Читать книгу "Король зомби"

Дмитрий Золов, Марина Крамская
Свое дело

Каждый должен заниматься своим делом, поэтому в нашем городишке все либо сапожники, либо мыловары. «Что я забыл в этой дыре?» – рано или поздно подумаешь ты. И я так думал, но потом понял, что свое дело можно везде отыскать.

Лет до тринадцати жил я обыкновенно, помогал отцу жир мешать. Только и была у меня забота, как бы украдкой слопать пару ложек этого жира, потому что пищи мне всегда требовалось больше, чем другим. Отец говорил, это оттого, что я родился уже с зубами.

Однажды к нам приблудился учитель, тощий, но в очках и с книгами. Он готов был обучать грамоте за стол и крышу над головой.

Тогда бурмистр сказал, что надо открывать школу. Мол, наука – дело выгодное, а расходы тут небольшие, если всем скинуться. Бурмистра народ уважал, поэтому детей в школу много записали, и мой отец не остался в стороне.

Способными к науке оказались лишь я да бурмистров сынок. Остальные выучили кое-какие буквы, а дальше – ни в какую. Зато гонору у молодежи прибавилось. Иной сопляк только и умеет свое имя подписывать, а уже заявляет, что в золе возиться не станет, потому как это не для грамотных.

Родители такое терпеть не захотели и от школы отказались наотрез. Бурмистр же как раз в то время своего сынка в большой город учиться снарядил. В одиночку содержать школу отец не пожелал, и пришлось учителю отправляться, куда глаза глядят.

Так закончилась моя наука, и с тех пор жизнь стала не в радость. Душе опротивела простая работа, и все теперь сыпалось из рук. Жир толком не промешивался, поташ не выжигался, и за это отец мне уши драл.

Бил меня отец, бил и понял, что путного мыловара тут не выйдет, отправил учиться к сапожнику. Но из этого толка получилось еще меньше. А бурмистров сынок, говорили, в учебе преуспел. Почему ж ему все дороги открыты, а я тут маяться должен?

От таких мыслей находила на меня злоба, и я специально начинал все поручения исполнять шиворот-навыворот, так, чтобы больше не приставали. Отец же в ответ вот что придумал.

«Я, – говорит, – кормить тебя буду ровно так, как ты работаешь». И начал отпускать мне одно пустое варево, да изредка солонину, которая уже с душком. Я и раньше досыта не наедался, а тут совсем туго стало. Ходил я по городу голодный, волком смотрел на довольных сапожников. Тогда-то и сошелся с Момылем.

Момыль был самым распоследним лодырем. Лет ему исполнилось черт пойми сколько, жил он черт пойми где и одевался в такие обноски, что ими и пол мыть стыдно. Момыль любил вино и старался каждый вечер до того налопаться, чтобы потом весь день дрыхнуть. При этом он так ухитрялся жить, что его никто не замечал. То есть, он сам по себе, а город – сам по себе. Никто Момыля не пытался к делу пристроить. О нем даже не сплетничали. Один раз только я слышал краем уха, будто Момыль не из здешних мест, и раньше была у него несчастная любовь, от которой он и потерял человеческий облик.

Откуда Момыль доставал деньги – тайны нет. Воровал, конечно, – откуда б еще?

Мне Момыль не нравился. И вовсе не тем, что вор, а тем, что был он какой-то ненастоящий. Болтал весело, но сам при этом не веселился. И разговор у него утомительный, все слова задом наперед. Но больше-то водиться мне не с кем было. К тому же, у Момыля иногда появлялись деньги, и он угощал, и вином, и жратвой.

Я все ждал, когда Момыль и меня позовет воровать, но он отчего-то не звал. А если б позвал, я пошел бы, наверное.

Однажды вечером сидел я возле рынка и смотрел, как бестолковые люди несут мимо колбасу. Тут появляется Момыль с мешком в руках и говорит:

– Смотрю, мой друг, все горести тебя обуревают.

– Иди к лешему! – отвечаю, а сам чую, что из мешка пахнет съестным.

– Пойдем со мной подальше от толпы! – говорит Момыль и потряхивает мешком. – Здесь есть, чем утолить печаль и голод.

Я поднялся, будто нехотя.

