Читать книгу "Охота за древом. Стихи и переводы"

 
Мой пес, когда издох, пять дней лежал
в разгаре лета на сухом песке
средь жимолости в старом сосняке.
И я, любивший пса, пока он жил,
 
 
тайком на это место прибегал
вдыхать тяжелый жимолостный дух
и новый, тяжелей и горше всех,
да слушать мух невыносимый гул.
 
 
Ну, что ж, я был напуган, слаб и мал,
смерть не входила в детский мой мирок.
Угрюмость, странность я простить не мог
ни людям, ни зверям. Лопату взял
 
 
отец и пса зарыл. Но прошлой ночью
я видел, как раздалась на мгновенье
трава, мерцая прозеленью тленья,
и пес восстал. Я видел все воочию.
 
 
Так страшно было мне! А он вставал
в кровавом солнце, в жирном нимбе мух,
и смерть росла в его живых глазах.
И плакал я, и пса по кличке звал,
 
 
пред ним, немым, замаливал вину.
У прошлого, я думал, нету зренья.
Сон в руку был. У смерти я прощенья
прошу теперь. И мертвых хороню.
 

Louis Simpson5757
  Цит. по: PoemHunter.com.


[Закрыть] / Луис Симпсон (1923—2012)

 
The man who married Magdalene
Had not forgiven her.
God might pardon every sin…
Love is no pardoner.
 
 
Her hands were hollow, pale, and blue,
Her mouth like watered wine.
He watched to see if she were true
And waited for a sign.
 
 
It was old harlotry, he guessed,
That drained her strength away,
So gladly for the dark she dressed,
So sadly for the day.
 
 
Their quarrels made her dull and weak
And soon a man might fit
A penny in the hollow cheek
And never notice it.
At last, as they exhausted slept,
Death granted the divorce,
And nakedly the woman leapt
Upon that narrow horse.
 
 
But when he woke and woke alone
He wept and would deny
The loose behavior of the bone
And the immodest thigh.
 

Louis Simpson / Луис Симпсон (1923—2012)

 
Кто Магдалину в жены взял,
простить ее не смог.
Был грех ее для Бога мал,
но человек – не Бог.
 
 
Руки увядшей синева,
и рот – вино с водой.
Он мерил жесты и слова
той, давнею, виной.
 
 
На что здоровье извела!
Ведь видно: ввечеру
так празднично на люди шла,
так грустно – поутру.
 
 
Покорней стала и слабей
от слез, и вскоре б мог
он невзначай по драхме ей
вложить в провалы щек.
 
 
Но смерть с разводом помогла,
и раз, в исходе дня,
скользнула женщина, нага,
на узкий круп коня.
 
 
Проснулся он и понял вдруг
и плакал до утра
над наготой невинных рук
и детского бедра.
 

Donald Justice5858
  Цит. по: PoemHunter.com.


[Закрыть] / Дональд Джастис (1925 – 2004)

 
This one was put in a jacket,
This one was sent home,
This one was given bread and meat
But would eat none,
And this one cried No No No No
All day long.
 
 
This one looked at the window
As though it were a wall,
This one saw things that were not there,
This one things that were,
And this one cried No No No No
All day long.
 
 
This one thought himself a bird,
This one a dog,
And this one thought himself a man,
An ordinary man,
And cried and cried No No No No
All day long.
 

Donald Justice / Дональд Джастис (1925 – 2004)

 
На этого надели смирительную рубашку,
того выписали совсем,
тому дали мясо и хлеб,
но он не ел,
а вот этот кричал НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ
весь день.
 
 
Тот уставился на окно,
так, как будто это стена,
тому мерещилось то, чего нет,
а этому – то, что есть,
а вот этот кричал НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ
весь день.
 
 
Этот думал, что он собака,
тот – что он птичка,
а вот этот думал, что он человек —
такой же как все,
и кричал НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ
весь день.
 

