Читать книгу "Король зомби"

Марина Крамская
Множитель

Человек стоял на крыльце под вывеской «Служба занятости», и по выражению его тусклого лица было заметно, что он напуган, потерян и совершенно не рад здесь находиться. Он утер ладонью пот, катившийся из-под каракулевой шапки, потеребил нитку оторванной пуговицы на сером пальто, достал из кармана пачку сигарет и подцепил одну ногтем. За ней вытянулась другая, упала на асфальт. Человек занервничал, нагнулся, но только ухудшил свое положение: пачка перевернулась, и сигареты ворохом легли вокруг его стоптанных ботинок.

Забавно озираясь, будто бы скрывая преступление, человек встал на колени и принялся пихать проклятые сигареты в пачку, но от его усердия они ломались и обратно уже никак не вмещались. Он весь взмок, хотя мне с лавочки этого было не видно, но, когда так выбиваешься из сил, невозможно не вспотеть, тем более в каракулевой шапке, тем более в мае.

Смотреть на это безобразие я дальше не мог, так что пришлось встать с нагретой скамейки и дотащиться вместе с клетчатым баулом до крыльца. Человек, увидев меня, передернулся, подскочил и отряхнул колени.

– Закурить не найдется? – спросил я.

Человек, сжимавший в кулаке пачку, растерянно протянул ее мне. Сигарет в ней было под завязку, и еще с десяток изломанных валялись под ногами.

Я с удовольствием затянулся. Человек разглядывал меня с некоторой брезгливостью и старался дышать ртом.

– Что, завернули? – спросил я, указывая на вывеску.

Человек грустно кивнул. Лицо у него было приятное: круглое и почти без морщин. Один глаз косил к переносице, губы обветрились. Он снял шапку, чтобы промокнуть пот на лысине, вокруг которой мокрой соломой налипли остатки и в прошлом невыдающейся шевелюры. Хороший человек был, наш.

– А чего умеешь? – спросил я, словно мог бы ему подсобить.

Человек отчего-то смутился. Торопливо запихнул пачку в карман пальто, вернул на макушку шапку и сцепил пальцы до хруста.

– Им это не нужно, – пожаловался он. – Я предложил. Но им не нужно.

Ему требовалось выпить. Это я по глазам увидел: так они высохли, что никакого блеска не осталось. У меня самого-то на самом дне плескалось – ночью чуть не околел, аж воротник инеем оброс – но для нашего человека последнего глотка не жалко.

– Пей, – протянул я ему бутылку. – Оботри только.

Человек смерил чахлым взглядом и меня, и святыню, и вдруг что-то в нем зажглось, полыхнуло, будто коротыш пробежал. Улыбка у него вышла жутковатая.

– А пойдем, – решился он. – Только место поукромнее надо.

Пришлось вести его аж на теплотрассу.

Тут у меня было кое-какое хозяйство: ватное одеяло, правда, детское, в тусклых медведях, и ноги мне не закрывало. Еще подушка, картонки, пятилитровка с водой и целых две книги – «Капитал» и «Новый завет». Чего только люди не выбрасывают.

– Только у меня это, – я тряхнул бутылкой, – все. Больше нет.

– Не беда, – ответил человек.

Он взял мою бутылку, взвесил на руке и перебросил из одной ладони в другую, как заправский жонглер. Я моргнул. Теперь у него в каждой руке было по «беленькой».

Надо заметить, горячка меня до этого дня не посещала. Так, бывало, на морозе чудилось всякое, но то всегда понятно было – не взаправду, как сквозь мыльный пузырь смотрел, все переливалось и блестело. А тут я бы оставшихся три пальца на отсечение дал, что в самом деле чудо узрел.

Две одинаковые бутылки с последними ста граммами на дне. Идентичные, как мои бывшие жены.

– Это что? – опешил я, ощущая странную тягу перекреститься.

– А черт его знает, – пожал плечами человек. – Но теперь на двоих хватит?

Он отдал мне бутылку. Мы звякнули горлышками, и я опасливо пригубил водки потустороннего происхождения. На вкус она оказалась совершенно нашего разлива.

Мы молча раскурили еще под одной сигарете, но и тут человек не обошелся без своих фокусов: достал одну, прикурил от дешевенькой зажигалки, наклонился вперед, и вот уже две алые точки жгут подступающие сумерки.

