Текст книги "Охота на труса"

*

Матрасов купили с запасом, и они влетели в копеечку. Но Орест так загорелся идеей, что заплатил без звука. Арно раздобыл где-то ленту, которой обносят строительные участки. В погожий денек они, убедившись, что никто им не помешает, принялись за дело. Двор был удобный, колодцем, и посторонние туда не совались. Матрасы надували не меньше часа. Когда все было готово, Арно отошел подальше и включил камеру.

– Давай быстрее, – попросил он. – Надо с этим кончать.

– А вот я хочу задержаться, – возразил Орест. – Прыгать-то мне! Но ты прав. Не будем тянуть.

Он скрылся в смрадном подъезде. Сквозь мутные, местами побитые стекла Арно было видно, как он поднимается. Через несколько минут Орест замаячил на крыше.

– Ржавая! – крикнул снизу Арно. – Смотри, не расшибись до старта!

– Что? – не расслышал тот, подавшись вперед.

Арно безнадежно махнул рукой и прицелился видоискателем.

– Давай! – заорал он во все горло.

Орест опасливо потоптался, как купальщик, собравшийся потрогать воду пальцем. Над крышей пролетела стая ворон. Рыжее кровельное железо впитывало солнечный жар.

Орест осенил себя крестным знамением и прыгнул, держа наготове бритву. Она поймала луч и ослепительно сверкнула.

Он дважды перевернулся в воздухе. Взмахнул лезвием, и оно вспыхнуло снова.

Затем свесился через перила. Порядок. Эта сволочь Арно упала башкой, да так основательно, что мозги разлетелись метров на пять. Орест вытер лоб и сунул пистолет за пазуху. Теперь надо сматываться.

Очутившись внизу, он поглубже надвинул шляпу и обыскал труп. Рядом валялась любительская видеокамера. Орест прихватил ее с собой и бросился наутек, поминутно озираясь в ожидании погони. Арно был не первый, кто желал ему зла. Общество будет недовольно, но он предъявит запись, и никакая гнида не посмеет утверждать, что они сошлись на крыше случайно.

Придя домой, Орест привычно опрокинул полстакана коньяку и засел за просмотр.

Что-то странное приковало его внимание. Он вернулся в начало. Потом еще раз. И снова. Затем принялся изучать кадр за кадром. Вот крыша. Вот падает человек.

Но только не Арно, а он сам. И так до третьего этажа.

© июнь 2015

Государственный Гимн

– Встать, суд идет! Слушается дело о суррогатном материнстве и нарушении авторских прав. Слово предоставляется стороне истца.

– Благодарю. Ваша честь! Истец оспаривает притязания ответчицы на авторские права. Ответчица предъявляет их на новый Государственный Гимн, исходя из того, что родила его лично. Истец утверждает, что ответчица не имеет ни малейшего отношения к генетическому материалу, и мы считаем эту позицию обоснованной.

– Пригласите научного консультанта. Консультант! Вы предупреждены об ответственности за дачу ложных показаний. Теперь объясните, как такое возможно.

– Ваша честь! Однажды британский ученый впервые зашифровал генетическим кодом собственное стихотворение. Цепочка нуклеотидов была встроена в бактерию. При делении бактерий стихотворение разворачивалось полностью. Истец повторил его действия в отношении собственной мужской хромосомы, зашифровав в ней новый Государственный Гимн. В качестве суррогатной матери была привлечена ответчица. Это связано с тем, что супруга истца оказалась не в состоянии вынести… простите, выносить Государственный Гимн.

– Суд благодарит вас за разъяснение. Ответчица! Что вы можете сказать в свою защиту?

– А что мне говорить? Я его родила, и ребенок – мой!

– Ваша честь! Сторона истца возражает. Это не ребенок. Это и есть Государственный Гимн как таковой. Он не совсем человек. Ответчица! Если бы вы родили «Быть или не быть?», вы тоже претендовали бы на авторские права?

– Я не рожала никаких быть. Вот он стоит: голова, руки, ноги. Я имею на него полное право.