Emily Dickinson5959
  По изданию: The Complete Poems of Emily Dickinson. Ed. by Thomas H. Johnson. Back Bay Books. New York—Boston– London, 1960


[Закрыть] / Эмили Дикинсон (1837—1886)

 
A little East of Jordan (59),
Evangelists record,
A Gymnast and an Angel
Did wrestle long and hard —
 
 
Till morning touching mountain —
And Jacob, waxing strong,
The Angel begged permission
To Breakfast – to return —
 
 
«Not so», said cunning Jacob!
«I will not let thee go
Except thou bless me» – Stranger!
The which exceeded to —
 
 
Light swung the silver fleeces
«Penuel» Hills beyond,
And the bewildered Gymnast
Found he had worsted God!
 

1859

Emily Dickinson / Эмили Дикинсон (1837—1886)

 
Держа за Иорданом (59)
путь на восток, назад,
вступил Иаков в драку —
Предания гласят.
 
 
Он до зари держался,
стоял, что было сил,
и нападавший Некто
пощады запросил.
 
 
Был праотец не промах:
«Взлетишь на завтрак лишь,
когда, о, Ангел Божий,
меня благословишь!»
 
 
Зарей холмы зарделись
за речкой Иавок —
и вдруг Иаков понял,
что им поборот Бог.
 

 
Success is counted sweetest (67)
By those who ne’er succeed.
To comprehend a nectar
Requires sorest need.
 
 
Not one of all the purple Host
Who took the Flag to-day
Can tell the definition,
So clear, of Victory,
 
 
As he, defeated, dying,
On whose forbidden ear
The distant strains of triumph
Break, agonized and clear!
 

1859

* * *

Лишь тот знаток удачи (67),

кто вечно мазал в цель.

Лишь посреди пустыни

вода пьянит как хмель.

Никто из тех, кто гордо нес

победы славный флаг,

сокрытый смысл победы

не объяснит вам так,

как кровию истекший

оглохший полутруп,

когда души коснется

напев победных труб.

 
The Bee is not afraid of me (111).
I know the Butterfly.
The pretty people of the Woods
Receive me cordially —
 
 
The Brooks laugh louder when I come —
The Breezes madder play;
Wherefore mine eye thy silver mists,
Wherefore, Oh Summer’s Day?
 

1859

 
What Inn is this (115)
Where for the night
Peculiar Traveller comes?
Who is the Landlord?
Where the maids?
Behold, what curious rooms!
No ruddy fires on the hearth —
No brimming Tankards flow —
Necromancer! Landlord!
Who are these below?
 

1859

 
Со мною бабочка мила (111),
дружна пчела со мной,
и вечно я окружена
лесною малышней.
При мне ликует ветерок,
ручей от счастья пьян!
Зачем же в ясный летний день
мне застит взгляд туман?
 

* * *

Что за трактир (115),

куда в ночи

не каждый путник вхож?

Трактирщик кто?

Халдеи где?

Где пьяных рож галдеж?

Что за каморки там внизу?

В каминах нет огня…

Некромант! Хозяин!

Кто там ждет меня?

 
In lands I never saw – they say (124)
Immortal Alps look down —
Whose Bonnets touch the firmament —
Whose Sandals touch the town —
 
 
Meek at whose everlasting feet
A Myriad Daisy play —
Which, Sir, are you and which am I
Upon an August day?
 

1859

 
For each ecstatic instant (125)
We must an anguish pay
In keen and quivering ratio
To the ecstasy.
 
 
For each beloved hour
Sharp pittances of years —
Bitter contested farthings —
And Coffers heaped with Tears!
 

1859

 
У вечных Альп в стране, где мне (124)
не быть уж никогда,
уперлись шапки в небеса,
подножья – в города.
 
 
Там летом маки, говорят,
нездешней красоты!
Какой, друг мой, из пиков я,
какой из пиков – ты?
 