– Это недавно началось, – пожаловался человек. – Хуже всего с габаритными вещами. Я чаще всего контролирую, но иногда задумаюсь… В общем, три унитаза уже на помойку вынес.

– А деньги так можешь? – спросил я, обтерев вспотевшие ладони.

– Не, – помотал человек головой. – Ни деньги, ни драгоценности.

– Погано, – признал я. – Слушай, а давай я за колбасой сбегаю и нажремся от пуза?

Человек снова улыбнулся, на этот раз как-то безвольно. Сел на трубу, сгорбился. Шапку снял.

– Я ведь им показать хотел, – сказал он, – что умею. Неужели меня с такими способностями никуда не возьмут? Да я на заводе норму в пять раз подыму, да из меня нефть можно качать беспрепятственно. А дылда эта рыжая зыркнула из-за перегородки и говорит: «На фокусников спроса нет, дворником пойдете?»

Мне так жаль его стало, что я еще раз выпил – за здоровье. С этой водки меня что-то развезло сильнее обычного, так что я и не заметил, как человек ушел, а потом вернулся с пакетом-майкой в красный горох.

Он и колбасу купил, мой хороший, и еще огурцов банку, и шпроты… Я в сердцах потянулся его обнять, но он этот порыв пресек. Воняло от меня, наверное, сильно.

– Так ты прямо к директору иди, – посоветовал я со знанием дела. – И с порога показывай. Да тебя в жопу целовать за такое должны!

– А ты прав, – приободрился человек. – Я так и сделаю. И пусть попробуют не взять!

– А хочешь, я с тобой пойду? – предложил я. – Ты, извини, вижу, рохля. А на меня не смотри так, я консерваторию кончил, мне б мыло да бритву, и за человека сойду.

Человек ненадолго задумался, брови сдвинул в линию, поскреб щеку розовыми ногтями. Шапку взял, чтобы руки занять, а из нее тут же вторая точь-в-точь такая же выпала.

– А пойдем. Помоешься у меня, побреешься. Все равно я один живу.

Он встал, приосанился. По всему видно было, что ему полегчало. Неспешно побрел он вдоль теплотрассы, руки в карманы засунул. Я тоже встал. Одеяло в баул сложил и книги, картонки оставил. Подобрал шапку с земли – вещь хорошая, к зиме сгодится.

И поспешил за человеком.

* * *

Дома у него было опрятно, но бедно: кафель над раковиной треснул, зеркало по углам облупилось, у зубной щетки щетина разъехалась на прямой пробор. Человек попросил тряпье сложить в машинку и дверцей закрыть, а мне выдал хлопчатую майку и драные в паху джинсы. В общем, теперь и я стал на человека похож.

Но хоть и чисто было в квартире, а как-то неуютно. Всего в одном экземпляре – чашка, тарелка, кастрюля. Он супа мне предложил, а я отказался, не хотелось навязываться. И привыкать к хорошему тоже не хотелось.

Лишь бы чем-то заняться, пока человек причмокивал супом, я взял в коридоре газету, полистал серые страницы и, разложив ее на столе, ткнул пальцем в объявление металлозавода.

– Вот отсюда начнем, им штамповки наверняка нужны, а ты для этого дела годишься лучше некуда. Сейчас позвонишь, запишешься на собеседование, а там на месте разберемся. Пока пыл не пропал.

Человек закивал, доедая хлебную корку. А я смотрел на него и думал: это ли не поцелуй Христа? Ведь такой дар можно одному себе на благо использовать, а человек – нет, несет людям, как огонь, как вырванное из груди сердце. Меня даже на слезу пробило.

Он ушел в коридор. Застрекотал телефонный диск. Я и с кухни слышал длинные гудки, прервавшиеся звонким женским голосом. Человек, конечно, как обычно мямлил, но лишнего вроде бы не сболтнул.

– Через два часа сказали быть, – передал он мне, тяжело усаживаясь на табурет. – Что я им скажу?

– Не скажу, а покажу, – поправил я. – Не дрейфь. С тобой пойду. Тем более я сам там когда-то пахал.

– А как же консерватория? – вдруг поинтересовался человек.

– В переходе играл, – кивнул я. – А потом мне баян порвали падлы какие-то, и я на завод пошел.

Выпить у человека не было, а потусторонняя водка у нас кончилась. Пришлось идти злым, что, впрочем, могло даже пригодиться.