– Ваша честь! Для справки: каждое исполнение Государственного Гимна подразумевает солидные отчисления автору. Сумма измеряется девятью нулями. Осмелюсь утверждать, что ответчица руководствуется корыстными мотивами, которые не имеют ничего общего с материнскими.

– Понятно. Ответчица! Вы скажете сами или прибегнете к профессиональной защите? Где она у вас, кстати спросить?

– Не нужна мне никакая защита! Вот я трусы спущу – там и будет и защита, и доказательство! И шрам от кесарева! И справка об экстирпации матки! Ребенок мой.

– Ответчица, вы будете оштрафованы за неуважение к суду. Суд установил, что это не ребенок, а собственно Государственный Гимн.

– Ваша честь! Позвольте взять слово стороне истца. Мы просим заслушать сам новый Государственный Гимн. Он уже совершеннолетний. Утверждение длилось долго, и он успел вырасти.

– Ходатайство принято. Новый Государственный Гимн! Подойдите сюда. Клянетесь ли вы говорить правду и только правду?

– Типа да, а чего?

– Что вы можете изложить по существу дела?

– Да ну бля на хуй это все, идите в жопу.

– Вы слышите? Слышите? Он слабоумный, у него яма в черепе и вода в мозгу! Вот справка! Мне нужны средства на его содержание и лечение, а папаша думает только про свой карман!

– Тишина! Вывести ответчицу вон! Суду все ясно без совещания. Налицо пренебрежение родительскими обязанностями со стороны обеих сторон. Суд постановляет лишить истца и ответчицу родительских прав, а Государственного Гимна передать органам государственной опеки. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

© август 2015

Локоны

Покупаем часы и волосы

Объявление

У Эмиля сломались большие напольные часы с боем. Он так расстроился, что не находил себе места. Эмиль был вдовец, жил один и сам не отдавал себе отчета, насколько свыкся с их гулкими ударами. Когда они встали, ему показалось, что он овдовел вторично. Дрожащей рукой он взялся за дверцу, отворил ее, тронул корпус, постучал по стеклу. Часы безмолвствовали. Эмиль постоял перед ними, потом повернулся и зашаркал к тахте. Он был еще не старик, но ко всему омертвел – так он думал, пока в доме не воцарилась настоящая тишина. Часы, упрятанные в старинный футляр красного дерева, напоминали ратушу. Дерево немного источил жучок. Эмилю почудилось, что он остался последним живым в небольшом городе, где на площади высится эта самая ратуша, отныне безлюдная и онемевшая.

Приглашенный часовой мастер сказал, что вещь безнадежна. Не полностью, он может взяться, но это влетит в копеечку.

– Вы лучше продайте их, – посоветовал он. – Я подскажу, куда.

И нацарапал на бумажке адрес.

– Покупают волосы и часы. Платят щедро. – Мастер машинально взглянул на шевелюру Эмиля – еще густую, но с проседью.

Эмиль повертел бумажку. Он часто видел объявления о покупке волос и часов, но никогда не задумывался о странности этого сочетания.

– А зачем им волосы? – спросил он на всякий случай.

– Интересуетесь? Вам скажут, если хотите. Сошлитесь на меня, они не с каждым откровенничают.

Эмиль не хотел расставаться с часами, но жил он бедно и решил попытать счастья. Смотря сколько предложат. Опять же он испытал вялое любопытство, что было приятно при отсутствии всякого. Конечно, часы он с собой не повез, они были слишком большие. Эмиль решил сначала навести справки.

Приемный пункт находился на окраине. Это была промышленная зона, крайне грязная и неприглядная – сплошные склады, авторемонтные мастерские, блескучие вкрапления дорогих автосалонов и тошнотворные закусочные. По адресу, который написал часовщик, располагалось плоское кирпичное здание без вывески и с одинокой железной дверью. Эмиль допрыгал до нее по лужам и позвонил. Запищал электронный замок, раздался щелчок. Эмиль вошел. В полутемном коридоре стоял человек лет сорока, одетый по западной моде двадцатых годов двадцатого же столетия. На нем были просторные брюки с мощными подтяжками, застегнутые намного выше пупка. Рукава полосатой рубашки закатаны, лакированные штиблеты сверкают, стрижка под бокс, на носу – роговые очки. Эмиль выставил перед собой бумажку и объяснился.