 
За каждый миг блаженства (125)
безмерною ценой
мы платим – ведь у боли
коэффициент иной.
 
 
За каждый грошик счастья
год в нищете влачи,
за капельку веселья —
пролитых слез ручьи.
 

 
To fight aloud is very brave (126) —
But gallanter, I know,
Who charge within the bosom,
The Cavalry of Woe —
 
 
Who win, and nations do not see —
Who fall – and none observe —
Whose dying eyes, no Country
Regards with patriot love —
 
 
We trust, in plumed procession,
For such the Angels go —
Rank after Rank, with even feet
And Uniforms of Snow.
 

1859

 
Геройство биться на виду (126)
у всех, но те храбрей,
кто в бой на конный строй врага
идут в душе своей.
 
 
Не славить миру тех побед,
неведом счет утрат,
сограждане, склонив главы,
у гроба не стоят
 
 
Но знаю: ангелы с небес
встречать сойдут таких
парадным шагом, к строю строй,
в мундирах снеговых.
 

 
These are the days when Birds come back (130) —
A very few – a Bird or two —
To take a backward look.
 
 
These are the days when skies put on
The old – old sophistries of June, —
A blue and gold mistake.
 
 
Oh, fraud that cannot cheat the Bee —
Almost thy plausibility
Induces my belief,
 
 
Till ranks of seeds their witness bear —
And softly through the altered air
Hurries a timid leaf.
 
 
Oh, Sacrament of summer days,
Oh, Last Communion in the Haze,
Permit a child to join.
 
 
Thy sacred emblems to partake —
Thy consecrated bread to break,
Taste thine immortal wine!
 

1859

 
Дни, когда тянет птиц назад (130),
хоть раз на дню, хотя б одну,
прощальный бросить взгляд.
 
 
Когда пускают небеса
синь с позолотою в глаза —
июньский маскарад.
 
 
И верить в этот вечный блеф,
софизм, доступный и пчеле,
потянется душа,
 
 
но золото улик – в зерне,
и воздух нов, и в тишине
кружится лист, спеша.
 
 
О, таинство осенних дней!
ребенка дымкою своей
покрой и причасти
 
 
росы живительным вином
да хлебом в злаке наливном.
И душу отпусти.
 

 
Flowers – Well – if anybody (137)
Can the ecstasy define —
Half a transport – half a trouble —
With which flowers humble men,
Anybody find the fountain
From which floods so contra flow —
I will give him all the Daisies
Which upon the hillside blow.
 
 
Too much pathos in their faces
For a simple breast like mine —
Butterflies from San Domingo
Cruising round the purple line —
Have a system of aesthetics —
Far superior to mine.
 

1859

 
Ах, цветы! Но кто бы, впрочем (137),
смог определить экстаз:
это – мука, это – то, чем
им дано унизить нас.
Кто покажет мне источник,
где так против струи бьют,
все получит маргаритки,
что на склоне расцветут.
 
 
Слишком страстны эти лица
для моей груди простой:
бабочек из Сан-Доминго
над карминною каймой
эстетический критерий
совершеннее, чем мой.
 

 
An altered look about the hills (140) —
A Tyrian light the village fills —
A wider sunrise in the morn —
A deeper twilight on the lawn —
A print of a vermilion foot —
A purple finger on the slope —
A flippant fly upon the pane —
A spider at his trade again —
An added strut in Chanticleer —
A flower expected everywhere —
An axe shrill singing in the woods —
Fern-odors on untravelled roads —
All this, and more I cannot tell —
A furtive look you know as well —
And Nicodemus’ Mystery
Receives its annual reply!
 

1859

 
She died – this was the way she died (150),
And when her breath was done
Took up her simple wardrobe
And started for the sun.
Her little figure at the gate
The Angels must have spied,
Since I could never find her
Upon the mortal side.
 

