Читать книгу "Король зомби"

– Хорошо, – говорю. – Только сам дверь ломай и первым заходи.

– Что ж, это я могу, – сказал Момыль, навалился на дверь и выдавил ее с хрустом.

Мертвечиной потянуло. Момыль шагнул в подвал.

– Ну, что там? – спрашиваю.

– Войди и сам увидишь.

В подвале под потолком горела масляная лампа с большим баком. Вдоль правой стены стояли стеллажи с книгами, а вдоль левой – столы со всякими склянками, банками и горелками. Пахло скверно. Возле единственного окошка был топчан, а на нем лежал старый Гнут с запекшейся кровью на губах.

– Помер, что ли? – спросил я шепотом.

– Уж точно не живой. Но ведь и неживое способно жить на свой особый лад.

– Хочешь сказать, старик стал упырем?

Момыль развел руками, предоставив мне самому решать, как тут и что.

За то время, что Гнут не показывался из подвала, он как раз успел бы помереть и растребушить бурмистрова сынка. С другой стороны, очень уж тут несло тухлым. От упырей такого быть не должно.

Пригляделся я к Гнуту, пошевелил его. Он вроде бы крепкий был, закоченевший только. Зубы у него белые, ровные, зрачки как будто оловом отливают.

И пахнет, кажется, не от него. Точно. Это ж на столе лежит разломанный жареный гусь – оттуда и разит.

Какое-то время я сомневался, а потом увидел кошель возле Гнута. Взял я кошель – а на нем имя бурмистрова сыночка вышито, и все это заляпано ссохшейся кровью. Тут уж никаких сомнений не осталось.

– Самый настоящий упырь! – прошептал я.

– Раз так, то ты прекрасно знаешь, в чем твой долг. А мне настало время удалиться, – ответил Момыль и направился к выходу.

Если Гнут встанет, я с ним никак не слажу – упыри ведь очень сильные. А солнце было уже на самом закате.

Сбегал за молотком, прихватил кол и, не раздумывая, вколотил его старику в сердце. Показалось, Гнут при этом выдохнул как будто с облегчением. Я быстрее за пилу взялся и мигом голову отделил.

Вот и кончено дело.

Посидел немного в тишине, пока руки трястись не перестали. Смотрю, вроде бы ничего страшного и не случилось. Даже наоборот, все разыгралось, как нельзя лучше. Во-первых, бурмистров приказ я выполнил, значит, из города уходить не надо. Во-вторых, старый Гнут мертв, и можно его дело в свои руки забирать.

Направился я к бурмистру. Тот выслушал рассказ, собрал людей и поспешил к бывшему дому Гнута. Когда увидел он кошель, разрыдался и начал во все стороны кулаками грозить. Потом его отпустило немного. Он поблагодарил меня и спросил, какую бы мне хотелось получить награду.

Я пожелал, чтобы бывший дом Гнута город на меня переписал. Бурмистр на это согласился и даже несколько монет из того самого кошеля мне добавил.

– Деньги за то, что ты вот эту гадость, – бурмистр показал на тело Гнута, – завтра же утром спалишь без остатка.

Монет, что мне дали, как раз оказалось впритык на дрова.

Бурмистр с людьми удалились, а я стал ждать утра. От нечего делать листал Гнутовы книжки. Как раз мне в руки попалась та, что про Горацио, которого и Момыль, и Гнут поминали. То есть, в этой книге еще много про кого было, но все они с изъяном в голове. Один Горацио – нормальный человек.

Зачитался я книжкой и забыл, что рядом разделанный упырь. За окошком побелело. Пошел Гнута жечь. Сложил на заднем дворе костер, отволок туда туловище и вернулся за головой. Поднял ее, и тут что-то на пол попадало. Смотрю, а это две вставные челюсти. Раздвинул Гнуту губы – ну так и есть. Он же беззубый! А разве упыри без зубов бывают?

Вот тогда меня и взяло первое сомнение.

Пока костер разжигал, продолжал я в голове это сомнение крутить и вот что еще припомнил. Кол-то в сердце Гнута совсем без крови зашел. А с упырем, который сытый, кажется, иначе должно быть.

Ну да сомневаться-то в чем угодно можно, если бы не кошель.

Но зачем бы Гнуту кошель брать, если он при жизни деньги не высоко ценил? А если он не брал, то…

Костер горел, чадило паленое мясо, а я все думал и додумался много до чего. Кто все время по ночам шастает, а днем его и не увидишь? У кого деньги появлялись аккуратно после того, как на дороге какого-нибудь бедолагу загрызут и ограбят? И кто, в конце концов, мог подбросить кошель Гнуту? Кто добился того, чтобы я его в дом позвал? Ведь известно, что упыри в человеческое жилье без приглашения зайти не могут. А после этого как раз и помер Гнут.

