Текст книги "Дачное общество «Ностальжи». Рассказы"
![](/books_files/covers/thumbs_240/dachnoe-obschestvo-nostalzhi-rasskazy-90308.jpg)
Автор книги: Алексей Смирнов
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
9
Солнце наконец закончило пристраиваться и осторожно уселось в черные холодные ели. Светилу начал сниться розовый ровный закат, и этому сну был свидетелем необъятных размеров мужчина, на вопрос о себе обычно отвечавший: «Чентуковы мы». Зайдя Вьюшину за спину, он плавно взмахнул ручищами, набросил тому на глаза черный платок и завязал на затылке узел. Вьюшин ослеп, он слушал сосредоточенное пыхтение просветленного Гаргантюа, да лай невидимых собак впридачу. Двумя пальцами Чентуков схватил его за локоть и куда-то повел с окраины поселка, где между ними условлено было встретиться. Вьюшин же, не строя никаких предположений о дальнейшем, в сердце хранил уверенность, что вышел в конце концов на верную дорогу. Печень – так он позабыл, где та печень находится, а о любителях внутривенных вливаний думал теперь с брезгливым сожалением.
Шли совсем недолго; очень скоро Чентуков придержал Вьюшина, зашел вперед, распахнул скрипучие воротца и дружеским тычком направил неофита внутрь. Там придержал еще раз, предупредил о гнилых ступенях, что спускались в картофельный влажный полумрак, и вот путешествие окончилось. Богатырь строго-настрого наказал Вьюшину не снимать с глаз повязки, пока не стихнут последние отзвуки его, Чентукова, удаляющихся шагов. Вьюшин с готовностью закивал; гигант удовлетворенно потрепал его по загривку и вразвалку потопал прочь из подвального помещения.
Вьюшин вслушался в загадочную тишину. Та была совершенной и торжественной, тогда он снял повязку и увидел прямо перед собой треугольную лампадку, свисавшую с потолка. Слабо светили три тонкие свечки – красного, белого и черного воска. В одном углу картошные россыпи попирал изогнутыми ножками старинный журнальный столик; рядом с ним притаились два черных табурета. На столе покоился бесстрастный череп, глазницы которого были натерты пламенным фосфором. Перед черепом вместо костей положены были крест-накрест внушительные искусственные фаллосы, приобретенные в столичном секс-шопе. Тут же лежали раскрытые книги – Ветхий и Новый Завет, Бхагават-Гита, Талмуд, «Учение толтеков», Коран и тексты Тота Гермеса Трисмегиста. На дальней стене было вывешено полотнище с изображением сурового клыкастого Гептарха. Вьюшин содрогнулся: то был многократно увеличенный вариант лепного лика, проступившего сквозь потеки краски в гигиенической комнате Дуплоноженко. В углу раскорячился обезглавленный скелет с табличкой «будешь таким», в другом – уродливый фанерный Водолей с наполненным кувшином. Кувшин оплетала узорная надпись:«Эра Водолея – гептил есть соль Моей жизни, семя крови Моей».
Вьюшин, не имея инструкций, бездействовал, время шло. Четверть часа спустя шаги послышались снова: в подвал спустился Газов-Гагарин, одетый в черные треуголку и плащ. Без лишних вступлений он с ходу начал объяснять Вьюшину суть увиденного.
– Ты помещен в сырое, мрачное чистилище, дабы воочию узреть великую тьму, укрывшую человеческий род. В этой скорбной тьме присутствует символ победы над рабством, – Газов-Гагарин простер руку, указывая на раскрытые тома. – Откровений много, величие мира открывается не в равной степени каждому и не в одинаковой для всех форме. Все, что ты здесь видишь – христианские, мусульманские, иудейские и прочие тексты – суть различные проявления единой истины. Она многообразна, и если что открылось человеку свыше, то, стало быть, есть в действительности, и если уверовал кто в нечто большее, нежели он сам, то так он в своей вере и остается. И Бог, которому он поклоняется, рождается и живет. Однако мал, ничтожен человек, и мало ему собственных усилий, чтобы ступить на тропу освобождения. Каждый из нас нуждается во встречной высшей воле, и воля эта сообщается нам чрез нашу пищу – так, в частности, прозрел ясновидец Эммануил Сведенборг: прозрел, но не сделал должного вывода.