1859

 
Мир обновленный над холмом (140);
тирийским светом залит дом;
рассвет смелее в смене гамм;
объемней тень по вечерам;
багровый перст на склоне гор;
в бору пронзительный топор;
гул дерзкой мухи за стеклом;
паук за вечным ремеслом;
надменней поступь петушка;
мир в ожидании цветка;
омытый киноварью след,
и на нехоженой земле
дух трав… а там язык мой нем,
но беглый взгляд, знакомый всем —
и на вопросы Никодима
ответ дается снова зримо.
 

 
Как умерла она? Вот так (150):
закончила дела,
собрала вещи в узелок
и к солнцу поплыла.
Приметил ангел, знать, ее
у врат, хоть и мала
была – раз я ее потом
меж смертных не нашла.
 

 
«Tis so much joy! Tis so much joy»! (172)
If I should fail, what poverty!
And yet, as poor as I,
Have ventured all upon a throw!
Have gained! Yes! Hesitated so —
This side the Victory!
 
 
Life is but Life! And Death, but Death!
Bliss is, but Bliss, and Breath but Breath!
And if indeed I fall,
At least, to know the worst, is sweet!
Defeat means nothing but Defeat,
No drearier, can befall!
 
 
And if I gain! Oh Gun at Sea!
Oh Bells, that in the Steeples be!
At first, repeat it slow!
For Heaven is a different thing,
Conjectured, and waked sudden in —
And might extinguish me!
 

1860

 
Жизнь хороша! Жизнь хороша! (172)
Пусть за душою ни гроша,
вхожу с пустой сумой —
все ставлю на кон, как во сне,
и смерть проигрывает мне.
Весь банк сегодня мой!
 
 
А жизнь – одна и смерть – одна,
и чашу счастья пить до дна
хочу, дышу пока!
И если веришь в простоте,
что не бывает двух смертей,
то жизнь легка.
 
 
Хоть это – временный успех,
ликуй, пали из пушек всех
и бей в колокола!
Иное дело – небеса:
очнешься там, другая вся,
а риск – сгореть дотла.
 

 
I taste a liquor never brewed (214) —
From Tankards scooped in Pearl —
Not all the Vats upon the Rhine
Yield such an Alcohol!
 
 
Inebriate of Air – am I —
And Debauchee of Dew —
Reeling – thro endless summer days —
From inns of Molten Blue —
 
 
When «Landlords» turn the drunken Bee
Out of the Foxglove’s door —
When Butterflies – renounce their «drams» —
I shall but drink the more!
 
 
Till Seraphs swing their snowy Hats —
And Saints – to windows run —
To see the little Tippler
Leaning against the – Sun —
 

1860

 
Из амфор, из жемчужных чаш (214)
тяну нектар хмельной —
и в лучших рейнских погребах
не сыщется такой.
 
 
С утра в разгуле от росы,
от воздуха пьяна,
в притонах плазмы золотой
ищу еще вина!
 
 
Где жук роняет свой рожок
и с чашечки цветка
сгоняет ветер пьяных пчел,
я буду пить, пока
 
 
взмах снежных херувимских шляп
святым не возвестит
о том, что, к солнцу привалясь,
у врат пьянчужка спит.
 

 
Safe in their Alabaster Chambers (216) —
Untouched by Morning —
And untouched by Noon —
Lie the meek members of the Resurrection —
Rafter of Satin – and Roof of Stone!
 
 
(Light laughs the breeze in her castle of sunshine;
Babbles the bee in a stolid ear;
Pipe the sweet birds in ignorant cadence, —
Ah, what sagacity perished here!)
 
 
Grand go the Years – in the Crescent – above them —
Worlds scoop their Arcs —
And Firmaments – row —
Diadems – drop – and Doges – surrender —
Soundless as dots – on a Disc of Snow.
 