Вот нашли мы укромное местечко, и Момыль вывалил все из мешка. Там была и курица, и кровяная колбаса, и еще много чего. Я, как все это увидал, потерял голову, начал хватать то да се и в рот пихать. Момыль уселся рядом, откупорил бутылку и стал потягивать из горлышка, даже не притрагиваясь к еде.

Подмел я все подчистую, а Момыль как раз бутыль ополовинил. Спрашиваю тогда:

– Где столько еды добыл?

Момыль отвечает:

– Все это, в сущности, сплошные пустяки. Как ночь сменяет день, так и удача в нужный час приходит. Вчера был пуст кошель, а нынче: вот, гляди-ка!

Он достал из кармана горсть монет. На такие деньги можно быка купить!

– Может быть, – говорю, – зайдем в харчевню и прихватим еще еды?

Я был сыт, но когда еще случай подвернется, чтобы впрок брюхо набить.

До утра мы шатались по харчевням. Я столько сожрал, а Момыль столько выпил, что деньги кончились. Момыль и меня подпаивал. Я захмелел и начал перед ним душу выворачивать. Говорил, что городишко наш – дрянная яма. Говорил, что надо нам идти к нормальным людям. Вот сейчас прямо и идем в столицу, или куда там еще.

Момыль усмехнулся:

– К чему вдали искать то, что бывает рядом? Занятье под талант везде найдется. Вот, скажем, для примера, помощника искал недавно старый Гнут. И ты бы мог занять такое место, что…

– К черту Гнута! – закричал я, а потом спросил: – У тебя точно денег не осталось?

– Не может быть точней.

Тогда мы разошлись в разные стороны.

Явился я домой под утро с переполненным брюхом и на шатких ногах. Отец меня будто специально в дверях поджидал.

– Ну и где тебя, обалдуй, носило? – спрашивает он.

Я хотел поскорее мимо отца протиснуться и пойти к своей кровати, но зацепился ногой и растянулся плашмя. От встряски из моего нутра все обратно вышло. Отец покачал головой:

– Мало того, что бездельник, так еще и пьяница!

Мне до того стало обидно, что и не передать. Как он может это говорить, когда сам мою жизнь погубил?! Будь у меня другой отец, я со своими дарованиями уже университет закончил бы!

Встал, утерся и говорю:

– Кто тут бездельник, еще разобраться надо. Пока вы золу полощете, я подыскал себе хорошее место.

– Кто тебя, криворукого, примет?

– Старый Гнут примет! – выпалил я и давай врать с разгона: – И с таким условием, что у Гнута стану вместо наследника. Это почище будет, чем собак на мыло переводить!

Услыхав про собак, отец взъярился.

– Мое мыло из лучшего говяжьего жира! – заорал он. – Где ты видел, чтобы я туда клал собак?!

Я-то, положим, много чего видел, но решил смолчать, потому что очень уж родитель распалился.

– Убирайся! – кричал отец. – Ступай к Гнуту мертвяков потрошить! Это как раз про тебя занятие!

Тут уже и я разозлился, хлопнул дверью и ушел.

Забрался в соседский сарай и продрых до самого вечера. Проснулся с больной головой, голодный. Стал размышлять, что дальше делать. Может, повиниться, и отец меня обратно примет? Или же, в самом деле, попробовать к Гнуту в ученики поступить?

От хорошей жизни такое не придумаешь, потому что Гнут – он ведь черт знает чему может научить. Человек этот в нашем городе был самый что ни на есть странный, даже страннее Момыля. Жил он один на отшибе в большом доме, и каждую ночь в окне его подвала горел свет. Понятно, что для добрых дел никто не станет столько масла жечь.

Лет Гнуту было чуть ли не сто. Одевался он во все черное и пах скипидаром. В общем, Гнут чего-то там поколдовывал. Дьявольского старикашку, пожалуй, давно бы из города выперли, если бы не его ремесло. А ремесло это состояло в том, что Гнут по заказам окрестной деревенщины выводил упырей.

Нам-то понятно, что никаких упырей не бывает, но крестьянам этого не объяснишь – они затылком думают. Если кого волки подерут, или куры подохнут, или дождь не вовремя пойдет, все начинали на какого-нибудь свежего покойника грешить, что вот, мол, стал он упырем и пакостит.

