Читать книгу "Правила борьбы"

Глава 52. Рефлекс выживания

Такая приятная полная пустота внезапно зашипела – угрожающе так, призывно. Виту открыл глаза, хотя это шипение ему не мешало, да и где-то внутри была уверенность, что возвращаться к реальности – очень плохая идея. Он смотрел на серую змею, подползавшую по капоту все ближе, и даже не понимал толком, что это и чем оно ему грозит, но, когда змея бросилась на него, он выбросил вперед руку, поймал ее, сжал челюсти с ядовитыми клыками и ударил голову, размером с яйцо, о дверцу машины, словно о край сковороды, будто действительно, едва проснувшись, решил наспех сообразить себе яичницу. Только потом отбрасывал змею в сторону, в песок и смотрел, как она там судорожно корчится, извивается, словно бьется в агонии. Глядя на нее, Виту понимал, что вот так вот где-то внутри прямо сейчас корчится он сам, и это видимо ужасно, но оно так же далеко, как эта змея.

– Страшно, наверно, вот так умирать, – шептал он и, схватив нож, метал его в змею.

Лезвие пробивало голову, впечатывая несчастную в песок, заставляя затихнуть, разве что кончик хвоста дернулся, но вместе с ним все внутри Виту тоже застыло. Добить змею было милосердно, но для Виту, кажется, куда милосердней просто умереть, а не спасаться от укуса. Если бы она его парализовала, а потом бы его рвали хищники, это было бы не так страшно, как осознание, что он может прожить еще много лет, а вот Кастер – нет.

– Вот же черт, – сказал он, а потом отхлебнул воды, хотя даже почувствовать, как пересохли его губы, не мог.

Он хотел умереть. Он это понимал, а сам словно разделялся на две половины: одна вон там на песке корчилась от боли, а потом затихла, свернувшись в комочек, только всхлипывала, а вторая холодно смотрела на это и говорила, что все это бессмысленно.

– Разогнаться и на полном ходу в скалы…

Он слышал свой голос – хриплый, сорванный, похожий на скрежет, ставший совсем не похожим на него самого, и понимал, что это не разумно, просто не рационально. Кто вообще так умирает? Зачем? Смерть для слабаков!

– Я и есть слабак…

Сам говорил и тут же хохотал, выбирался из машины и поднимал из песка нож.

– Слабаки пусть умирают, – говорил он жестко, хотел вытереть нож о шорты и понимал, что он вымазан разве что в песок, и никакой змеи не было. Сначала он нахмурился, осматривая пустыню, а потом усмехнулся. – Да, слабаки умирают, а я остаюсь…

Боль словно отступала, проваливалась куда-то в глубину груди, отдавая холодом, а разум прояснялся. Он снова садился за руль, заводил машину, разворачивался и снова останавливался.

Он вдруг четко осознавал, что Кастер может быть еще жив, может вот так вот мучаться в агонии, а там в лагере даже обезболить его нечем.

– Твою ж мать, – выдыхал он, понимая, что бросил его, как полный придурок.

Он уже не мог вспомнить, как плохо ему было. Просто разум знал, что где-то там есть человек, которого он любит. Он не мог сейчас почувствовать эту самую любовь, он точно знал, что она была, что она есть и никогда никуда не исчезнет. Они мало говорили серьезно, чаще валяли дурака, но Виту любил Кастера, как никого и никогда.

Он смотрел на руль и просто думал, что будет дальше.

Ему бы, конечно, хотелось вернуться и узнать, что все закончилось, что он не мучался, а тихо умер, так и не узнав, что с ним случилось, но он хорошо знал Кастера – такие упрямые придурки не умирают быстро, такие цепляются за жизнь точно так же, как он сам это делает, наплевав на отсутствие шансов.

– Блять, – выдыхал он хрипло и бился головой о руль, а потом вскидывал голову, завязывал на макушке волосы и снова разворачивал машину.

Ему нужны были кактусы, а искать их по всей пустыне он не собирался, поэтому сразу мчался туда, где они есть наверняка – в кактусовый угол. На то, что это территория Волков, ему было насрать. В нем было столько холодного расчетливого гнева, что он просто знал, что убьет любого на пути к цели, застрелит, а если нет – прирежет, а если не выйдет – загрызет.

Не думая об осторожности, время от времени делая глоток воды, когда глотка становилась острой для себя самой, как наждачка, или это ему так казалось. Он доехал до скал, в подобии угла из песка торчали кактусы – несколько десятков, похожих на зеленых человечков, из-за которых Виту даже улыбался и давил на газ.

Снова возвращалось желание врезаться в скалы, снося эти кактусы, как кегли в боулинге. Страйком была бы смерть, но разум был сильнее любых истерик. Он останавливал машину.

– Ну да, – соглашался Виту, точно зная, что это не разумно, не правильно и дальше по списку.

