Читать книгу "Король зомби"

– Я суп сварила. Иди, поешь. – На пороге спальни внезапно материализовалась мама с осуждающим взглядом.

Письмо от Кости пришло спустя мучительные сутки. Вдруг там что-то пошло не так? Вдруг он погиб во время полета? Оля успела почувствовать даже какую-то ревность оттого, что она не первая получила весточку. Это глупо, она понимала. Но больше всего она мучилась ожиданием, которое издевательски растягивало каждый момент времени до самого предела. Казалось, тот бесконечный год, что прошел с его первого письма, и то длился меньше. Второе письмо оказалось коротким. Оля перечитает его сотни раз, пока не выучит наизусть.

6. Семьсот пятьдесят семь символов

Привет, Солнце и Солнышко!

Пишу уже вам. Это самый долгоиграющий сюрприз в моей жизни. Словно ночь в канун Нового года из детства, когда не можешь дождаться подарка. Шестилетняя ночь в ожидании моего лучшего подарка. Ставлю на мальчика. Надеюсь, к прилету ты объяснишь ему, что незнакомый мужик из космоса – это папа. Если у нас девочка – исправь для нее письмо, пусть думает, что папа угадал. Верю, что у вас все чудесно, хоть вы по мне и скучаете.

Полет прошел по плану. А вот при приземлении я чуть не обосрался. Развернули лагерь. У нас тут целая планета, а мы теснимся в крошечных камерах. Теснее, чем в коммуналке. Гравитация здесь слабее нашей. Деревья огромные, и невероятно много птиц.

До хрена птиц. Никогда бы не подумал, что стану инопланетным орнитологом. Это красивая планета. Не хуже нашей. Возможно, когда-нибудь мы полетим туда вместе. Будем жить в стране птиц.

Люблю Вас.

Твой космонавт.

7. Счастье

– Ку-ку! Ты тут вообще?

– Да, Андрей Владимирович, я вас услышала.

– Ну, так скажи, что мешало вчера подать сдать отчет? Стандартный отчет, Оля. Его составлять полчаса! – Шеф склоняет голову на бок и буравит Олю взглядом.

– Ничего не мешало. Кроме тридцати других дел, Андрей Сергеевич.

– И что? Мне за тебя твое время распределять? Что мешало с утра пораньше выйти? Вечером задержаться?

Оля глубоко вздыхает.

– Ничего не мешало.

– Ну а какого хера тогда?!

Молчание. Скрип стула. Щелчок шариковой ручки. Вздох.

– Ладно, чувствую, уже бесполезно тебе объяснять что-то. Иди, работай. Жду отчет.

Оля выходит из кабинета. В офисе духота. Кто-то говорит по телефону, кто-то стучит по клавиатуре, туда-сюда крутится вентилятор, булькает кулер. Где-то там за окном тянется лето, и у людей счастливая жизнь. Оля падает в свое крутящееся кресло, кидает папку с документами на стол.

– До чего на этот раз докопался?

– Да как обычно, Миш. Отмудохай, пожалуйста, его, я тебя очень прошу. Я уже не могу это терпеть.

– С удовольствием, только он нам платить перестанет.

«А Костя бы отмудохал», – промелькнет у Оли в голове, прежде чем она растворится в потоке офисной возни.

Вечером в восьмом часу офисная возня перетекает в домашнюю. Мелкая хнычет, Оля успокаивает ее, Миша крутится на кухне. Оттуда доносятся запахи апельсиновой цедры, кунжута и чеснока. Гудит вытяжка, шкворчит масло. Когда шум стихает, Миша зовет всех к столу.

– Какой сегодня день? – спрашивает Оля, поднося палочки ко рту.

– Среда.

– Уже целая вечность среда. Другие дни недели еще остались?

– Ну, вот вчера вторник был. Завтра четверг планируется.

– Миша, почему мама грустная?

Миша неловко улыбается.

– Я не грустная, доча. Просто устала.

Оля тоже натягивает улыбку и на несколько секунд закрывает глаза.

– Ну чего ты зависла, Оль? – спрашивает Миша, еще не дожевав. – Попробуй хотя бы, я старался.

– Я знаю, что ты старался, – отвечает Оля.

– Рассказать, как я это приготовил?

Оля пробует. Пожалуй, стоит услышать, как он это приготовил. Она кивает.

