no form of thee hast left behind,
When every private widow well may keep
By children’s eyes, her husband’s shape in mind:
Look what an unthrift in the world doth spend
Shifts but his place, for still the world enjoys it;
But beauty’s waste hath in the world an end,
And kept unused the user so destroys it.
          No love toward others in that bosom sits
          That on himself such murd’rous shame commits.
 

«Избрал ты холостяцкий свой удел, (9)…»

 
Избрал ты холостяцкий свой удел, (9)
чтоб вдовьи слезы не лились рекой,
чтоб безучастный мир тебя отпел,
бездетного, безмужнею женой?
Нет! Будет мир рыдать твоей вдовой
о том, что умер муж, пожив едва,
и не оставил образ дорогой,
что видит в детях всякая вдова.
Кто не жалеет сил детей плодить
себе на смену, миру тот угоден,
а кто скупится красоту продлить
свою в потомстве – ни на что не годен.
          И ни на грош не любит тот людей,
          кто безрассудно сам себе злодей.
 

«For shame deny that thou bear’st love to any, (10)…»

 
For shame deny that thou bear’st love to any, (10)
Who for thy self art so unprovident.
Grant, if thou wilt, thou art beloved of many,
But that thou none lov’st is most evident:
For thou art so possessed with murderous hate,
That ’gainst thy self thou stick’st not to conspire,
Seeking that beauteous roof to ruinate
Which to repair should be thy chief desire.
O! change thy thought, that I may change my mind:
Shall hate be fairer lodged than gentle love?
Be, as thy presence is, gracious and kind,
Or to thyself at least kind-hearted prove:
          Make thee another self for love of me,
          That beauty still may live in thine or thee.
 

«Лгать, что ты хоть кого-то любишь, стыдно (10) …»

 
Лгать, что ты хоть кого-то любишь, стыдно (10) —
ты безразличен и к себе давно.
Что многими любим ты, сразу видно.
Тебе же это чувство не дано.
Ты не любовью движим, а враждой
к себе, стремясь лишь к саморазрушенью:
природы дар, прекрасный облик свой,
нет, чтоб беречь – крушишь без сожаленья.
Одумайся, скажи, что я неправ
и что любовь, не ненависть царит
в твоем дому, что милосердней став —
пусть не ко мне, к себе – ты впредь открыт
          стремленью возродить себя в другом,
          чтоб красотой не оскудел твой дом.