Вьюшин слушал, затаив дыхание; огоньки свечей мерцали нимбами, череп сиял, фаллосы тускло блестели. Голос Газова-Гагарина постепенно приобретал чревовещательное звучание.
– Дано ему было узреть, что многие и многие духи, нас окружающие, имеют сродство к определенным напиткам, яствам и курениям. Люди про то ничего не знают, им грезится, будто сами они выбирают одну еду вперед другой и сами по себе предпочитают одни напитки прочим, но это не так. Не человек выбирает, но дух за него – вселяется, пробует, находит приятным и требует еще. Любимый брат наш, которого ты видел, и дня не мог прожить без горячительного, но вина взалкал не он, а низший, неразборчивый демон вымогал себе пропитание. А если взять широко, то сколько их, к примеру, на земле – любящих хлеб, вино и рыбу? и тебе известен Бог, какому они служат и какому по душе такая пища. Иные пристрастились к рису и чаям – извольте, соответствующие духи, приобщившись, являют им надмирную безличную нирвану. Отвергатели свинины до сих пор дерутся в кровь за палестинские земли. Толтеки, поклонники смертоносных грибов, вызвали к жизни легион совершенно невероятных, чудовищных сил, о каких и не слышали иные народы. И сам ты, будучи слеп, угодил в сети, расставленные духом низким и недобрым, но – хвала Гептарху! – Он явился тебе в чаше, сильный и славный, и давний недруг твой был посрамлен и изгнан в одночасье.
– Я чувствую, – прошептал Вьюшин, округляя глаза. – Я знаю точно, что ныне во мне живет новая жизнь – сила могучая, небывалая… – Слова, хотя Вьюшин никогда не был склонен к высокопарному слогу, вылетали сами собой.
– Конечно, ты чувствуешь, – Газов-Гагарин ласково улыбнулся. – Такого еще не случалось, чтобы кто-то испил Гептарха и не почувствовал. Пророк наш и первый апостол, отведав первым грядущего Водолея, в одну секунду вместил, подобно Магомету, все знание без остатка. Подобно Магомету же пораженный падучей, бьющийся в судорогах, пену источая, кусая язык, а также мочась в исподнее, он впитывал драгоценный свет. Малой пригоршни речной воды хватило ему, чтобы провозгласить новую веру. И вера эта столь же страшна и ужасна, сколь и притягательна.
Фельдшер прервался, собираясь с мыслями. Вьюшин, близкий к экстазу, ждал продолжения. И дождался.
– Гептарх троичен, – теперь голос Газова-Гагарина звучал глухо и деловито. – Символом тому – три свечи, – он указал пальцем в направлении огней. – Гептарх нам явлен в двух разумных, мирских, и в одной мистической ипостаси, непостижимо оказываясь сразу и первым, и вторым, и третьим. Все живое смертно, поэтому Декапитатор – первая Его ипостась, – Газов-Гагарин поочередно указал на череп, черную свечу и безголовый скелет. – Декапитатор суров, он выше земной справедливости, его выбор – высокий выбор, и он декапитирует… – Фельдшер уловил некоторое замешательство в глазах Вьюшина и раздраженно пояснил: – Головы, головы отрывает – исходя из целей скрытых, тайных, и пути его неисповедимы. Но, – голос Газова-Гагарина зазвенел, – есть и вторая ипостась, она же – Совокупитель, благо всякая жизнь порождает всякую жизнь. Гептарховы адепты, возносясь над природой, уходят от природой положенного совокупления. Недаром Сократ утверждал, что однополая любовь намного выше и чище разнополой, ибо сила чувства преодолевает здесь природные запреты, а потому познавшие Гептарха не могут больше быть удовлетворены низкими формами любви, не требующими насилия над естеством. Побеждая естество, мы смело сливаемся в братском соитии, естеству противном, имея при том в виду ступень следующую, высшую – последнее совокупление с самим Гептархом в третьей, мистической ипостаси. Об этой ипостаси нам ведомо мало, и поэтому одна лишь свечка, белая, есть ее знак. Довольно я тебе, однако, сказал, теперь нам пора. Не следует затягивать обряд посвящения, к тому же нынче ты примешь участие в службе, какая бывает не часто: тебе повезло быть сразу произведенным в женихи на химической свадьбе.