– Ну, сначала я сам сделал терияки. Довел до кипения соевый соус с сухим белым вином, чесноком, имбирем и апельсиновой цедрой. Еще сахар коричневый и ложка меда в конце. Процедил это все, дал остыть. Нарезал говядину, вельветировал ее в кипятке.

«Вельветировал?»

– Закинул на полчаса в белок с крахмалом, солью и вином, потом на пару минут в кипящую воду опустил. Это чтобы мясо было мягче. Отварил удон, раскалил вок, обжарил на кунжутном масле сначала овощи, перец там, морковку, лучок. Добавил мясо, соус и лапшу, перемешал. Ну и все вроде. Посыпал кунжутом. Вкусно?

Оля кивает.

Ближе к ночи, уложив дочку спать, Оля возвращается на кухню. Миша разливает по бокалам дешевое белое, оставшееся после готовки. Какое-то время они сидят в тишине, лишь мерно гудит холодильник. Оля встает из-за стола и садится на подоконник. Смотрит на Мишу. Приоткрывает рот, чтобы что-то сказать, но тут же поджимает губы и переводит взгляд в ночь за окном. Там в бледно-желтом свете уличного фонаря все неподвижно застыло, и глазу было не за что зацепиться.

Как она может сказать ему, что скоро возвращается отец ее ребенка, что все это время она лгала и притворялась?

– Миш, ты счастлив? – спрашивает Оля.

Миша улыбнулся:

– Не знаю. Счастье штука непостоянная. Нельзя все время быть счастливым.

– Когда ты последний раз был счастлив со мной?

– Вчера.

– А что было вчера?

– Вторник. Просто хорошо было.

Как она может сказать правду?

– У тебя не бывает чувства, что ты… застрял? Когда останавливаешься на секунду, оглядываешься назад и думаешь: это все? Неужели это все? Поворачиваешься вперед, а там теперь пустота.

– У всех такое бывает, Оль.

Как она может сказать, что чем ближе дата возвращения, тем больше она думает о Косте? Что она думает только о Косте? Настолько, что иногда он мерещится ей в случайных прохожих.

– Я не хочу так жить, Миш.

– Как так? Хорошо? Спокойно? – Миша сгибает и разгибает салфетку, мнет ее, затем разглаживает и снова мнет.

– Миш, я завтра соберу вещи.

Оля ненавидит себя.

Миша допивает бокал, ставит его в раковину и идет в спальню. Заставляет себя заснуть. На следующий день он проснется раньше всех и поедет на работу, не завтракая. Оля не придет в офис. Миша скажет шефу, что она отравилась.

Тем же утром Оля получит письмо от Кости. Она прочитает его. Сделает мультики погромче, зайдет в ванную комнату. Откроет все краны. И будет кричать.

8. Две новости

Любимая!

Хорошая новость: мне все-таки дали отправить это письмо. Плохая – я опаздываю. Тут у нас полная жопа. Но с ума не сходите, я в порядке. Надеюсь, без приключений улечу следующим рейсом. Кто-то должен был остаться, этим кто-то оказался я. Прости миллион раз. Передай крохе, что папа не сможет проводить в первый класс, но на последний звонок постарается успеть. Вот такой вот непунктуальный папа.

Твой Космонавт.

P. S. Скучаю по тебе. По нашей квартирке, по твоим волосам на расческе, по нашим дурацким танцам. Целую, безумно люблю.

9. Секунда

В кафе играет какой-то древний неосоул. Люди едят, пьют, приходят, уходят. Снаружи обыденно питерская серость размазывается по потертым фасадам когда-то имперских зданий.

Официант ставит на мраморный столик чашку эспрессо, от которого поднимается едва заметный пар, и граненый стакан холодной воды. Костя закрывает ноутбук и на мгновение замирает. Через несколько столиков от него в противоположном конце зала сидит Оля, пьет чай. С ней маленькая девочка, что-то нехотя ковыряет в тарелке. Костя не может отвести глаз. Оля откидывается в кресле, и их взгляды на секунду пересекаются. На протяжении этой долгой секунды в голове Кости мысли, чувства и воспоминания сменяются с бешеной скоростью, лихорадочно путаясь, цепляясь друг за друга. К Косте возвращается почти забытое чувство страха, того самого, что колотил его изнутри на бразильском пляже. Страха поставить точку, причинить боль, сказать правду. Что он был запасным и в итоге не понадобился в команду. Что не хотел ребенка. Что у него есть другая. Возвращается и то гнусное, паршивое чувство, накатывавшее после каждого отправленного Оле письма. Он ведь оставлял себе лазейку, возможность вернуться. «А она улыбается. Может, давно меня раскусила» – проносится в голове у Кости. «Какой же я тупой, если думал, что она не догадается. Каким идиотом нужно быть, чтобы вернуться в Питер и думать, что мы с ней никогда здесь не встретимся? И что теперь делать? Подойти? Тогда что ей сказать? Привет, я врал тебе шесть лет, прости меня? Или сделать вид, что ничего не произошло? Мудак, Господи, какой же я мудак».