Потому что за каким-то хреном с линии сняли аж пять автобусов (на остановке обсуждали – забастовка!), так что пришлось нам с человеком ехать в тесноте и в обиде. Нас внесло в двери, утрамбовало до первых поручней, а у человека лик стал совсем мученический. Я взглянул пониже, чтоб понять, отчего он морщится, и увидел бабульку с кошелкой на колесиках. Рама от этих колесиков упиралась человеку в лодыжку и притом довольно чувствительно.

– Женщина, ну куда вы с сумкой! – воззвал к бабульке я, поскольку двери никак не закрывались, и еще можно было спасти человека от мучений. – Подождите следующего.

– А ты куда? – огрызнулась она. – Воняешь гаже мусоропровода. Сумка ему моя, вишь, мешает. От тебя дышать нечем, ты и выходи. Эй, кондуктор! Тут безбилетник!

Порыв ее был понятен, но бесперспективен: сквозь такую толчею и муха бы не прожужжала. Двери кое-как закрылись, сблизив нас еще сильнее. Человек тихонько всхлипнул, но тут автобус качнуло, он схватился за ручку бабулькиной тележки и – бац! – тележка исчезла. Бабулька, державшаяся за чей-то локоть, сперва и не заметила пропажи, а я восхитился: человек-то еще талантливей, чем я думал!

Перевалив за перекресток, автобус остановился, начался отлив, и тут бабка завизжала что есть мочи:

– Украли! Сумку украли!

Если б она умела мыслить последовательно, она бы, конечно, оторопела, ведь куда могла исчезнуть целая сумка в эдаком людском киселе? Однако вопила она до того безобразно, что я дернул человека за рукав и потянул в бьющий из открытых дверей зеленью май. Человек же так растерялся, что послушался.

– Вон они, воры, бомжи поганые, держите их, убегают! – заверещала бабка истовей.

И мы впрямь побежали, хотя чего нам было бояться? Но мы все равно бежали и, кажется, нам даже весело было от этого.

– Ну даешь! – запыхавшись, похвалил я человека. – Рожу ее видел?

– Не надо было так, – покачал он головой. – А вдруг у нее там документы, пенсионное, деньги, в конце концов?

Вот такой это был человек!

На заводе нам пришлось ждать, пока хмурый тип в мятой форме, посмотревший на нас, как на тараканов – давно привычных, но все равно досаждающих, – позвонит дамочке из кадров. Харя у него противная была: пользы от такой – только кулаком по ней съездить, для другого она не годилась.

Но съездить не довелось. Прискакала кадровичка в отутюженном платье. Рот у нее был несоразмерно длинный, и мне подумалось, что она вполне может проглатывать неугодных кандидатов, как мух. Увидев меня, она сразу скисла, но махнула рукой, чтобы мы следовали за ее плиссированной юбчонкой. Торопилась куда-то. Не знала еще, какого человека я к ней привел.

– Кто из вас Михаил? – на полпути к лифту строго спросила она, словно к доске собиралась вызвать.

Человек неуверенно поднял руку.

– А вы зачем явились? – обратилась кадровичка ко мне, явно собираясь добавить «…на свет».

– Помочь, – ответил я. – Он один не пойдет.

Мы уже свернули в какой-то безлюдный коридор, как провожатая наша встала пугалом посреди огорода и зыркнула из-под крашеных бровей.

– Что за цирк? – возмутилась она, сжав кулачки. – Вы что, маленький? – спросила она человека. – Он вам кто, отец, брат, ангел-хранитель?

Человек замямлил что-то извинительное, а я завелся. Эта пигалица так на нас смотрела, словно мы не пять минут, а полжизни у нее украли. И за людей уж точно не держала.

– Ведите нас к директору! – Я навис над ней угрожающе, чтобы она уже точно поняла, кто я такой этому человеку. – Отведете, он вас до личной помощницы повысит, точно говорю.

Я ведь уже давно понял, что где-то в этом коридоре начальство заседает – плитка на полу была почти нетронута, поскольку если по ней и ходили, то только на цыпочках.

– Сейчас охрану позову, – предупредила кадровичка, не двинувшись ни на шаг от меня. – Хамло! У нас режимное предприятие, упекут вас в изолятор за незаконное проникновение…

Меня-то изолятором пугать было недальновидно, а вот человек что-то струхнул. Подбежал, схватил кадровичку за руку и зашептал отчаянно:

– Не надо, не надо, мы сейчас уйдем.