Тогда деревенское дурачье немедленно спешило к Гнуту. Куда ж им еще с такими глупостями идти? Ведь ни священник, ни бурмистр чепуху про упырей слушать не стал бы. А Гнут делал все, что надо в таких случаях.

Вот такая у него была работа. И крестьяне Гнута уважали. Если бы кто решил с ним разобраться, все окрестные деревни сей же час поднялись бы в бунт.

Понятно, что записаться к нему в ученики – тот еще фокус, из-за которого всю жизнь придется ходить под косыми взглядами.

Думал я, думал, а потом начал прикидывать, сколько бы Гнут мог зарабатывать. Новых покойников по деревням появляется немало, и волков в округе хоть отбавляй. Выходит, от заказчиков не должно быть отбоя. Если с каждого брать хотя бы по пять грошей, получается хороший доход.

Так я и решился идти к Гнуту. Черт с ним, что там обо мне в городе подумают! Как обзаведусь деньгами, я и чихнуть в их сторону не захочу.

Когда оказался у крыльца Гнута, уже смеркалось. В подвальном окошке зажегся свет, а в остальном доме было темно. Я оробел немного, но постучал. Через какое-то время дверь отворилась, и передо мной оказался Гнут в своем черном одеянии.

– Чего изволите? – спрашивает он.

– Хочу к вам в ученики поступить.

– С чего вы взяли, что мне нужен ученик?

– Момыль сказал.

– Какой еще Момыль?

Ну, думаю, дело дрянь. Наврал приятель. Но отступать-то уже поздно.

– Обычный Момыль, – говорю. – Разве вы его не знаете?

– Не знаю. Ученик мне пригодился бы. Только кого попало не приму.

– Так я не кто попало, – говорю. – Я человек особенный и даже родился с зубами. А читать и писать умею лучше, чем бурмистров сынок.

Гнут заинтересовался.

– Хорошо, – кивает он. – Переночуйте здесь, а завтра я уже скажу, подходите вы или нет.

Идти мне некуда было, вот я и остался, хотя побаивался, конечно.

Дом у Гнута был большой, пустой и пыльный. В просторном зале с камином ни стола, ни стула не стояло, как будто в сарае каком, зато в разные стороны вели двери.

– Выбирайте любую комнату и располагайтесь, – сказал Гнут. – Только вот туда никогда не заходите – там я работаю.

Он указал на лесенку, ведущую в подвал.

– Хорошо, – отвечаю. – А не пора ли отужинать?

Гнут посмотрел на меня озадаченно, потом спустился в подвал и вернулся с плошкой, в которой лежали три вареных картофелины, жиденько политые маслом. Съел я, что дали, и нисколько не насытился. Гнут меж тем ушел к себе. Ему, мол, надо важными делами заниматься.

Я остался один и начал бродить по комнатам. Кругом была пыль с паутиной, и ни кровати, ни лавки. Пришлось прямо на полу устраиваться.

Проснулся я оттого, что кто-то дышал мне в лицо. Открыл глаза и вижу Гнута. Старик склонился надо мной и разглядывает, как будто на мне узоры. Я подскочил и подальше от Гнута шарахнулся. Кто знает, что у него на уме.

А Гнут говорит как ни в чем не бывало:

– Хорошо, что вы проснулись. Я как раз хотел сообщить, что решил взять вас в ученики. Даже буду платить деньги. – Он отсчитал мне несколько монет, а потом дал небольшую книжицу. – Прочтите это до вечера. И вот еще. Кто таков этот Момыль?

Я рассказал, что знал, и Гнута этот забулдыга заинтересовал почему-то.

– Не могли бы вы узнать, где живет ваш приятель, – попросил старик. – Только ему не говорите о моем интересе.

– Для чего вам Момыль дался? Он всего лишь пьяница.

– Подозреваю, что он украл у меня одну вещь, и хочу неожиданно его навестить, чтобы это проверить.

Ну да. Украсть-то Момыль мог. Я пообещал, что выполню просьбу.

Старик спустился в подвал, а у меня еще долго сердце не могло успокоиться. Очень уж странным был этот Гнут. Колдун он там или нет, а с головой у него точно неладно.

Прикупил кое-какой снеди, позавтракал и принялся за книжку, которую мне выдал старик.