Секунда все же проходит, Оля уже рассчитывается с официантом. Встает, берет за руку дочку и выходит из кафе. Короткая пауза между песнями резко обнажает шум столовых приборов, чье-то покашливание и обрывки чужих разговоров. Кофе безнадежно остыл. За окном темнеет, начинается дождь. Оля раскрывает цветастый зонт. Костя сидит, наблюдая за тем, как капли воды медленно скатываются по ту сторону стекла.

Елена Ерёмина
Мишка

– Иди ко мне, не бойся! Падать не больно!

Мишка делает шаг. Другой. И на третьем теряет равновесие, но сильные руки подхватывают его и уносят наверх. Ух! Он зажмуривается и, дождавшись конца полета, осторожно открывает глаза. Папино улыбающееся лицо. Теперь Мишке совсем не страшно, только сердце еще колотится. Отец смеется, прижимает к себе.

Тук-тук. Тук-тук, – стучит большое сердце, успокаивая маленькое. Как хорошо!

Но папа снова опускает его на пол:

– Иди ко мне, Мишка! Не бойся! Я с тобой.

– Сергей, хватит, хватит! Он уже устал, – смеется рядом мама.

* * *

Сон про папу прогнало торопливое: «Ох, уже опаздываем». В прихожей щелкнул дверной замок. Это мама с Игорьком ушли. Она на работу, он в детский сад.

До вечера Мишка будет один. Мама оставляет ему еду. Знает, что он самостоятельный, может о себе позаботиться. И в детский сад его не водит. Потому что он не такой, как Игорёк.

Мишка побежал на кухню, забрался на подоконник и прижал нос к холодному стеклу. Снова зима. Под белым небом, накрывшим все вокруг, словно в молоке растворяются два пятнышка. Большое и маленькое. Это мама и Игорёк идут через заснеженный пустырь к автобусной остановке.

Мишка вздохнул. Раньше его утро начиналось не так. Он прибегал в родительскую спальню, забирался в кровать, втискивался между папой и мамой, а они спорили, кого он больше любит. И смеялись.

– Ха-ха-ха! – Папа шлепал раскрытой ладонью по колену, утирал слезы, и снова: – Ха-ха-ха!

Есть не хотелось. Потом поест. Мишка пошел в кабинет и забрался на большой синий диван. Тут все, как раньше. Тихо. Письменный стол у окна. И полки с книгами на стенах.

Папа перестал выходить из дома несколько зим назад. И переселился в кабинет. Днем сидел за столом, обложившись книгами и тетрадями. Ночью спал на диване.

– Солнышко, ты папе не мешай, он работает, – шепотом говорила мама. Мишка тихо-тихо крался к окну, забирался на широкий подоконник и смотрел, как падают листья с деревьев.

Когда за окном темнело, папа вставал из-за стола, обнимал Мишку:

– Ту звезду видишь? Это Гамаль. А там двойная – Мезартим. Смотри, какая она яркая. Скоро я допишу книгу о звездах. А пока давай читать про принца и лиса.

Папе эта сказка нравилась даже больше, чем Мишке.

– Ирина, ты только послушай! – восхищался папа, когда мама приносила поднос с чаем. – Как верно и хорошо сказано: «Хотел бы я знать, зачем звезды светятся. Наверно, затем, чтобы рано или поздно каждый мог вновь отыскать свою».

Вскоре листьев на деревьях не осталось. Папа поднимался все реже. Работал на диване, подложив под спину подушку.

Однажды Мишка увидел, как папа достает из шкафа спортивную сумку.

– Сергей, зачем ты встал? Я все соберу, – хотела помочь ему мама, но папа тихо сказал:

– Я сам, я уже большой, – и засмеялся громко, как раньше, до слез.