Он снова выходил из машины и шарил по карманам, пытаясь найти хоть что-то. При себе в нагрудном кармане у него была только старая крохотная металлическая коробка не больше пачки сигарет, еще и очень тонкая. Он в нее складывал очень мелкие детали, которые оставались от разных приборов: крохотные гайки, шурупы с фалангу пальца и многое другое, буквально созданное для мелкой работы. Это было его сокровище, а теперь он просто выкидывал все это в карман шорт, понимая, что может потерять половину, и наплевав на это. Сейчас это было не важно.

– Не больно, – говорил он, подходя к ближнему кактусу и поддевая острием ножа первую попавшуюся колючку. Она вылущивалась, как семечка, и только тонкое подобие сосуда рвалось, отделяя ее от ствола. – Тебе не больно и ему будет не больно, – говорил Виту, складывая первую колючку в коробку, и тут же отрывал другую, третью, забивал ими всю коробку и возвращался назад – туда, где на песке он бросил человека, без которого не мог дышать.

Глава 53. Последнее правило

Уже видя вулкан, Виту понял, что обгорел. Кожу жгло и на лице, и на плечах, даже на бедрах, но от этого становилось легче, словно это доказывало, что он еще хоть что-то может чувствовать.

Теперь он вспомнить не мог, как пролетел мимо мин, и не пытался творить никакой дикости, просто ехал к скале, а потом мимо нее к базе, поглядывая на кровавую Зену, уползающую за горизонт.

Дежурным оказался Кирк. Он выглянул со своего поста над навесом, но меньше всего Виту хотел сейчас с кем-то говорить. Он приложил палец к губам, моля лысого великана не шуметь. Ему вдруг стало страшно, что он сорвется прямо сейчас, если Кирк скажет хоть слово, о чем угодно.

Кирк будто бы понял, кивнул и просто продолжил следить за пустыней – тихой, как никогда, ну или это Виту оглох настолько, что не слышал за день ничего, кроме шума двигателя, ровного ворчания хорошо работающей машины, а ведь все почему? Да потому, что они с Кастером все машины в порядок привели, они теперь работали очень тихо и исправно.

«Мы с ним молодцы», – думал Виту, останавливал машину и заходил под навес, стараясь не шуметь.

Там тоже было тихо. Все, видимо, спали, забившись каждый в свой угол, подальше от Кастера.

Он лежал в самом центре пещеры на вырванном заднем сидении взорвавшейся машины. Сломанная левая нога в подобии шины лежала на подставленном ящике, рядом с сидения свисало то, что осталось от правой. Кровавое месиво от нее отрезали и даже перебинтовали культю, как-то добившись чистых бинтов. Это, может, внушало бы надежду, если бы не вид самого Кастера – серо-зеленого, с темными разводами на руках, с синими губами и непривычно острым носом.

Рядом на полу спал Берг, подложив под голову руку. Виту мысленно говорил ему спасибо, обходя и опускаясь на колени возле сидения и таза с водой. В нем плавали тряпки со следами крови. От одного взгляда на них в горле у Виту снова появлялась наждачка, а в груди поднимался жар. Он ловил одну из тряпок и прикасался ей к губам. Это тут же отрезвляло, било запахом пота в нос, холодило губы и трогало что-то еще живое в груди.

Он убирал тряпку и касался руки Кастера – уже не горячей, а скорее холодной, но улавливал тяжелое прерывистое дыхание. Грудь упрямого мальчишки вздрагивала, поднимаясь на вдохе, и буквально падала на выдохе, словно дышал он рывками, преодолевая невозможное.

– Эй, малыш, ты меня слышишь? – спрашивал Виту очень тихо.

Кастеру всегда не нравилось, когда его так называют, но как-то иначе говорить язык не поворачивался. Глупый упрямый малыш – вот он кто, мальчишка, который все это время его ждал, даже теперь смерть от себя гнал всеми силами из чистого упрямства.

За это Виту особенно сильно его любил, это делало их похожими, и если бы они вдруг поменялись местами, Виту предпочел бы умереть на руках у Кастера, а не в одиночку, с улыбкой, а не в судорожной агонии, как бы это ни было страшно.

Оставаться после этого будет труднее, но Виту был к этому готов. Из холодного бесчувствия в нем вдруг вырывалась нежность, которую он явно отдал не сполна.

Кажется, именно на нее Кастер отзывался, приоткрывал глаза и пытался улыбнуться. Выходило плохо, криво, болезненно, но Виту улыбался в ответ.

– Где ты был? – едва слышно спрашивал Кастер.

Виту ему не отвечал, потому что ответа у него не было, он нигде не был, его самого просто не было, ну или он был не в себе все это время, и только рядом с ним, наконец, очнулся, смог почувствовать самое ценное и самое важное.

– Очень больно? – спрашивал он.

– Очень, – честно отвечал Кастер. – Все больно.

Он уже не пытался играть перед Виту в самого сильного и смелого: не видел смысла, просто хотел остаться собой и остаться в памяти настоящим, даже если безногим.