Говорилось там про упырей: отчего они появляются, какие имеют повадки, и как с ними справляться. В общем, сплошные бабкины россказни, и без того мне известные.

Читать в нашем городишке мало кто умеет. В науках, если это не про мыло или сапоги, не разбираются. Зато насчет упырей все с самого детства хорошо осведомлены. Какую бы ни принялись ребятишкам сказку рассказывать, там обязательно будет упырь. Вроде бы, в прежние времена эти края были богаты на ходячих покойников.

Полистал я книжку, потом отобедал и начал мастерить запор на дверь, чтобы старик не смог ко мне ночью зайти.

Вечером Гнут начал принимать экзамен по книжке. Я все рассказал, как следует. Мол, упырями после смерти становятся или самоубийцы, или колдуны. Солнце упыри не любят, а потому днем хоронятся. Едят они всякое мясо, но больше любят человечину и сильны, как ломовая лошадь. Чтобы упыря утихомирить, надо, пока он спит, отрезать ему голову, положить между ног лицом вниз, да еще вбить кол в сердце. Ну и так далее.

Гнут сказал, что я – человек одаренный, если сразу все смог запомнить. Впервые кто-то мои способности признал.

Потом Гнут заявил, что раз я так хорошо во всем разобрался, то теперь должен принять на себя крестьянские заказы насчет упырей, потому что ему такой ерундой заниматься некогда.

Я усомнился, справлюсь ли, но Гнут сказал, что при моей сообразительности это совсем не сложно. В общем, умаслил он меня так, что я спорить перестал и только полюбопытствовал на всякий случай:

– Упыри и в самом деле есть?

– Конечно, нет, – сказал Гнут. – Однако ж, если вы заметите что-то странное в очередном покойнике, немедленно мне об этом сообщайте.

– Что в них может быть странного?

– Да мало ли, – пожал плечами Гнут. – Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам.

Я тогда не понял, с чего это он меня Горацио назвал, да и вообще мало что понял.

Утром в дверь постучали. Открываю и вижу деда в высокой шапке. Так от него козлом смердит, что сразу ясно – это староста из какой-нибудь деревни явился насчет упырей. Вот и началась работа.

Дед попросил позвать Гнута, а я пояснил, что теперь сам вместо него и готов заказ принять. Староста помялся, но все-таки рассказал, в чем дело.

Вчера возле их деревни обнаружился мертвец, до того погрызенный, что еле-как в нем признали местного крестьянина, который ездил в город лошадей продавать, да вот не вернулся. Можно было подумать, что его задрали волки, но только денег за лошадей при мертвеце не нашлось. Вряд ли волки стали бы ему карманы выворачивать. По всему выходило, что это недавно померший мельник безобразит.

Такие вот у нас дремучие крестьяне.

За работу староста положил три гроша серебром, а я потребовал шесть. Мы поторговались и сошлись на пяти.

На околице деревни нас встречала целая толпа. Пошли на погост к свежей могиле. Пока с нее землю разбрасывали, меня одолевала тревога: конечно, упырей не бывает, но вдруг мельник в гробу бодрячком лежит, да еще с кровавыми денежками?!

Покойник оказался самым обычным. Повозиться с ним все же пришлось, потому что мельник был толстый и раскис хорошо. Особенно трудно было не забрызгаться, пока голову пилил. Крестьяне внимательно следили за моей работой и, кажется, остались довольны.

Вечером я обо всем доложил Гнуту, особо напирая на то, что вместо трех грошей содрал целых пять.

– Вы с этой работой справляетесь лучше меня, – сказал старик.

Я душой расцвел. Родной отец со мной никогда так ласково не разговаривал.

Так и зажил я у Гнута. Старик был добр ко мне и ни разу дурного слова не сказал. Он вообще из подвала выбирался нечасто. Иногда спрашивал, не выяснил ли я, где живет Момыль. А я и не видел этого Момыля с тех пор, как поступил в ученики.

– Время терпит, – говорил Гнут. – Только уж вы узнайте обязательно.

Крестьяне поначалу относились ко мне с подозрением, но потом решили, что с упырями я разделываюсь ничуть не хуже старика. Во всяком случае, ни один покойник после моей обработки из могилы не вставал. А городские теперь обходили меня стороной. Пару раз я на улице отца встретил, так тот на меня даже не посмотрел. Ну и я не стал его разглядывать. Заметил только, что родитель осунулся как-то, посерел. Наверное, от стыда за непутевого сына.