Он сложил в сумку тетради, книги и одежду. Поднял Мишку на руки и прижался к нему лицом:

– Вот такие, брат, дела. Сказали, что нужно подлечиться в больничке. Я скоро вернусь.

Папа долго не возвращался. А Мишка ждал. Забирался на подоконник в кабинете и смотрел, как темнеет белое зимнее небо и появляются звезды. Заходила мама, вздыхала, гладила Мишку по рыжей макушке:

– Скучаешь? Я тоже. Папа теперь живет на звезде. Самой большой и красивой.

За окнами позеленело, потом пожелтело. Когда все стало белым, в доме появился Вадим. Мама сказала, что это школьный друг.

Вадим был большой, как папа. Но совсем другой. Смеялся еле слышно: «Хи-хи-хи». А потом покашливал в кулак и смотрел вниз, словно сделал что-то плохое.

Однажды утром он вышел из родительской спальни. И Мишка перестал туда заходить. Вадим часто пытался с ним заговорить, но Мишка притворялся, что не понимает. Он решил жить, как раньше, словно нет никакого Вадима.

В квартире появились ненужные вещи. Маленькая кровать из круглых белых палочек. Коляска, похожая на те, в которых возили детей незнакомые женщины за окнами.

Потом мама оставила их вдвоем. Мишку и Вадима.

– Ты не переживай. Мама скоро вернется. Я справлюсь. Она мне целую инструкцию на холодильнике оставила. Хочешь чего-нибудь вкусненького? Колбасу любишь? – пытался задобрить Вадим.

Он не обманул. Мама вернулась.

– Мишка, знакомься! Это Игорёк, – мама улыбалась, входя с большим букетом цветов в квартиру. За ней шел Вадим с большим белым свертком.

«Это она за Игорьком ездила? Зачем он ей нужен? Красный. Все время кричит, – удивлялся Мишка. – Ничего, папа вернется, и все будет, как раньше. Вадим исчезнет вместе с Игорьком. Нужно подождать».

И Мишка ждал. Игорёк стал ползать, потом ходить. Каждый вечер он встречал Вадима у дверей.

– Привет, как дела? Маму слушался? – подхватывал тот на руки Игорька. – Покатать на самолете?

Игорек заходился смехом и весело визжал.

– Идите ужинать, все остынет, – почему-то сердилась мама.

Улыбалась она редко. И Вадим перестал хихикать. Их вечерние разговоры на кухне не были веселыми. Мишка не все слова понимал. Да это было и не нужно.

– Что я делаю не так? Мы как чужие, – тихо бубнил Вадим. – Я же вижу, что ты едва терпишь меня.

– Вадим, не сегодня, – досадливо морщилась мама, а потом обещала: – Все наладится, мне нужно время.

Она поднималась со стула и шла к окну. Пока мама смотрела на звезды, Вадим выходил из квартиры, а когда возвращался, за ним тянулся неприятный горький запах.

– Вот такие, брат, дела, – папиными словами сказал Вадим однажды Мишке, когда их взгляды встретились.

* * *

Мишка так и не поел, вспоминая, как было, пока папа не ушел на звезду. Раньше они играли в прятки.

– Мишка, ты где? Наверное, здесь? А может, здесь? Ой, и здесь его нет, – удивлялся папа, бродя по квартире. – Где же наше рыжее солнышко?

Наконец, родители догадывались заглянуть за полуоткрытую дверцу шкафа в прихожей.

– Ну, надо же! Какой умный ребенок! Всех обхитрил! – смеялась мама.

По маминому смеху Мишка тоже соскучился. И сегодня он придумал, как рассмешить маму. Как же он раньше не догадался? Мишка забрался в шкаф и затаился.

Вот щелкнул замок входной двери. Детский голосок, ворчание мамы:

– Ноги вытирай! Куда? Куда без тапок?

«Подожду, не буду торопиться, – радовался своей задумке Мишка. – Мама увидит, что я завтрак не съел, и пойдет меня искать!»

Пришел Вадим. И сразу детский визг и топот в прихожей. Громко заговорил телевизор на кухне, потом зазвякали тарелки, было слышно, как мама под краном моет посуду.

Когда стало тихо, Мишка выбрался из шкафа.

Что это? Холодный воздух струился в темный коридор из-под двери кабинета. Папа вернулся? Нет, там тоже темно и едва уловимый горький запах. Теперь и в кабинете пахнет Вадимом.