– Никуда мы не уйдем, – одернул его я. – Мы пришли говорить с директором. И поговорим.

– С начальником охраны сперва поговори, – процедила стерва. – На его языке все быстро понимают.

Человек совсем сник, осунулся, потемнел. Видно, сильно испугался. Я же говорил – рохля. Наверное, еще про сумку бабульки вспомнил и вообразил уже, как нас на нары кидают, а там тебе ни чашки, ни полотенца, ни шторки в душевой.

И вот стоило ему эту картину представить, как – фью! – и нет кадровички, вместе с платьем, жабьим ртом и сжатыми кулачками.

Тут бы выпить, да нечего. Я поскреб затылок:

– Зря ты так, конечно.

Человек чуть не плакал: лицо его кривилось, губы дрожали, глаза совсем опустели. Я пошел дальше по коридору. А что еще делать? Не с повинной же возвращаться. Про кадровичку все равно никто не поверит, так что тут бояться нечего. Хотя и жутковато, конечно, вышло.

На двери блестела табличка с каким-то директором. Он, конечно, был не совсем нашего профиля, но ведь все директоры меж собой общаются, значит, он может кому надо о нас донести. Внутри за роскошным дубовым столом восседал, как именинник перед тортом, гигантский человек с гигантскими руками. Такими железный прут можно в узел завязать, не то что человека.

– Вы по какому вопросу? – нахмурился он.

– Показывай, – велел я.

Человек так дрожал, что пришлось мне самому выудить из стакана на столе ручку. Я боялся только, что способности откажут настолько перепуганному человеку, но из одной ручки появилась вторая, а за ней третья и четвертая.

Директор смотрел на представление с интересом. Молча вытянул из-за пазухи зажигалку – массивную, в вензелях, но скорее всего штамповку – и попросил повторить. Человек справился.

– Ну и что вам надо? – спросил директор, и по его тону сразу же стало ясно, что не очень-то он впечатлен.

– Работу, – ответил я за человека. – Он вам норму выработки в пять раз подымет!

– Не пойдет так, – покачал головой директор. – Он эти штучки из воздуха творит, а мне как за сырье отчитываться? Если я две тонны стали закупил, то у меня из них четыре тонны деталей ну никак не выйдет. Экономика!

– Но у него же дар! – воскликнул я. – Вы что, слепой?

– У него дар, а у меня баланс, – упрямился директор. – Да меня сразу же уволят за такие фокусы.

Нет, он был неподходящий нам директор. Человек что-то пробормотал, кажется, извинился за беспокойство и намеревался слинять, как настоящая рохля. Я же сдаваться не собирался.

– И куда ему в таком случае? – выпытывал я у директора. – Ну ведь талантливый человек, нельзя же его на помойку!

– На помойку нельзя, – признал директор. – На помойке толку никакого от него не будет, только мусора больше станет.

Он басовито рассмеялся, думая, что славная вышла шутка. Только человек от нее весь скукожился, понурил голову и теперь дергал меня за рукав, как какой-нибудь школьник, которому мать пятерку выторговывает.

– Официально никто его не возьмет, – подытожил директор. – Хотя знаете, есть у меня друг, антиквар, вот ему такое уменье очень пригодится. Правда, искусство в цене просядет, но да главное он сам в накладе не останется.

Он снова расхохотался и размашисто вывел номер телефона на визитке. Человек промямлил благодарности, а мне уж его самого хотелось треснуть по затылку, до того бесхребетно он кланялся. Тоже мне, Христом отмеченный.

Мимо пустого места исчезновения кадровички мы оба поторопились проскочить побыстрее, словно она еще могла выскочить из-под пола и вызвать полицию.

– Выходит, я ее убил, да? – спросил человек, когда мы уже вошли в его унылую халупу.

– Да хрен знает, – развел я руками. – Думай об этом поменьше, и все.

Но сам-то я не думать о ней не мог. Ведь как просто: раз – и нет человека. И ни крови тебе, ни подозрений. Кто ж поверит, что людей испарять можно со всем багажом?

– В киллеры тебе надо идти, – хихикнул я некстати.