Начал я ходить по городу, приглядываться. Так и выследил, куда Момыль отправляется спать. Не на заброшенную мельницу, конечно. Тут Момыль все наврал.

Есть в лесу одно место. Стоит там старый дуб, а на ветке того дуба привязан обрывок гнилой веревки. Как раз под ним куча веток, листвы и рыхлой земли накидана. Вот в этой куче Момыль и хоронился на день.

Дождался я, пока солнце высоко встанет, вооружился, как положено. Подхожу к той куче, а из-за дерева вдруг появляется Момыль. Сильно я перепугался.

– Ты чего? – спрашиваю и кол перед собой выставляю, хотя понятно: от бодрствующего упыря так не защитишься.

– Чего не спишь, хотел спросить ты? – ухмыляется Момыль. – Так это потому, что ждал тебя.

– Но вы должны…

Момыль только головой покачал.

– Коль дети дня способны до рассвета кутить, то почему сынам полуночи нельзя урвать у солнца час-другой, чтобы встретить дорогого гостя?

Смотрю, хоть Момыль и бодрится, но все равно в тени держится. От солнца ему не по себе. Но если у него хотя бы четверть обычной силы есть, он, конечно, шею мне свернет, как куренку.

– Напрасен страх твой, – говорит Момыль доброжелательно. – Коль я б желал убить тебя, то сколько уж возможностей к тому имел и не воспользовался ими. Даже дикий зверь – и тот не нападает на себе подобных.

– Почему вдруг я тебе уподобился? Ты-то – упырь, а я – человек.

– Ну, это до поры. Ты знаешь, в наше братство есть разные возможности попасть. А иные с первого же дня в себе несут печать перерождения. У тебя в груди я это семя ясно вижу. Значит, ты один из нас, пусть не сейчас, но сразу после смерти.

Запутал меня Момыль. Что же получается, по его словам, я, как умру, сделаюсь упырем?

А Момыль продолжает:

– Я, право, навредить тебе ни словом, ни поступком не желаю. Совсем напротив, я как раз тебя от гибели и спас.

– Это когда же?

– Когда старый пройдоха пытался ядом извести тебя. Не просто ж было затолкать кусок того отравленного мяса в его нутро, наполненное ложью. Но каждый получает по поступкам, и что готовил сам, то сам съедает.

Вот, оказывается, отчего умер старый Гнут. Приготовленный для меня гусь был с ядом, а Момыль пробрался в дом и заставил старика…

– Но зачем Гнуту все это?!

– Тут секрета нет. Старик стремился обрести бессмертье и ночи напролет корпел над древними запретными трудами, чтоб получить заветный эликсир. Он близок к цели был. В решающий момент ему был нужен лишь последний компонент: живая кровь из умершего сердца. Моя ему как раз бы подошла. И он мечтал заполучить ее любой ценой, но в планах каверзных тут вышел сбой. Тогда другим путем пошел старик, в обход, нельзя раз напрямик. Он знал, что ты рожден с печатью посмертной жизни, потому решил ускорить ход событий, убить тебя, а после смерти убить опять, чтоб твоей кровью напитать дурное зелье.

– Послушал я рассказ твой весь, и…

Тьфу ты, черт! Вот и я момылевским языком заговорил.

На самом деле я не знал, что сказать. Вроде это было похоже на правду, а вроде и нет.

– Так что ж, условимся продолжить нашу дружбу к взаимной выгоде? – спрашивает Момыль и протягивает мне руку. – Ведь и для дела твоего не будет лучше ничего, чем я. Охотника народ не слишком ценит, когда поблизости голодного нет зверя. Получишь ты монет тем больше, чем больше подозрительных смертей произойдет. И это выгодный расчет.

Момыль говорил разумно. В самом деле, когда время от времени задерут какого-нибудь крестьянина, заказов сразу прибавляется.

Я пожал холодную ладонь, хотя и опасался касаться упыря. Так мы и разошлись.

Следующие ночи я спал в бывшем отцовским доме, пока городские власти еще не успели принять его во владение. Там Момыль не мог меня достать после заката, потому что туда его никто не приглашал. Переждал я какое-то время, потом вновь явился к куче Момыля в самый полдень, раскопал его спящее тело и всадил в сердце кол.