К работе я быстро привык. Если кто брезгливый, она ему, конечно, не подойдет, но я с самого детства достаточно со всякими тушами повозился, пока жир для мыла топил.

Ни одного подозрительного покойника за все это время мне не попалось. Это укрепило меня в мысли, что упырей не бывает, а крестьяне – круглые идиоты, раз готовы из-за суеверий с деньгами расставаться.

Вот, кстати, о деньгах. Очень мне не нравилось все заработанное отдавать Гнуту. Ведь он деньгам цены не знал и тратил их непонятно на что. Чуть ли не каждую неделю нам доставляли какие-то ящики, которые Гнут тащил в подвал. А мне при этом на прожитье перепадало не так уж много. То есть, с голоду я не пух, но и нажраться вдосталь не получалось.

Честно сказать, я подумывал, что вот Гнут вскорости помрет, и его дело мне достанется. Не то, чтобы я хотел смерти старика, но мысли – есть мысли, их не придавишь ногтем.

Однако Гнут помирать не собирался. Однажды привезли для него такие тяжелые ящики, что я их еле в дом заволок, а старик подхватил каждый в одну руку и понес, как пустые ведра.

Еще одна мысль меня донимала: что такое Гнут в подвале делает, раз туда заходить нельзя. Не раз я спрашивал об этом, но старик уходил от ответа.

Однажды я так его допек, что Гнут сдался.

– Я пытаюсь получить эликсир бессмертия, – сказал он, – и почти закончил работу с предпоследним ингредиентом.

Меня это известие расстроило. Что же получается: изобретет Гнут эликсир, станет бессмертным, а я так и оставайся у него в учениках и все деньги ему отдавай?

– По мне, это дело бестолковое, – говорю. – Если умирать перестанут, то никому наследства не достанется. Эдак вещей на всех скоро не хватит.

– Вам легко так рассуждать, – ответил Гнут. – У вас вечность впереди, а вот я уже старый.

– Ну, вы еще молодцом держитесь. У вас даже зубы целые, получше, чем у молодого.

– Все потому, что соблюдаю диету и делаю гимнастику. Но это не сбережет мое тело вечно, а умирать я не хочу.

Не хочет он! Подумайте только!

– Уверен, когда-нибудь вы поймете, что я был прав, – продолжил Гнут. – Кстати, как там ваш приятель Момыль? Вы узнали, где он живет?

Я покачал головой. Гнута такой ответ не обрадовал.

– Мою просьбу, кажется, несложно было выполнить, – сказал он и зыркнул на меня так, что показалось, будто у него глаза оловом отливают.

Без лишних разговоров я тотчас отправился искать Момыля и встретил его пьяным в лоскуты.

– Ну что, мой друг, узрел ты, как много нечисти вокруг? – спрашивает Момыль своим дурацким языком.

– Не бывает никакой нечисти – только мясо гнилое.

– Есть многое на свете, друг Горацио…

– Сам ты, Горацио! – говорю. – Что это, вообще, за черт такой, которым и ты, и Гнут обзываетесь?

Момыль рассмеялся и похлопал меня по плечу.

– Как знать, где черт, где нечерт? Жизнь туманна, и проблеск ясности в ней редок, как алмаз. Так будем же смотреть по сторонам, и понимание наградой станет нам. А за тобой имеется должок.

– Какой еще должок?

– Обычный, что положен за добрую услугу. Помнишь ты, благодаря чьему совету пристроился в хорошее местечко? Неплохо было б в честь такого дела устроить скромный пир.

– Тоже мне, хорошее местечко! Денег в обрез, так что пир устраивать не на что.

– Куда ж вы их деваете? Слыхал, крестьяне щедро платят за твои услуги.

– Гнут все спускает на эликсир бессмертия.

– На что?

– Ну, хочет средство изобрести, чтобы не помирать. Говорит, предпоследний ингредиент почти изготовил. А на эти ингредиенты все деньги уходят, которые я зарабатываю.

Поболтали мы немного, потом я спросил между прочим:

– А где ты живешь?

– Да в том же самом месте, где и ты. Вот здесь, – ответил Момыль, указав пальцем себе под ноги.