– А! – всмотрелся в бумажку приемщик. – Вы желаете продать часы?

– Может быть. А волосы нужны?

Приемщик подошел ближе, присмотрелся и даже принюхался, судя по тому, как дрогнули его лошадиные ноздри.

– Волосы неплохие, – согласился он, – но много не дам. Я бы вас не обидел, будь вы женщиной с гривой до пояса. Мужчины редко сдают. В основном, опустившиеся личности, а у них вши.

– Почему такое странное сочетание – волосы и часы? – спросил Эмиль.

Приемщик уперся руками в бока и склонил голову набок.

– Если бы не ваша высокая рекомендация, – он выразительно посмотрел на бумажку, – я наплел бы вам всякого вздора. Но наш сотрудник не присылает кого попало. У него зоркий глаз и отменное чутье. Поэтому я вам кое-что покажу. Прошу за мной.

Он развернулся и пошел по коридору. Подозревая, что угодил в сомнительный переплет, Эмиль настороженно двинулся следом. Приемщик привел его в тесную конуру, одна из стен которой оказалась с секретом: она поднималась. За нею открылось хранилище. Приемщик включил свет, и Эмиль увидел великое множество самых разных часов. Там были будильники, ходики, часы напольные и с кукушкой, старинные настольные и скучные нынешние настенные, офисные часы и песочные, водяные часы, солнечные на грязноватом полу, наручные, карманные луковичные, механические и электронные, нашлись даже атомные, а также были дешевые и дорогие, квадратные и круглые, с ангелочками, оленями, медведями, античными божествами и современными руководителями государств. И все они были с прическами. Волосы росли прямо из корпусов, тоже разнообразные: локоны, кудри, стриженные под горшок, собранные в коки, башни, хвосты, ирокезы, челки, косы и пуки; рыжие, белокурые, белоснежные воронова крыла, каштановые, седые, русые, с медным венецианским оттенком.

Приемщик вынул из нагрудного кармана гребешок и расчесал ближайшие.

– Что это? – изумился Эмиль.

Тот развел руками.

– Секрет утрачен. Мои предки веками готовили мазь, да потерялся рецепт. У меня остался приличный запас, но и он когда-нибудь кончится.

– Но зачем?

– Тоже затрудняюсь ответить. Мой отец, лежа на смертном одре, завещал мне проделывать с часами все эти вещи. А ему в свое время завещал его батюшка, и корни в итоге уходят в далекое прошлое. Это наше фамильное занятие.

Тут Эмиль вспомнил, что оставил на виду футляр. Вот оно что. Часовщик увидел локон Каролины и направил его сюда.

Приемщик указал на строй флаконов с шампунями.

– Ухаживать за ними довольно хлопотно. Про вшей я уже говорил. Как только недоглядишь – моментально заводятся. Вон, видите старый будильник? Присмотритесь, там гниды. Но ладно вши, и даже лишаи еще понятны, а вот откуда берется сифилитическое точечное облысение – для меня загадка. Я заливаю антибиотики прямо в часовой механизм. Это немного влияет на точность времени, но от проплешин помогает.

– Постойте, – поднял ладонь Эмиль. – Они у вас что же, живые?

– Кто их знает, – пожал плечами приемщик. – В каком-то смысле получается, что да. Волосы приживаются и ведут себя, как положено волосам. Но в остальном, пожалуй, они все-таки мертвые. Они не едят, не разговаривают, не дышат. Зато иногда лысеют, и мне приходится сажать новую шевелюру.

– У меня есть локон, – сказал Эмиль. – Вы можете его приживить?

– Конечно, он у вас есть, – улыбнулся тот. – Конечно, могу. Иначе зачем я все это показываю и объясняю?