Я сделал так, чтобы Момыль меня раньше не прикончил. Ведь между мертвыми и живыми договоры не действуют, а зачем упырю кто-то, осведомленный о его похождениях? В тот день Момыль меня не убил, потому что светило солнце, и он не имел полной силы. А кто поручится за то, что произойдет ночью? Что же мне, так и трястись от страха после каждого заката?

Когда с Момылем было покончено, я обнаружил у него за пазухой перчатку, расшитую вензельками, крендельками и птичками. Такую же, как мне отец передал. Как это Момыль смог подобрать ее из реки? Или же это другая перчатка? У меня вроде была правая, а это – левая. Или меня память подводит? Ну так теперь не проверишь.

Сжег я перчатку вместе с Момылем, а после стал жить вполне хорошо, занимаясь своим делом.

Однако слова Момыля о лежащей на мне печати посмертной жизни не выходили из головы. Я копался в книжках Гнута и в самых старых из них смог отыскать кое-что на этот счет. Там говорилось, что бывают такие люди, которые с самого рождения уже немного упыри, а после смерти делаются ими совсем. Обычно появляются они на свет уже с зубами, требуют много пищи, и матери их при родах умирают. Есть мнение, что такие люди происходят от связи женщины с упырем.

* * *

На сем, любезный сын Горацио, я заканчиваю свою повесть, которая должна попасть к тебе в руки сразу после моей кончины. Надеюсь, к тому времени ты завершишь обучение и вернешься, чтобы продолжить начатое мной дело.

Эта рукопись предостережет тебя от сделанных мной ошибок. Главная же из них в том, что я расправился с Момылем. Теперь-то ясно, что он был прав, и с ним можно было добиться гораздо больших прибылей. Но сделанного не воротишь.

Ты же не поступай так и, когда придет мое время, отложи в сторону кол и пилу. Вместо этого приготовь укромное место, спрячь мое тело так, чтобы мне нетрудно было выбираться. Тогда уж я постараюсь надолго обеспечить тебя хорошими заказами.

Если же у тебя появятся сомнения в справедливости такого выбора, гони их прочь хотя бы из почтения к отцу и его последней воле. Помни, что и ты станешь стар и не захочешь умирать насовсем. Когда-нибудь ты повторишь мой путь, поскольку появился на свет уже с зубами и не нуждаешься в снадобьях для бессмертия.

И пусть в тот день твой отпрыск так поступит, как ты с отцом когда-то поступил.

Номинация «Миниатюра»

Елизавета Аристова
С тобой

Говорят, под небом голубым есть город золотой. Ну так это неправда. Был бы город, я бы там перекантовался, поел бы хоть, поспал. В себя бы пришел.

Ни «над», ни «под» города нет. Да ничего больше нет.

Мой сын, двенадцати лет от роду, командует мной, а я не на тех условиях, чтобы не подчиняться. Ему нравится космос, мне – нет. Разве кого-то спрашивают?

Командует вызволить некую большую тварь из шлюзового отсека. Я достаю эту тварь, она похожа на нашего земного червячка, из тех, что выползают после дождя. Чувствую тепло к этому почти родному созданию, он – моя веточка на пути домой.

– Это тварь, – предупреждает сын. У него всегда четкий и понятный мир. – Не стоит контактов.

– Ты один справишься? – мой голос срывается.

Сын оборачивается и дарит мне свой «особенный» взгляд. Под делового косит, а еще и просто косит – не сделали вовремя операцию. Все собирались этим летом… Двенадцать лет – это хороший возраст, уже повзрослевший, еще не циник. И будущий космонавт. Бывают же детские мечты, которые исполняются.

– Тварь же, – говорит менее уверенно. – Враг же?

Кто из нас кому враг, я уже не уверен, обычно работаю сам против себя. И сегодня, наконец, нахожу в себе силы сказать открыто «нет» тому, кого боюсь потерять больше всего на свете.

Словом, ухожу, и очень трудно не оборачиваться. «Тварь» уношу с собой на руках, червяк согласен и почти не ворочается. Лицо у него не человеческое, но он хотя бы земной, я уверен.

Их присылают работники цифрового колумбария как знак, что пора возвращаться. Срок оплаты вышел. Что-то вроде родное, безобидное, однако работает как маячок. И я иду со своим простым беспозвоночным решением на руках, пока сын смотрит на множество огоньков на пульте.

– Пора, сынок. Люблю навеки. Прощай.

Всего пять слов. Выныриваю в реальность, снимаю шлем с головы. Червяк, неожиданно сохранившийся, в своем нормальном размере падает на землю и куда-то ползет. Видимо, дождь пойдет?

Хорошо бы, конечно. Мне ведь еще домой идти. Дождь все скроет, а я и не плачу. Просто пока не долетел.