Человек посмотрел на меня осуждающе. Да я и сам язык прикусил – вот так ляпнешь, а потом доказывай, что в шутку.

– Ты знаешь, – сказал я, – пора мне обратно. Спасибо за дом, за мыло, но мне там как-то привычнее.

Человек так и сидел на стуле за пустым столом, когда я уходил. И почему-то мне совсем не хотелось ему мешать.

* * *

Вернулся человек аж через две недели. Нельзя сказать, чтобы он у меня из головы вылетел, но я был как тот железнодорожный состав, который еще не разгрузили, а уже меняют локомотив. Выживание – процесс трудоемкий, а на мои хлебные места кто-то заметно присел, и мне теперь доставалась совсем уж дрянь. Порой, разжившись просроченной колбасой, я вспоминал человека и представлял, как удобно было бы эту самую колбасу удвоить. Но человек пропал, а возвращаться в его аккуратненькую квартирку у меня душа не лежала.

Но он наконец появился: без шапки, но в куртке на косой молнии. Взгляд был потухший, вид болезненный. У меня три дня как ни капли водки во рту не было, а у него позвякивала в пакете.

Мы молча выпили, не чокаясь, в память о кадровичке, как я понял по его глазам. Человек поежился, достал из пакета холодную темную курицу-гриль, оторвал ей тощую ногу, закусил.

– Нет, – убедительно сказал он, – не выйдет из меня киллера.

Я прямо сразу тогда успокоился. Тяпнул еще за хорошие новости.

– А знаешь, что, – сказал я ему, – перебирайся ко мне. Мы ж с тобой в два раза больше чермета соберем. И бутылок. Лето впереди, раздольная пора.

Человек улыбнулся: ему, наверное, приятно было от этих мыслей. Но и другие не уступали, держали удар, и он затух, и от него потянуло горьким отчаянием.

– Старьевщик меня взял, – признался он, но тускло, без гордости. – А выходит паршиво: то по две-три копии получается, а то ни одной. Картины вот вообще не идут, зато подсвечники – за милую душу, наверное, в них ценности меньше. Но платит все равно хорошо.

Он протянул мне две гладенькие зеленые купюры. Мой прозорливый ум тут же поделил их на бутылки, и результат деления ему очень понравился. Но что-то в груди царапалось, и пришлось купюрами пренебречь.

– В Овраги поеду, – сообщил человек. – У меня там мать.

Странное дело, но я сразу понял, что нет у него никого в Оврагах. И во всем мире нет. Разве пришел бы он ко мне, если бы мог прямиком к матери поехать? Нет, ему нужно было, чтоб я его отговорил.

– Никуда твои Овраги с карты не денутся. – Я хлопнул его по плечу. – Давай-ка лучше еще дерябнем, а потом к тебе завалимся? Слушай! У меня тут кореша в преферанс играют, айда к ним? Промотаем твои тысчонки, но зато развеемся.

Человек покрутил головой, как какой-нибудь повисший на нитях Пьеро в черно-белом гриме. Горе точило его. Горе, называемое совестью.

– Я ведь ее убил, – пробормотал он. – Стер. Была – и нет. А за что? Она ведь чья-то мать и чья-то дочь. А я ее… В небытие…

– Глупости, – отрезал я. – Несчастный случай.

– Я ведь и в полицию ходил, – признался человек. – Заявление им принес, но они его не приняли. Сказали, идти в другое место фантазировать. И смеялись громко.

– Ты это брось. – Я подсунул ему под нос бутылку, он глотнул. – Ты ж даже если захочешь, не вернешь ее. И вообще. Ничего без ведома бога не делается, а если не веришь – пошли в храм, тут недалеко.

Человек кивнул, и мы пошли.

Успели к исповеди. Я, правда, в дверях остался, возле лавки. От плавленого парафина голова закружилась с непривычки. А может, это водочка одолела, но никто этого по мне не заметил.

Человек долго каялся. Священник с таким же мученическим, как у меня, выражением лица слушал его, и было видно, как он устал и как все мысли его обращены к минералке. Потом проронил что-то на ухо человеку, а тот, воодушевленный, ринулся к выходу, я едва за ним поспел.

– Чего? – не успевая дышать, спросил я. – Чего он сказал-то?

– Отпустил мой грех, – ответил человек радостно. – И пить бросить велел.