– А сколько берете?

Приемщик возвел очи горе.

– Локон один, говорите? Ну что же, я сделаю вам скидку. Скажем, тысяч пять?

Эмиль, думая о своем, машинально поморщился.

– Мне бы еще и часы починить. Напольные, с боем. Я не хочу их продавать

– Это, конечно, обойдется дороже. Но знаете, что? – Приемщик понизил голос. – Бывает, что они сами чинятся, когда с волосами. Пересадишь – глядь, они и пошли!

Эмиль уже едва его слушал. Каждый день, проснувшись и перед сном, он вынимал из футляра драгоценный локон, гладил его и трогал губами. Этот локон было крайне трудно выделить из других, превратившихся под колесами грузовика в слипшуюся кровавую массу, но он будто нарочно выбился из-под простыни. Эмиль побежал за носилками и выдернул его с мясом. Таким и сохранил. Правда, мясо пришлось однажды хорошенько промыть, потому что завелся толстый полосатый червь. Эмиль обнаружил его, когда вернулся домой из больницы, где пролежал месяц по случаю нервного срыва. Он не запомнил похорон и страшно из-за этого убивался. Он чувствовал себя предателем. Его по брови накачали лекарствами и привезли на прощание в сопровождении медсестры.

– Я найду деньги, – хрипло выдавил он.

– Поскольку часы напольные, мы можем прислать фургон, – кивнул приемщик. – Это сущие гроши.

Через два часа их увезли. На месте, где стояла вещь, остался темный, чуть влажный квадрат. Локон Эмиль отдавал трясущимися руками. Заурядная квитанция не внушила ему доверия и он потребовал дополнительных гарантий, но грузчики есть грузчики – даже те, что работают в таком необычном месте. Утешив его развязно и грубовато, они укатили.

Эмиль не спал всю ночь и спозаранку поехал в приемный пункт. Но его уже ждали. Приемщик сиял.

– Волшебство! – воскликнул он, едва Эмиль переступил порог. – Волоски-то сразу схватились! Прижились намертво. А через пять минут слышу – бомм!

Действительно, часы пошли. Эмиль настолько разволновался и обезумел, что обнял их. Прямо на циферблат был привит черный, как смоль, локон Каролины. Он вырастал из него аккурат поверх римских цифр XII. И от часов струился поток невидимой силы. Эмилю показалось, что они еле сдерживают желание бить снова и снова и даже слегка подрагивают от машинной мощи.

– Вы что, их заново покрасили? – вдруг дошло до него.

– Нет! – засмеялся приемщик. – Я же говорю, что чудо! Залоснились, как новенькие! Все потертости затянулись, все царапинки сгладились. Я мог бы наплести, будто да, произвел им полный ремонт – раскошеливайтесь, любезный, но это бессмысленно. Они не успели бы высохнуть.

Эмиль полез в карман за деньгами.

– Доставка бесплатно, – сказал приемщик. Он искренне радовался, поскольку сам не ожидал такого успеха.

Вчерашние грузчики привезли часы обратно. Эмиль шел за ними по пятам, умоляя не задевать за перила и осторожно вести себя в лифте. В квартире попросил обождать и застелил квадрат ковриком. Простившись с грузчиками, он сел и битый час неподвижно смотрел на свое сокровище. Потом оно ожило и наполнило комнату увесистым боем. Черная прядь ниспадала до стыка стрелок, и Эмилю все больше чудилось, что перед ним застыла сама Каролина. Начиная с без четверти трех, у нее появились усы, которые сначала залихватски торчали в стороны, а без двадцати четыре начали виснуть. В половине шестого они превратились в длинную черную черту, отдаленно напомнившую продолговатый, удивленно разинутый рот.

А наутро пробился колючий ежик волос. Он вырос не по всей окружности, а только в ее верхней части, от десяти до двух, как будто Каролина перенесла тяжелую инфекционную болезнь вроде тифа и, будучи острижена наголо, заново обрастала. Вдобавок Эмилю померещилось, что в корпусе наметилась талия. Он возложил на часы руки и медленно провел сверху вниз. Действительно, появились слабые боковые вогнутости. Не зная, как это понять, он позвонил в приемный пункт.