Я открыл было рот, чтобы поточнее задать вопрос, но Момыль меня опередил.

– Ты ведь хочешь узнать, где я сплю? – спросил он, забыв про свой вывернутый язык, и ощерился. – Это тебе Гнут поручил разнюхать?

Я замялся.

– Зачем же ты шпионить согласился, если тебе вреда я никогда не делал? – с осуждением произнес Момыль.

– Гнут сказал, будто ты у него украл что-то.

– Не крал я ничего у старого хрыча. Похоже, это он задумал меня ограбить. – Момыль улыбнулся и подмигнул мне. – Раз хочешь, покажу свое жилище. Но только баш на баш. Сначала ты купи еще вина бутылку и покажи мне место, где спит Гнут.

Странная это была просьба. Зачем бы показывать, где живет Гнут, если об этом и так весь город знает? Или же Момыль хочет к нему прямо в подвал попасть?

– Мне самому запрещено заходить в комнату старика, – говорю.

– Достаточно, что ты укажешь мне на дверь в его покои.

Я подумал и решил, что ничего страшного в этом не будет. Главное следить, чтобы Момыль не стибрил чего-нибудь.

Взяли мы вина и пошли к дому Гнута. Для начала я проверил, где учитель, подошел к двери в подвал и приложился ухом. Там какие-то склянки позвякивали. Значит, работает старик. Тогда я сделал Момылю знак, чтобы он быстрее заходил.

Момыль проскользнул в дом, как тень. Я указал на дверь в подвал. Момыль взглянул на нее мельком, пошевелил ноздрями, принюхиваясь, и кивнул:

– Пожалуй, я увидел все, что было нужно.

– Пойдем тогда на улицу, пока старик не вышел.

Однако Момыль не спешил покидать дом.

– Еще не рассказал я о своем жилище, как обещал. Так слушай. От города на западе стоит большая скотобойня, а за ней – заброшенная мельница. Вот там и обитаю я.

Из подвала послышались шаги.

– Понятно, понятно, – закивал я. – А теперь пошли!

Возле самого выхода Момыль вдруг остановился.

– Прими один совет. Отныне следи внимательно за стариком и постоянно ожидай подвоха. Ни пищу, ни питье не принимай из рук его, – сказал он зловещим голосом. – Коль будешь осторожен, найду я способ, как помочь во всех твоих печалях и невзгодах.

Момыль скрылся в темноте.

Я замер, размышляя, что вся эта дичь могла бы значить. Тут из подвала вышел Гнут и осведомился:

– Что за голоса я слышал?

– Мне показалось, в дверь постучали, вот и спрашивал, кто там, – ответил я и поспешил перевести разговор на другую тему. – Я узнал, где живет Момыль. На заброшенной мельнице за скотобойней.

Гнут кивнул:

– Место подходящее. Я знал, что на вас можно положиться.

В ту ночь я накрепко запер дверь своей комнаты. Тревожно было на сердце. Заснуть я смог только под утро, а встал ближе к полудню. В это время с улицы вернулся Гнут. В руках у него был мешок с инструментами, а на плече – заступ.

Гнут посмотрел на меня со злобой, бросил мешок и заступ, уселся прямо на пол. Смотрю, старик бледный, отдышаться не может, пот по лбу катится.

– Вы на заказ ходили? – говорю. – Чего ж меня не отправили?

Гнут не ответил.

– Может быть, вам прилечь?

Гнут молчал. Потом вдруг встал, подошел ко мне вплотную и спросил:

– Откуда ты узнал, что Момыль живет на заброшенной мельнице?

– Он сам сказал.

Вдруг Гнут отвесил мне такую затрещину, что я повалился с ног.

– Я тебе, подлецу, что велел сделать?! – заорал старик. – Я велел потихоньку разузнать, а не у самого Момыля спрашивать!

В первый раз я Гнута таким злым увидел и очень испугался.

А старик продолжал кричать:

– И ты, конечно, рассказал, что это я его разыскиваю!

– Ничего такого я не говорил. Он сам догадался.

Гнут хотел меня пнуть, но я увернулся и вскочил на ноги. Подумал, бежать надо, пока не поздно.

Тут старик согнулся пополам и давай кашлять, пока не выплюнул кровавый сгусток.