Но свежий ветерок вновь появился, и Мишка понял, откуда. Он мигом забрался на подоконник, потянул неплотно закрытую створку. Не получилось. Он дернул сильнее, и окно распахнулась. Ух! Морозная ночь устремилась в кабинет.

Мишка высунулся в окно. Голубой снег. Синие тени. Желтые пятна фонарей. А в черном небе мерцали звезды. Одна, самая большая, подмигнула ему:

– Иди ко мне, Мишка! Не бойся! Падать не больно!

– Я не боюсь, папа! – Рыжий кот оттолкнулся лапами от подоконника.

Пошел снег.

* * *

– Вадим, Вадим, проснись! – Жена трясла его за плечо.

Он открыл глаза и сел:

– Что случилось?

– Мишка пропал. – Ирина в ночной рубашке стояла у кровати. – Я вспомнила, что не покормила его вечером. А миска полная. Его нигде нет! И окно в кабинете открыто.

Вадим вздохнул. Спустил ноги, потянул к себе джинсы, висящие на стуле.

Одеваясь, покосился на коленки с ямочками под оборкой ночнушки. И сейчас как девочка. Он влюбился на первой школьной линейке.

Ирина босиком побежала за ним в прихожую:

– Я знаю, он разбился! Вдруг внизу лежит? Из окна не видно. Я боюсь. – Слезы текли по растерянному лицу.

– Не выдумывай! Третий этаж. Снег под окнами.

Он начал спускаться по ступеням и остановился. Черт. Вечером после ссоры поленился выйти. Сделал несколько затяжек, высунувшись в окно кабинета. Как шестиклассник. Неужели забыл закрыть?

Когда за спиной хлопнула дверь парадной, сообразил, что выскочил без ушанки: «Ну и мороз. Зубы леденеют. – Пошарил в карманах. – Балда, перчатки тоже забыл. Как кота голыми руками хватать?»

Снег густой манкой валил сверху, сухо скрипел под ногами. Пухлые сугробы вдоль заметенных тротуаров искрились в отсвете тусклых фонарей.

– Кс-кс-кс! Кс-кс-кс, – громким шепотом позвал Вадим.

Куда он делся? Странный кот. Сядет рядом и смотрит в глаза, а протянешь руку, чтобы погладить, тут же уходит. Вадим стряхнул снег с волос, посмотрел на пятиэтажку. Темные окна. Только одно на третьем светится. Ира стоит, прижавшись лбом к стеклу. В сугробе под окнами ни кота, ни следов.

«Может, сбежал. Или кто-то подобрал. Скоро на работу. Снова не высплюсь. Скажу, что не нашел. – Ирина стояла в той же позе. – Ладно, с той стороны дома поищу».

Когда он завернул за угол, порыв ветра бросил в лицо пригоршню колючих хлопьев.

«Вообще ни фига не видно. Нужно возвращаться. И без кота проблем хватает. – Он обернулся и не увидел своих следов. – Вот это пурга. Кот не выживет. Он же дурак домашний. Сидит, а его снегом заметает».

– Мишка, Мишка!!! Кс-кс-кс!

Вадим впихнул замерзшие кулаки в карманы и пошел навстречу колючему ветру, пытаясь что-то разглядеть в синих сугробах.

«Ждал хозяина. Не дождался и в окно сиганул. И я жду. Третий год. Как нищий на паперти. Стерпится-слюбится? Зачем себе вру? Не сложилось в школе, и теперь не сложится. – Он отвернулся от ветра и пошел к парадной. – Хватит. Поживем отдельно, а там видно будет. Буду приезжать. Могу в выходные с Игорьком гулять. Или из детского сада забирать и сюда привозить».

Он взялся за обжигающую ручку двери парадной, но та сама распахнулась. На улицу вывалилась Ирина в наспех накинутом пальто и тапках на босу ногу.

– Ты как ребенок. – Она протянула шапку. – Возьми, уши отморозишь!

Он потеснил жену в тепло тамбура:

– Иди домой. Я скоро!

Нахлобучил ушанку. В груди запело: «Вышла! На холод. Шапку принесла. – Но глоток колючего воздуха отрезвил. – Ничего не изменится. Нужно уезжать».

Снегопад прекратился так же внезапно, как и начался. Ветер исчез. Стало светлее. Только кота нигде не было.

– Кс-кс-кс! – Без особой надежды Вадим пошел к утонувшей в сугробах детской площадке. – Кс-кс-кс!