1861

 
I held a Jewel in my fingers (245) —
And went to sleep —
The day was warm, and winds were prosy —
I said «Twill keep» —
I woke – and chid my honest fingers,
The Gem was gone —
And now, an Amethyst remembrance
Is all I own —
 

1861

 
Надежно в алебастровых укрытьях (216)
от сумерек и зорь защищены,
спят кроткие солдаты Воскресенья,
стропила – атлас, крыша – гранит.
 
 
(Ликует зефир в базиликах света,
в мертвые уши – пчелиный гуд,
о, сладость невинных птичьих каденций —
Сколько дерзаний зарыто тут!)
 
 
Над ними ковшами – миров ковчеги,
грозны года в нагнетаньи фуг;
рушатся троны, летят диадемы
крупкой беззвучной на снежный круг.
 

 
Я аметист в горсти зажала (245) —
клонило в сон.
Был душный вечер, замер ветер,
в руке был он.
 
 
Проснулась и ладонь разжала —
а камня нет.
Что в жизни у меня осталось?
От камня след.
 

 
Forever at His side to walk (246) —
The smaller of the two!
Brain of His Brain —
Blood of His Blood —
Two lives – One Being – now —
 
 
Forever of His fate to taste —
If grief – the largest part —
If joy – to put my piece away
For that beloved Heart —
 
 
All life – to know each other —
Whom we can never learn —
And bye and bye – a Change —
Called Heaven —
Rapt Neighborhoods of Men —
Just finding out – what puzzled us —
Without the lexicon!
 

1861

 
Держась за ручку, как дитя (246),
одним путем двоим —
от плоти плоть,
от крови кровь —
идти по жизни с ним!
 
 
Чтоб все с любимым пополам
делить в одной судьбе:
где радость – все отдать ему,
в беде – все взять себе.
 
 
Всю жизнь друг друга зная,
узнать пытаться зря.
А там, в конце – прорыв,
чье имя – небеса.
Про дольний мир забыв,
понять, открыв глаза,
уже без словаря.
 

 
«Hope» is the thing with feathers (254) —
That perches in the soul —
And sings the tune without the words —
And never stops – at all —
 
 
And sweetest – in the Gale – is heard —
And sore must be the storm —
That could abash the little Bird
That kept so many warm —
 
 
I’ve heard it in the chillest land —
And on the strangest Sea —
Yet, never, in Extremity,
It asked a crumb – of Me.
 

1861

 
To die – takes just a little while (255) —
They say it doesn’t hurt —
It’s only fainter – by degrees —
And then – it’s out of sight —
 
 
A darker Ribbon – for a Day —
A Crape upon the Hat —
And then the pretty sunshine comes —
And helps us to forget —
 
 
The absent – mystic – creature —
That but for love of us —
Had gone to sleep – that soundest time —
Without the weariness —
 

1861

 
Надежда – птица, что свила (254)
гнездо в груди у нас,
один напев, напев без слов
всегда поет она.
 
 
И чем свирепей бури рев,
тем песенка слышней —
на стольких мерзнущих в ночи
тепла хватало в ней!
 
 
Она мне пела в море бед,
в унылом мире льда,
но не просила у меня
ни крошки никогда.
 

 
Смерть – это быстро. Говорят (255),
не больно: меркнет свет
и силы тают, вот и все —
и человека нет.
 
 
День носим темные тона,
на шляпках креп у дам.
А там уж солнышко в окне
забыть поможет нам
 
 
таинственное существо,
что так любило нас,
и, не уставши, на покой
ушло в урочный час.
 

 
There’s a certain Slant of light (258),
Winter Afternoons —
That oppresses, like the Heft
Of Cathedral Tunes —
 
 
Heavenly Hurt, it gives us —
We can find no scar,
But internal difference,
Where the Meanings, are —
 
 
None may teach it – Any —
Tis the Seal Despair —
An imperial affliction
Sent us of the Air —
 
 
When it comes, the Landscape listens —
Shadows – hold their breath —
When it goes, ’tis like the Distance
On the look of Death —
 

1861

 
Зимним днем сверкнет вдруг луч (258) —
света полоса —
и, как хор в соборе – слух,
режет нам глаза.
 