– Теперь его точно не найти, – проговорил Гнут, утирая испарину со лба. – Как раз дошла очередь до последнего ингредиента, а ты все испортил. Ну что ж, сам испортил, сам и поправишь.

Гнут, пошатываясь, отправился к себе.

В это время раздался удар в дверь, а потом еще один. Выглянул я на улицу, а там мальчишка стоит поодаль и кидает камешки. Видать, ближе боится подойти.

– Твой папка помирает. Велел тебя позвать, – выпалил мальчишка, увидав меня, и убежал.

Я сначала подумал – это шутка, но все же пошел к родительскому дому. А там отец, и правда, лежит при смерти, вокруг соседи толкутся. Я встал среди них и молчу. Родителя жалко было, конечно, но не так, чтобы до разрыва сердца. Если разобраться, по-настоящему я никогда и не чувствовал, что это мой отец.

Родитель приподнялся и сделал знак, чтобы нас оставили наедине. Все вышли, а отец мне и говорит слабым голосом:

– Я тебе, мерзавец, наследства не оставлю. Раз ушел к сумасшедшему старику, от него наследства и дожидайся!

После этих слов я его совсем жалеть перестал. При смерти-то люди должны становиться добрее, а из этого желчь так и хлещет.

– Одну вещь я тебе все-таки передам, – продолжает отец и достает из-под подушки какую-то тряпицу.

Я тряпицу развернул, а в ней – вышитая перчатка.

– Это твоей матери перчатка, – говорит отец. – От всех ее вещей я давно избавился, а эту оставил. Забирай, чтобы она мне спокойно умирать не мешала.

Я взял перчатку, сунул в карман и дальше стою, жду еще чего-то. Но от моего отца никогда ничего не дождешься.

– Чего растопырился?! Выметайся! – прохрипел он и голову на подушку уронил.

Я думал, он мне еще что-нибудь про матушку сообщит, но не тут-то было. Перед смертью люди обычно рассказывают, о чем всю жизнь молчали, но это не про моего родителя.

Вышел из комнаты, протиснулся мимо соседей, которые у двери подслушивали, и поплелся восвояси. По дороге перчатку разглядывал. Красивая она была, маленькая, вышитая мелкими завитушками, крендельками и птичками.

О матушке своей я, почитай, ничего не знал, кроме того, что она при родах умерла. Отец про нее никогда не говорил. Однажды только слышал, не помню, от кого, что матушка родом не из нашего города, и отец ее из другого места привез.

Проходя мимо речки, я швырнул перчатку в воду. Подумал, что, раз никогда матушку не видал, то и память о ней ни к чему.

Иду через рынок и замечаю в городе оживление. Девки в нарядных платьях, нарумяненные, хотя, кажется, праздники нескоро. Спросил у одного крестьянина, в чем дело. Тот ответил, что скоро прибудет бурмистров сынок, хорошо окончивший учебу, и бурмистр по этому случаю хочет закатить пир.

Вот чего мне не хватало к прочим неприятностям! Еще и этот выскочка приперся!

Пришел я домой и уже с улицы чую: съестным пахнет. Захожу – а там Гнут растопил камин и на вертеле запекает целого гуся.

– Может быть, вы теперь не желаете меня в учениках держать, – говорю с порога. – Тогда пойду на все четыре стороны.

– Что вы, – отвечает Гнут. – Это я хочу извиниться за то, что накричал на вас и даже ударил. Не знаю, что на меня нашло. Простите старика ради Бога!

Никогда еще передо мной не извинялись. Я сейчас же сказал Гнуту, что зла на него не держу.

– Чтобы загладить вину, я приготовил небольшое угощение, – говорит Гнут и указывает на гуся.

Я голодный был, как всегда. Вот уже рукава подсучил, но тут вспомнил слова Момыля о том, что у Гнута ничего съестного брать нельзя, и решил поостеречься.

– Спасибо, – говорю, – только у меня нет аппетита. Сейчас я узнал, что отец мой при смерти, поэтому кусок в горло не лезет.

– Какое горе! – всплеснул руками Гнут. – Надеюсь, ваш батюшка поправится. Давайте я тогда приготовлю успокаивающий отвар.

– Нет. Я даже и отвар не смогу выпить.