Приемщик ответил, выслушал и задумался.

– Вы знаете, – сказал он наконец, – у меня есть любимчики. Не могу объяснить, почему так случается, но они колосятся активнее и реже болеют. Никакой парши. Очевидно, они реагируют на хорошее отношение.

Вечером Эмиль достал из шкафа, куда не заглядывал уже много лет, любимое платье Каролины и кое-как натянул его на часы. Затем он внимательно присмотрелся к десятке и двойке. Они немного напомнили ему глаза. Да, они были слишком широко посажены, но тем не менее выделялись из остальных цифр особенным блеском. А волосы заметно подросли. И в боковых областях циферблата проступили пятна, отдаленно похожие на румянец. Одетые в платье, основательно тронутое молью, часы стали больше смахивать на манекен, поставленный в ящике. Эмиль улегся на диван и до рассвета следил за движением стрелок. Он забылся только в шесть часов, когда минутная скрылась под локоном.

Через сутки ежик исчез, волосы полегли.

Через неделю Эмиль заплел толстую косу, которую украсил алым бантом. Волосы – жесткие, словно проволока – были в точности, как у Каролины. Чем жестче волос, тем злее хозяин. Каролина была свирепой сукой. Она наряжалась в черное белье и хлестала Эмиля многохвостой плеточкой. Мочилась ему на лицо. В шифоньере хранился большой пупырчатый страпон. Когда ее не стало, Эмиль попробовал проделывать все это сам, но получалось не то.

Первоначальный румянец скоро исчез, сменившись обычной бледностью Каролины – с небольшой желтизной, как слоновая кость.

Мешали стрелки. Они уродовали лицо своими усами, и Эмиль отломал их. После этого в часовой бой вкралась новая нота. В нем появилась требовательная томность. Ночами, особенно ближе к утру, когда Эмиль засыпал, к ней добавлялась скандальность. Однажды Эмиль попытался уложить часы в постель, но не справился. Они были слишком тяжелые и большие, почти до потолка. Он сумел бы их одолеть и завалить, но побоялся испортить резким движением.

Спустя две недели он вооружился лобзиком, поднялся на стремянку и спилил верхнюю часть футляра, чтобы обнажить циферблат в области темени. Маятник тоже немного смущал. Он скрывался под платьем, но все-таки существовал и намекал на деталь, постороннюю для женского существа. Но Эмиль вспомнил о страпоне и не тронул его. Недоставало рук. Эмилю пришлось надеяться, что они как-нибудь вырастут. Он всматривался в цифры. При свете дня они выглядели обычно, но в сумерках все изменялось. Десятка и двойка все явственнее превращались в немигающие глаза, а остальные бледнели, и только шестерка оставалась четкой. «V» набухало и становилось улыбкой, а единица кривила ее, делаясь складочкой.

Потом в черной гриве обозначилась седина.

Эмиль пришел в панику, распустил косу. Он позвонил приемщику, но чужой голос ответил, что пункт переехал. Там отныне действовал другой, по сбору макулатуры и ногтей. Эмиль зашел в парикмахерскую, навел справки и купил краску. Но это не помогло. Краска высыхала и через сутки осыпалась. Уголь постепенно превратился в мел. Бой сделался глуше и начал сопровождаться дребезжанием. Эмиль не знал, что делать. Однажды после бессонной ночи он решил самостоятельно залезть в механизм. Он встал и, не одеваясь, побрел за стремянкой, но еле сумел ее поднять. Не понимая, что с ним такое, Эмиль глянул в зеркало. Оттуда на него посмотрел древний и дряхлый старец. Тут он сообразил, что уже давно перешел на жидкую пищу и мучается запорами. Разинув рот, Эмиль увидел, что и зубов не осталось. Шамкая проклятья, он поволок стремянку волоком.