Из-за заметенного куста появился рыжий кот. Несколько секунд он не двигался, близоруко вглядывался и принюхивался.

И вдруг поскакал навстречу, проваливаясь в снег и брезгливо отряхивая задние лапы.

Вадим схватил кота и прижал к себе двумя руками, ожидая, что тот начнет вырываться и царапаться:

– Даже не вздумай рыпаться! И так уже дел натворил.

Но кот прижался еще крепче, уткнулся в подбородок Вадима холодным носом и громко замурчал.

Ксения Еленец
Как у людей

Луна зависла над макушками деревьев, круглая и яркая, как голографическая наклейка. Алиса до рези напрягла глаза, но не разглядела на сверкающем боку ни единого изъяна, хоть мама и утверждала, что до полнолуния оставалась еще пара дней.

Девочка завозилась на подоконнике, умащиваясь поудобнее. Коленки ныли. Они всегда остро реагировали на определенные лунные фазы. Мама пыталась водить маленькую Алиску по врачам, но люди в белых халатах лишь бросались заумным словом «метеозависимость» и предлагали есть обезболивающие таблетки. С лекарствами у Алисы с рождения были сложные отношения, поэтому приходилось просто терпеть.

Тяжело вздохнув, Алиса подтянула к груди колени и уткнулась в них подбородком. Луна нахально улыбалась своим идеально-ровным не-полнолунием, а Алисе хотелось выть от скуки. Она даже тихонько заскулила на пробу, но легче на душе не стало.

– Что за концерты? – Мама открыла дверь в комнату без предупредительного стука. Вместе с ней в помещение просочились умопомрачительные запахи с кухни. Алиса заинтересованно повела носом. Яблоки и карамель.

– Без корицы? – уточнила она невпопад.

– Без, – кивнула мама и скрестила руки на груди, ожидая ответа на свой вопрос.

– Хочу в школу, – буркнула Алиса, раздраженно царапая обглоданными ногтями мочку уха. Сережки она таскала не снимая. Тяжеленные, девятьсот двадцать пятой пробы, с теплыми желтенькими камушками, они периодически заставляли уши воспаляться до красных зудящих корочек. Но сережки были бабулиным подарком, поэтому Алиса стоически терпела все неудобства. Слишком редко они с бабушкой виделись, чтобы прятать ее подарки по шкатулкам.

– Ты, наверное, единственный ребенок, который так рвется в школу. – Строгая маска треснула, и мама улыбнулась. – Потерпи несколько денечков. Кончится больничный, и пойдешь.

Мама в несколько шагов пересекла комнату и стиснула девочку в чрезмерно крепких объятьях. Алиса заворчала и принялась извиваться, протестуя против телячьих нежностей, но не слишком усердно, чтобы ненароком действительно не вывернуться из ласковых рук. Мама пахла выпечкой, моющим средством, купленным за баснословные деньги из-за якобы натурального состава, и чем-то неуловимо-неприятным. Алиса нахмурилась, уткнувшись носом маме в шею и внезапно оглушительно чихнула.

– Кот! – обличительно воскликнула она, строго хмуря брови. – Ты опять обнималась с этим наглым шерстяным чудищем!

Прибившийся к их подъезду кошак был извергнут, очевидно, самой преисподней. Здоровенный, черный, тощий, как велосипедная рама. Ухо и глаз чудище потеряло где-то в многочисленных уличных драках, но его самоуверенности это не убавило. Кусок хвоста остался на память дворовой своре. Чудище держало в ужасе всю кошачью и мелкособачью часть двора и удачно переживало встречи с крупными псами.

Кошак косил на Алису яростным зеленющим глазом, шипел и дыбил колесом острый хребет. Алиса готова была отвечать полной взаимностью, но шипеть на помойных кошек в ее неполные одиннадцать было уже несолидно. Поэтому девочка и кошак соблюдали вооруженный нейтралитет. Мохнатое чудище вожделенно следило за ее голыми щиколотками, а Алиса втайне мечтала скормить его псам. Но их мечтам не суждено было сбыться. Потому что у кота и девочки была одна общая слабость – Алисина мама.

Чудище среди всех жителей их многоэтажки безошибочно вычленило самую ярую кошатницу и увязалось за мамой хвостиком. Алиса не поверила бы, если бы не видела сама, как черное страшилище отирается о мамины ноги и бодает подставленную ладонь, урча как заведенное.