Екатерина Каграманова
Это было давно

Из раннего детства у меня сохранилось всего одно воспоминание, да и то неясное, обрывочное. Это незначительное событие произошло много лет назад – по словам мамы, где-то под Туапсе, точного названия места она не помнит. Мне было, должно быть, от силы года два-три. Я тогда потерялся на пляже среди отдыхающих. Мама не любит возвращаться к этому случаю: говорит, что там и вспоминать-то нечего. Они с папой отвернулись буквально на минуту, а я уже куда-то убежал, но меня очень быстро нашли. Не знаю, дети, видимо, воспринимают время иначе: мне показалось, это длилось очень долго.

Я помню горячий песок, шумное страшное большое море. Помню, как меня окунают в холодную воду, а я ору, какая-то женщина смеется и что-то говорит. Меня вынимают из воды и кутают в полотенце. Помню голоса людей, много голосов и лиц, я иду, иду, а потом меня подхватывают на руки. И затем мы долго едем в машине, мне грустно, я плачу и никак не могу остановиться. Мама говорит, я многое выдумал: все произошло быстро, и меня сразу успокоили. Не знаю. Возможно, если бы я оказался там снова, то вспомнил бы больше, но мы с тех пор ни разу не были на море.

Мы не ездим на юг из-за маминой аллергии. У мамы астма и аллергия, а у отца проблемы с сердцем. Я поздний и единственный ребенок, поэтому беспокоюсь об их здоровье.

Тот случай на море был очень давно. Мои разрозненные воспоминания о нем и слова других людей похожи на осколки витражного стекла, засыпанные песком и камнями. Я осторожно выбираю их по одному, всякий раз опасаясь, что новый кусочек – это всего лишь совпадение или результат услужливой работы моего воображения. И все же кропотливо совмещаю края и трещинки в надежде увидеть узор целиком.

Я вынужден делать это, потому что ясно помню смех той неизвестной женщины и ее мягкий низкий голос. Потому что недавно мы начали проходить генетику, и я всерьез задумался над тем, что у всех моих родных славянская внешность, а я кареглазый брюнет. А еще в наших многочисленных семейных фотоальбомах нет ни одного моего снимка в возрасте до трех лет.

Павел Воловик
Чемпион

– Ребятки! Вы уж старичка моего вытащите! – пожилая женщина, заламывая руки, неотступно преследовала звено пожарных, входящее в задымленный подъезд. – Он там! На диване обычно лежит!

– Не бойся, мать! Вытащим… А что с ним? Не ходячий?

– Да уж год как паралич разбил… – запричитала старуха. – А раньше-то он у меня ого-го был! Сам бы меня из огня вытащил! Спасете его? А? Двадцать лет, как-никак, душа в душу!

– Все возможное сделаем! – Пожарные, как по команде, надели дыхательные маски, и звено исчезло в плотном дыму.

«Двадцать лет всего вместе, а по возрасту уже золотая свадьба должна быть, – подумал спасатель, поднимаясь на нужный этаж. – Второй раз, наверное, замужем».

Праздные мысли оборвались, едва переступили порог горящей квартиры.

Здесь особых сюрпризов не было. Стандартная планировка. Стандартная газовая плита со стандартно забытой на ней кастрюлей.

Зашипела рация на груди:

– Что там?

– Пригоревшая пища, – поднеся микрофон вплотную к клапану выдоха, ответил пожарный. – По заявлению хозяйки в квартире должен быть пострадавший. Ведем поиски…

В плотном белесом дыму приходилось двигаться наощупь.

– Киря! Открой окно на кухне! Только не топором, как в прошлый раз, а аккуратно!

Дым потянулся к выходу, и видимость потихоньку улучшилась. Первой в глаза бросилась стена с полками, уставленными кубками всех возможных форм, размеров и расцветок.

«А дед-то и вправду чемпион!» – одобрительно хмыкнул пожарный.

Дым окончательно покинул квартиру, и взоры пожарных устремились на диван у стены. Бывший чемпион был на нем.

– Мы как его понесем? – спросил второй пожарный, подходя сзади.

– Да вродь не крупный… Сам вынесу.

– Все лавры собрать хочешь? – усмехнулся коллега.

– Да если бы это барышня в пеньюаре… А тут…

Звено двинулось на выход.

Женщина все так же беспокойно вышагивала перед подъездом, заламывая руки. И едва пожарные появились, тут же бросилась к ним с криком:

– Мальчик мой!

Старый пес на руках пожарного радостно завилял хвостом при виде любимой хозяйки.