Ну да, от него ж тоже водкой разило, наверное, и священник почуял, а ему этот запах хуже некуда с похмелья-то.

– Поеду я все-таки в Овраги, – заявил человек.

– Может, мне с тобой? – предложил я из солидарности.

– Нет-нет, – замахал он руками. – Ты и так мне сильно помог. Век не забуду.

И обнял меня до хруста. А следом сунул руки в карманы и достал зажигалку в вензелях.

– На память, – человек вложил холодную железку в мою ладонь. – Ты ведь как лучше старался.

Я так долго не мог понять, что же он хотел мне сказать, что упустил его. Со спины вдруг накинулся на меня колокольный звон. И отчего-то такая тоска накатила, что я отправился в парк, поглазеть на первых не откормленных еще уток.

На скамейке кто-то оставил влажную распухшую газету разворотом вниз. Я сел на нее, отогревая озябшие за долгую зиму руки. Паршиво было на душе и даже водки не хотелось. Как-то плохо с человеком вышло. Он ведь ранимый, другой бы на его месте плюнул и подумывал, как еще дар свой применить с выгодой, а этот терзался, и ничто ему было немило. Вот бы и впрямь вернуть эту жабу, чтобы он уже успокоился.

И тут меня как подбросило. Я вскочил, схватил проклятую размокшую газетенку и уставился на последнюю полосу: с нее на меня взирала кадровичка. Ее жабий рот я бы ни с одним другим не спутал. Но на фотографии вид она имела плачевный: всклокоченная пакля на голове, обиженные глаза, платье помялось. Я вчитался в размытые буквы и похолодел:

«Совершенно не понимаю, что произошло! Точно помню: я работала, как обычно, ничто не предвещало беды. Вдруг пришли ко мне двое и начали нести какую-то ахинею. Я закрыла глаза, словно провалилась в колодец, а вынырнула здесь. И мне говорят – вы в Сызрани! Представляете – в Сызрани!»

Ниже шла заметка о том, что женщиной заинтересовались одновременно на телевидении и в психиатрической больнице.

Так вот, что совершил человек! Он не убил несчастную жабу, он переместил ее!

Я заметался перед скамейкой. Ну, конечно! Одно дело – предметы, пусть даже искусства – маленькие элементы большой жизни. Но человек – дело другое, серьезное, сложное. Нельзя его удвоить или выкинуть, нельзя!

Куда же он пошел? Я завертел головой, но где там – мы расстались добрую четверть часа назад. Вокруг меня текла размеренная, только пробудившаяся от сонного оцепенения жизнь: топтался в луже пацан в резиновых сапожищах, бились крыльями за хлеб грязные голуби, тявкала голосистая псина, неудержимо зацветали крокусы в канаве.

Раздольная пора.

А может, и бог с ним, с человеком? Уедет в Овраги к матери, забудет о кадровичке и о даре, начнет все как-то по-другому.

Точно, Овраги!

Сперва я бежал со своим баулом – в нем все мои пожитки болтались и позвякивали. Но бежал слишком медленно, да к тому же задыхался. Пришлось на полпути баул бросить, только водку достал и за пазуху сунул. До станции было недалеко, особенно если, как я, на каждом углу когда-то выпивал – все короткие маршруты знаешь. Так что я мог бы и опередить человека, если бы газета и баул меня не задержали.

На станции парило и гудело. Толпились у касс, тащили котомки, волочили походные рюкзаки, зажатые в скрученных рулонами пенках. Человека среди них не было, сколько я ни вглядывался. И тут заметил его на перроне, у самой желтой линии. Поезд дал гудок и шипяще-хрипящий голос велел отойти от края платформы. Но человек не шелохнулся.

Я ломанулся следом за расплывшейся теткой в распахнутые дверцы турникета, она обложила меня трехэтажным с чердаком, но что толку – я слился с толпой, я стал каплей этого бурлящего потока, и никто бы меня уже не поймал.

Я вырвался на платформу, но человека уже не было. Я только что видел его на краю, но он исчез, словно кто-то другой стер его, как он сам стер кадровичку. Раздался вопль, и люди бестолково начали собираться на месте, где стоял человек. Поезд приближался, старательно пыхтел, железо стонало под его тяжелой тушей. Я вклинился в толпу, протолкался к краю и увидел, наконец: человек стоял на путях.