Пошел поскорее в комнату, а Гнут идет следом и наперебой то пилюли какие-то предлагает, то бульон. И чего он ко мне прицепился?

Кое-как я от него отделался, запер дверь и сделал вид, что сплю. Сна-то, конечно, ни в одном глазу.

Так провалялся до темноты. Потом слышу, кто-то в мою дверь толкается. Похоже, Гнут зайти хочет. Я поспешил к окну, чтобы в случае чего деру дать. За дверью поскреблись и ушли.

Через какое-то время входная дверь скрипнула, потом хлопнула дверь в подвал. Я подумал, старик наконец-то убрался к себе.

К утру все опасения стали казаться вздором. Мало ли, чего там Момыль наговорил? Наверняка он что-то у Гнута стянул, а теперь тень на плетень наводит.

Вышел я из комнаты. Смотрю: гуся вчерашнего нет – только запах остался. Отправился тогда на рынок, чтобы прикупить съестного. Там-то мне и сообщили, что родитель как раз в ночь помер и по завещанию все имущество отписал городу.

Пошатался туда-сюда, а к вечеру отправился домой. Решил с Гнутом поговорить начистоту, чтобы все сомнения развеять. Вижу: свет у старика горит. Постучался раз-другой, но мне не отворили. Пришлось отложить разговор.

Назавтра я также не смог до старика достучаться, хотя свет у него горел даже днем.

Другим утром пробудился от того, что кто-то молотит во входную дверь. Побежал смотреть, в чем дело. А там стоит бурмистр и с ним еще человек тридцать. У бурмистра лицо красное, как свекла, и остальные тоже выглядят взволнованно.

Мне объяснили, что за беда случилась.

Оказывается, в назначенный день бурмистров сынок в город не явился. Начали его искать и обнаружили в овражке, растерзанного зверским образом. Денег при нем не было, хотя бурмистр на дорогу достаточно высылал.

– Я-то здесь причем? – спрашиваю.

– При том, что ты должен немедленно обезвредить упыря, который сотворил такое с моим сыном, – говорит бурмистр.

– Так ведь упырей не бывает.

Тогда бурмистр наклонился ко мне и прорычал:

– Я не спрашиваю, бывают они или нет. Я приказываю, чтобы ты немедленно усмирил упыря.

Вот оно, значит, как. Оказывается, в упырей не верят, только пока дело тебя лично не касается.

– Хорошо, – говорю. – Надо выяснить, кто в округе в последнее время помирал.

Оказывается, никто, кроме моего родителя. То есть, он первый и последний подозреваемый.

Как ни крути, а собственному отцу голову пилить совсем не хотелось. Начал я стучать в подвальную дверь, чтобы Гнут сам на этот заказ сходил. Но старик не отзывался.

Так и сяк пытался я отвертеться, но ничего не вышло. Вот и пришлось делать эту работу, и сделал я ее как положено. Но и после меня не оставили в покое.

Бурмистр вдруг заявил, что отец мой на самом деле не упырь. То есть, у него нет никаких признаков: зубы гнилые, глаза тусклые. Значит, упырем должен быть кто-то другой. Вот все ко мне и приступили: подавай настоящего упыря! А если не найдешь, убирайся из города вместе со старым Гнутом, пока мы с вами не разобрались по-своему.

Я тысячу раз сознался, что не бывает никаких упырей, а все наше дело только чтобы крестьян дурить, но никто меня не слушал.

Вернулся домой и давай опять к Гнуту стучаться. В ответ ни звука. Что там со старым пнем стряслось? И главное, мне-то что теперь делать?

Сидел я так, сидел, а под вечер заявляется Момыль. Заходит он, как к себе домой, и говорит:

– Наслышан о твоих невзгодах. Но ты не падай духом, ведь в любой стене есть дверь, и надо лишь найти ее.

Смотрю, Момыль уже прилично набрался. Видать, снова где-то денег подтибрил.

– Если пришел глупости болтать, уходи, пожалуйста, – отвечаю. – Не до тебя сейчас.

– Совсем не глупости. Я здесь как раз за делом. Бывает в жизни так, что ищем мы ответ в далеких далях, а он лежит под самым нашим носом.

Тут у меня мелькнула догадка.

– Думаешь, старый Гнут?..

– Пока не взглянем, мы не убедимся.