Если бы не папа, от которого Алиса и унаследовала ненависть к кошачьим, кот давно поселился бы в их квартире. Но папа держал оборону, поэтому мама тискала мохнатое недоразумение в подъезде, принося на себе черную шерсть и запах помойки.

– Теперь и ты будешь мне указывать, с кем обниматься? – Мама вспылила так неожиданно, что Алиса даже не нашлась с ответом. Скорее всего, это было продолжением какого-то старинного спора с папой. – Да что мы за семья такая?! Духами пользоваться нельзя, химию для уборки выбирать приходится дольше, чем наряды к корпоративам! Специи вы почти никакие не едите. В школу постоянно справки таскать приходится, на меня уже участковый педиатр смотрит косо! Еще чуть-чуть, и инспектора по делам несовершеннолетних пришлет. И кошек вы, видите ли, не любите. Почему у нас все не как у всех?!

Алиса задохнулась от обиды и неисправедливости. Как будто она виновата в чем-то из перечисленного. Но взвинченной маме было не до справедливости. Она выскочила из комнаты, словно ошпаренная, оглушительно хлопнув дверью.

Алиса уткнулась носом в коленки. В горле скребло. Луна, все такая же ехидная, расплывалась и прыгала над крышей соседского дома, словно готовая сорваться и упасть, как перезрелое яблоко с ветки.

Снова захотелось завыть, но осуществить задуманное Алиса не успела. Потому что на карниз резко, как черт из табакерки, запрыгнул виновник всех ее бед. Алиса даже рот открыла, не в силах переварить подобную наглость. Чудище дыбило спину, дико полыхало изумрудным глазом и с трудом удерживалось на скользкой покатой поверхности.

Девочка скосила глаза и насмешливо фыркнула. Под окном мохнатого неприятеля уже поджидали. Псы щерились клыкастыми ухмылками и терпеливо ждали, когда добыча сползет прямо им в пасти.

Кот, понимающий, что на карнизе не удержится, обернулся. Алисе в его взгляде почудилась надежда, которая тут же сменилась на глухую тоску, когда по ту сторону стекла кошак разглядел свою вечную противницу. Они застыли, глядя друг на друга одинаково зелеными глазами. Она – рыжая, взъерошенная, с подсыхающими дорожками на щеках. Он – черный, битый жизнью, цепляющийся за последние ее мгновения всеми четырьмя когтистыми лапами.

Мама на кухне рассерженно громыхала посудой, и Алисе чудились тонущие в шуме воды всхлипы.

Алиса не виновата в том, что у них не самая нормальная семья, но ведь и мама такую жизнь не выбирала.

Шерстистое чудовище не удержалось. Кот соскользнул с карниза тихо, без единого мява. Алиса не успела ничего понять. Мгновение – и она лежит пузом на подоконнике и цепляется отросшими уплотнившимися ногтями за черную драную кошачью шубу. Кот висит, даже не дергаясь, опешивший не меньше нее.

Первыми опомнились собаки. Самая мелкая и наглая зашлась в истеричном лае и запрыгала, пытаясь вцепиться зубами в остаток кошачьего хвоста. Кошак вяло засучил задними лапами и прижал обрубок к пузу. Алиса языком ощупала удлинившиеся клыки и ощерилась. Откуда-то из глубины горла полез угрожающий утробный рык. Псы заскулили и бросились врассыпную.

Все-таки мама ошиблась. Обманщица-луна оказалась полной.

Затащив кота на подоконник, Алиса закрыла окно и с неудовольствием уставилась на стремительно обрастающую короткой рыжей шерстью руку.

– Лисенок, прости меня, я такая бестолочь! Ты не виновата… – Снова без стука ворвавшаяся в комнату мама оборвала себя на полуслове, разглядывая черного кошака, замершего на коленях дочери.

– Папе сама будешь объяснять, – с заметными нотками паники буркнула Алиса, впихивая полудохлое от ужаса чудовище маме в руки.

Обострившимся слухом она уже уловила на лестнице тяжелые отцовские шаги. На папу луна влияла меньше – все же взрослый матерый оборотень – но настроение в эти дни у него здорово портилось.

Впрочем, пусть разбираются между собой сами, они ведь взрослые. А Алиса, со своей стороны, уж потерпит это дурно пахнущее страшилище на собственной территории. В семье нужно идти друг другу на уступки. Пусть у них хоть что-то будет как у людей. Даже если людей в их семействе всего лишь треть.