Я давно уже никуда не прыгал, все больше лежал или ползал. Ударился о рельсы пяткой, а прострелило болью до затылка. Человек обернулся, заметил меня.

– Это только моя ошибка, – довольно убедительно закричал он, пытаясь опередить поезд. – Я должен ответить!

– Никакая это не ошибка! – заорал я в ответ и сунул ему обрывок газеты. – Она жива, посмотри! Ты не стер ее, просто выкинул в Сызрань!

Человеку хватило трех секунд, чтобы поверить. А я смотрел на ревущий поезд, на вскочившего со стула машиниста, боковым зрением – на зрителей, столпившихся на краю. С антресолей памяти вдруг выкатилось воспоминание: распахивается тяжелая скрипучая дверь, входит мать в ее старческом велюровом платье, в руках у нее коробка, из коробки – шорохи и скулеж. Говорят, перед смертью вся жизнь крутится перед глазами, а у меня что, один несчастный кадр? И все? Остальное – помойка, теплотрасса, пьяный морок и детское одеяло? Но подождите, постойте, так ведь нельзя…

Человек схватил меня за руку, когда поезд вырос перед нами во всю ширь и высь, заслонив небо. Газетный лист приклеился к его правой фаре. Заскрежетали тормоза, завопили с платформы. Кто-то закрыл лицо руками.

Но мы этого не увидели.

* * *

Качало. И от качки нестерпимо тошнило. Я разлепил глаза, но прежде судорожно ощупал грудь и успокоился – бутылка была при мне. А вот берегов не было. И суденышко всхлипывало брошенными в уключинах веслами, меж которыми сидел озадаченный мужик в спасательном жилете.

– Етить, ты откуда взялся? – просипел он.

Я огляделся. Человека в лодке не было.

Припасенная беленькая меня поддержала. Я выпил сперва за упокой, затем – за второе рождение. Протянул мужику напротив, но он решительно отказался и, кажется, прикидывал, не пора ли ударить меня веслом.

– Откуда взялся, спрашиваю? – повторил он.

– Мне бы к берегу, – попросил я жалобно.

Мужик со вздохом взялся за весла.

Далеко на горизонте проступала черная полоса – вероятнее, остров. Человек оказался прав: то была его ошибка, и он ее исправил. Выпрыгни мы оба из-под колес, что бы с ним стало? Он ведь был не человек, он был бог на паперти. Одинокий, ненужный, не вписывающийся в баланс. И все же мне впервые кого-то до такой степени не хватало.

Полоса расширялась, обретала рельеф. Человек-человек, какая же нужна душа, чтобы не выдержать одного греха? Наверное, слабая. А у меня какая, раз я за ним прыгнул без раздумий?

Человек-человек, не надо было тебе меня хватать. Спасался бы сам.

– Эй! – вдруг разнеслось над водой. – Эй, гребите сюда!

Я встрепенулся, стряхнул оцепенение, как собака – воду с шерсти, увидел неясный силуэт с поднятыми руками. Он махал мне так радостно, словно всю жизнь провел на этом острове, Робинзон чертов Крузо.

– Вот как нас раскидало! – продолжал кричать человек на берегу.

Человек. Живехонький. Человек!..

– А я думал, опоздал! – Он улыбался. – Успел! Я успел!

– Пить брошу, – пробурчал мужик передо мной.

Лодка ткнулась носом в валуны – опасно, могла и расколоться. Человек стоял, гордо воткнув руки в бока, и оглядывал воду, лодку и меня.

– Осталась еще? – он указал на водку.

Я протянул ему бутылку. Человек повертел ее в руке, потряс, посмотрел укоризненно. И вот лицо его прояснилось:

– Не получается! – воскликнул он восторженно. – Больше не получается!

Он развел руки, запрокинул голову к грязным ватным обрывкам, посаженным на клей к небу. И мне так приятно было на него смотреть, что даже слезы набежали. Я сунул руки в карманы и нащупал оставленную мне на память зажигалку. Сжал ее, словно то было сердце человека. Нет, человеку не нужно было этого дара. А я чуть его не испортил, ни дна мне, ни покрышки.

– Мы хрен знает где, – объяснял человек небу. – И мне так хорошо-о-о!

…Бессовестно было оставлять Мишу сейчас, но больше ему ничего не грозило. Рыбак его вывезет, куда надо.

И я исчез.