 
Небо бьет так тонко,
что не виден шрам,
чтобы вбить в сознанье
новый смысл нам —
 
 
вызов, на который
нечем отвечать,
приговор «оставь надежду» —
царскую печать.
 
 
Мир замрет, и даже тени
обратятся в слух —
это Смерть свои владенья
посетила вдруг.
 

 
I felt a Funeral, in my Brain (280),
And Mourners to and fro
Kept treading – treading – till it seemed
That Sense was breaking through —
 
 
And when they all were seated,
A Service, like a Drum —
Kept beating – beating – till I thought
My Mind was going numb —
 
 
And then I heard them lift a Box
And creak across my Soul
With those same Boots of Lead, again,
Then Space – began to toll,
 
 
As all the Heavens were a Bell,
And Being, but an Ear,
And I, and Silence, some strange Race
Wrecked, solitary, here —
 
 
And then a Plank in Reason, broke,
And I dropped down, and down —
And hit a World, at every plunge,
And Finished knowing – then —
 

1861

 
Мне сон был – сцена похорон (280),
а я не знаю, чьих:
в собор валом валит толпа,
хор плакальщиков стих.
 
 
Как наяву: сидит народ,
и служба, как тамтам,
все бьет и бьет, все бьет и бьет —
и прямо по мозгам.
 
 
Гроб подняли, и по душе —
усилено стократ —
в такт их свинцовым башмакам
пространства бьет набат.
 
 
Все небо обратилось в звон,
и в ухо – бытиё,
а тело слилось с тишиной —
ничейное – моё.
 
 
Тут треснула сознанья дверь,
и вниз – за разом раз —
я стала падать в этот мир,
и разум мой угас.
 

 
I reason, Earth is short (301) —
And Anguish – absolute —
And many hurt,
But, what of that?
 
 
I reason, we could die —
The best Vitality
Cannot excel Decay,
But, what of that?
 
 
I reason, that in Heaven —
Somehow, it will be even —
Some new Equation, given —
But, what of that?
 

1862

 
The Soul selects her own Society (303) —
Then – shuts the Door —
To her divine Majority
Present no more —
 
 
Unmoved – she notes the Chariots – pausing —
At her low Gate —
Unmoved – an Emperor is kneeling
Upon her Mat —
 
 
I’ve known her – from an ample nation —
Choose One —
Then – close the Valves of her attention —
Like Stone —
 

1862

 
Ну да, жизнь коротка, (301)
зато черна тоска
и боль резка.
Да мне-то что?
 
 
Мы все умрем – ну да,
и время, как вода,
стекает в никуда.
Да мне-то что?
 
 
Ну да, в небесной сфере
всё будет в новой мере,
воздастся всем по вере.
Да мне-то что?
 

 
Душа себе назначит общество (303)
и дверь запрет.
К ее священному высочеству
заказан вход.
 
 
Пусть обступили колесницы
ее порог,
пусть император преклонится,
пав ниц у ног,
 
 
лишь одного на белом свете
она найдет
и ход в свой грот плитой навеки
замкнет.
 

 
The Grass so little has to do (333) —
A Sphere of simple Green —
With only Butterflies to brood,
And Bees, to entertain —
 
 
And stir all day to pretty Tunes
The Breezes fetch along —
And hold the Sunshine in its lap
And bow to everything —
 
 
And thread the Dews, all night, like Pearls —
And make itself so fine
A Duchess were too common
For such a noticing —
 
 
And even when it dies – to pass
In Odors so divine —
Like Lowly spices, lain to sleep —
Or Spikenards, perishing —
 
 
And then, in Sovereign Barns to dwell —
And dream the Days away,
The Grass so little has to do
I wish I were a Hay —
 

1862