Кое-как поднявшись повыше, Эмиль уставился на циферблат. Тот пошел сетью трещин. Эмиль пожалел, что отломал стрелки. Он передумал чинить часы и решил попросту отмотать время назад. Вооружившись отверткой, он отомкнул циферблат, и ему открылись стрекочущие внутренности. Тут он пошатнулся и непроизвольно схватился за корпус часов. Но Эмиль уже падал навзничь, и часы повлеклись за ним. Он грохнулся на пол, они повалились сверху, и шестеренки впились в лицо. Они вдруг бешено ускорились, перемалывая щеки, нос и губы. Железо умаслилось кровью. Седые волосы мгновенно почернели вновь; по комнате разнесся прежний, заливистый и жизнеутверждающий бой, но Эмиль уже плыл далеко на волнах обострившейся памяти.

© май 2015

Гарем

У Саввы Стояновича был гарем. Соседки не ссорились. Они делали вид, будто не знают друг дружку. Иногда и правда не знали.

Их было довольно много. Достаточно, чтобы Савва Стоянович о некоторых забыл и перестал посещать. Имелись и фаворитки.

Например, Аделаида. Эта фигуристая особа когда-то выпила из него всю кровь. Савва Стоянович ночевал у нее на лестнице, добиваясь расположения. Когда добился, Аделаида принялась мучить его еще пуще. Она кроила его по своей мерке – брила и стригла, как ей хотелось; постоянно гоняла менять белье и мыться, кормила пресной зеленью и требовала денег. Но Савва Стоянович в конце концов победил. Аделаида заткнулась, сделалась кроткой и поселилась в гареме, а Савва Стоянович наносил ей визиты когда и как вздумается.

Задала ему жару и Марья. Эта невзрачная мышка в совершенстве владела двумя приемами, от которых Савва Стоянович трубно ревел и возносился на небеса. Неприятностью стало то, что Марья быстро пресытилась этими полетами и начала зыркать по сторонам в поиске новых воздухоплавателей. Когда Савва Стоянович это понял, он тоже ревел, но уже по другому поводу и оставался обеими ногами на земле. Как ни странно, последнее помогло. Марья не успела оглянуться, как угодила в гарем. Там она могла заниматься поисками сколько угодно.

Татьяна окутала Савву Стояновича неземной заботой, но у нее были газы. Впрочем, в гареме они никому не мешали, да и выгнать ее Савва Стоянович уже никак не мог.

Ольга родила ему близнецов. Одного этого хватило, чтобы она заняла почетное место, хотя он редко бывал у нее. Да этого и не требовалось. Ольга превратилась как бы в фон для совокупного великолепия. Из близнецов получились здоровые молодцы, исполненные родительской любви. Они питали и поддерживали Савву Стояновича, косвенно сохраняя ему гарем.

Были там и неугодные личности, которые, однако, нет-нет да и требовали внимания. Допустим, гулящая, чье настоящее имя Савва Стоянович так и не выяснил. Она первая и единственная применила к нему страпон. Ее стараниями Савва Стоянович вознесся уже выше небес, продырявил пушистые облака и вышел в стратосферу. Но вернувшись на землю, обнаружил, что его обокрали. Гулящая заняла довольно видное место в гареме, хотя Савва Стоянович избегал ее навещать. Может, стыдился, а может быть, навсегда затаил зло.

Светлану Степановну он и вовсе не привечал, но она упрямо маячила в своей прозрачной каморке – стирала, варила, сама же ела, пила и носила. Ей было лет шестьдесят, когда они встретились; она смахивала на дорожный каток и заведовала овощным ларьком. Как часто случается, их объединил алкоголь. Светлана Степановна отмечала свой юбилей в кафе, куда Савва Стоянович зашел принять граммов сто или двести. Доев цыпленка табака, она пригласила Савву Стояновича на танец, когда он уже, на свою беду, принял.

Было и много других. Он помнил все-таки большинство. Гарем, как нетрудно догадаться, существовал у Саввы Стояновича в голове. А сам он числился при нем евнухом. Ему пошел восьмидесятый годок.

© июль 2015