Кастер видел, что осталось от его ноги, видел даже ее лежащей в стороне, вернее ботинок и кровавый фарш с костями, и его трясло от ужаса и боли, а теперь было уже все равно.

– Сейчас станет легче, – обещал Виту.

Он отпускал руку Кастера и тому на миг стало страшно, но ненадолго. Виту достал из кармана коробочку с колючками и осторожно подавал ему одну из них.

– Держи, сможешь сам раскусить? – спрашивал он взволнованно, готовый если надо перетирать эти дурацкие колючки в кашу и давать их ложкой, только бы увидеть лицо, не искаженное болью, хотя бы в последний раз.

«Пожалуйста», – просил он мысленно, черт знает что, черти у кого, но просил снова и снова, и снова.

Кастер ловил колючку пересохшими губами и раскусывал, брызгая густым белесоватым соком.

– Ты только не уходи, – просил он, принимая следующую колючку.

– Я больше не уйду, – обещал Виту. – Прости, что вообще так долго.

– Ничего…

Кастер улыбался, принимая еще одну колючку. Лицо его действительно менялось. Боль явно отступала, в глазах появлялся пьяный туман, и тогда он отказывался от очередной колючки.

– Не хочу совсем ничего не понимать, – говорил он.

Он хотел проститься. Хотел посидеть в тишине с Виту и уснуть на его руках. Он хотел ему столько всего сказать, объяснить, что все, что было у них, очень важно, но слова при этом не находились и вообще казались глупыми.

Виту и без слов его понимал. Он приподнимал его голову, вытягивал из-под нее тюк из одежды и садился на край сидения, чтобы стать лучшей из подушек. Он гладил Кастера по волосам и молчал, не прощаясь, а просто наслаждаясь моментом, где они еще есть.

– Ты отдашь мне свой жетон? – спрашивал он в итоге.

– Конечно, – радостно отвечал Кастер. – Я бы не додумался.

Он действительно вдруг ощутил себя счастливым, словно нашел способ остаться с Виту навсегда. От этой радости на щеках появлялся румянец, и находились силы поднять голову, снять жетон и вложить ее в подставленную ладонь.

Он знал, что это конец, и уже устал ждать этого конца, потому, как только пальцы сжали жетон, он прикрыл глаза и спросил:

– Пистолет или нож?

Он не сомневался, что Виту поймет его правильно.

– Нож, – без сомнений ответил тот.

Пистолет в его руке мог дрогнуть, а еще он был криклив, такое оружие могло только испортить и момент, и улыбку на лице Кастера, которую безумно хотелось сохранить и запомнить.

Улыбку самого простого и доброго парня, которого Виту когда-либо встречал.

– Спасибо, – шептал Кастер. – Давай еще немного колючек и я посплю.

– Конечно, – соглашался Виту и давал ему еще, пока сам Кастер не отказывался, не в силах даже открыть глаза.

Он проваливался в пустоту, и ему не хотелось делать это в тишине, а дурацкие колючки вместе с болью забирали ощущение руки, все еще гладившей его волосы.

– Когда я проснусь, все будет иначе, – прошептал Кастер, желая услышать голос Виту.

– Конечно, – отвечал тот без сомнений, не в силах сказать больше, не сорвавшись на крик, а Кастер вдруг ловил дрожь в его голосе, резко открывал глаза и просил, даже требовал строго:

– Обещай мне, что ты когда-нибудь доделаешь тот двигатель. Тот, что круче Белой Молнии. Он офигенный.

У Виту задрожали губы. Это было просто не честно.

«Живи» – по сути, говорил ему Кастер и не оставлял права на отказ, еще и смотрел так упрямо, так решительно, всем своим видом подтверждая: «Да, живи!»

– Обещаю, – говорил Виту, с огромным трудом выталкивая слова и закрывая глаза, чтобы не начать снова орать на весь мир. – Отныне ты, я и физика вместе навсегда.

Тут он не лукавил, зная, что Кастера он никогда не забудет.

– Круто, – говорил Кастер и закрывал глаза.

Он дышал глубоко и ровно, но по пальцам проходила судорога, только боли он не чувствовал и улыбался, засыпая, просто засыпая, словно позади был трудный день и бурный секс, а теперь можно было и расслабиться рядом с тем, кто его понимал.

– Прощай, – шептал Виту, зная, что Кастер крепко спит и уже ничего не услышит, и не почувствует уже никогда.

Он доставал нож и, не давая себе опомниться, одним движением перерезал Кастеру горло, оставляя улыбку на его губах, обжигая себе пальцы кровью и не веря, что сам все еще может дышать.

Он тихо поднимался, опускал его голову на сидение и уходил, выходил из пещеры, ронял нож и брел прочь, на ходу надевая жетон.

Под безжалостной Зеной, средь песков Пекла, остался человек, на жетоне которого вырезано имя: «Кастер Дарс», и не важно, что этого человека когда-то звали Витур Калибан, куда важнее, что, обрезав волосы, он больше никогда не будет бояться, потому что вместе им ничего не страшно.