С этими словами Газов-Гагарин вновь завязал Вьюшину глаза.
– Тернист и опасен путь земной, – заблекотал он неожиданно тонко, и Вьюшин ощутил холод клинка под левой лопаткой. – Один неверный шаг на пути к истине – и ты покойник. Ступай же и будь внимателен.
Вьюшин начал подъем, фельдшер следовал за ним неотступно, упирая в спину сапожное шило. Вышли на улицу, Вьюшин споткнулся о камень, и шило немедленно ужалило его, предупреждая. Между тем камни, с явным умыслом разбросанные, продолжали мешаться под ногами. Словно читая его мысли, Газов-Гагарин шепнул, что время разбрасывать камни пришло. «Это составная часть испытания», – догадался Вьюшин и ступал вдвойне осторожно. Фельдшер время от времени его останавливал, заставлял кружиться волчком, запутывая и сбивая с курса. Все это, конечно, носило символический характер, так как действие происходило последовательно в погребе, во дворе и далее – в просторном доме Дуплоноженко, и не приходилось всерьез рассчитывать на то, что кто-то впоследствии не будет способен найти дорогу к секретному капищу.
Взошли на крыльцо; Газов-Гагарин взял заранее выложенный молоток и троекратно бахнул в дверь. Из-за нее со значением замычали:
– Кто нарушает покой братьев-пеликанов, свет несущих иллюминатов волею Гептарха Совокупительного?
Фельдшер отвечал:
– Свободный муж ищет случая быть принятым в священное братство пеликанов, свет несущих иллюминатов волею Гептарха Декапитирующего.
Церемония повторилась еще дважды; затем дверь широко распахнулась, и Дуплоноженко, замогильно подвывая, пригласил их войти.
В доме было темно и тихо, окна завешены, дверь, едва Вьюшин с провожатым переступили порог, плотно затворилась. Невидимый гроссмейстер тяжело проследовал вглубь комнаты и, судя по скрипнувшему стулу, сел. Слышалось чье-то хриплое учащенное дыхание. После непродолжительной паузы из мрака посыпались вопросы:
– Как твое имя?
– Сколько от роду лет?
– Где родился?
– Где проживаешь?
– Которой веры и в каких чинах?
Непонятные хрипы усилились, и это отвлекало Вьюшина, но он сумел ответить без запинки. Когда допрос закончился, заговорил уже новый, незнакомый голос:
– Великий гроссмейстер, брат Верховный Иллюминат, апостол Гептарха получил Священное Слово, реченное через воды речные. Испив Покровителя, пошел он с вестью благой в дома и сады, зовя во мраке пребывающих наполнить бидоны и баки, покуда не иссяк Господь. И проповедовал Слово, и был услышан.
Вьюшин, слушая это ритуальное вступление, испытал благоговейный порыв и повалился на колени. Голос, осекшись для исторжения одобрительного кряка, объявил:
– Да не сократятся дни пресветлого братства, где нет ни больших, ни меньших, но все чрез Декапитатора и Совокупителя равны в Гептархе, одно имеют Откровение. Декапитатор, Совокупитель и иже с ними…
– Какие " иже с ними»?! – вдруг кто-то истошно, словно резаный, завизжал. – Какие-такие «иже с ними»?! Что ты себе позволяешь, богохульник, грязная твоя пасть?!!
Случился небольшой переполох, комната наполнилась озабоченным шебуршанием, послышался недовольный гул. Невидимый оратор, клацая зубами, начал оправдываться:
– Сорвалось, граждане пеликаны… бес попутал… Един Гептарх, имея трех в одном, и да не приложится никто сверх установленного…
Воцарилась наэлектризованная тишина. Еретик, глотнув воздуха, затараторил:
– Хвала Святому образу, что в комнате умывальной явлен был, в ничтожной кляксе умаленный с нашим ничтожеством сообразно…
Перед внутренним взором Вьюшина возникла рельефная миниатюрная харя, которую прозревший Дуплоноженко увидел на косяке в случайном потеке краски и принял сначала за окаменевшего домового, но после, хлебнув еще речной водицы, усвоил истину и начал относиться к потеку с должным почтением. Долго каялся, стуча в половицы лбом, ибо не вчера потек образовался, был здесь многие годы, да вот не распознал его беззаботный хозяин… Снова полетели вопросы, Вьюшин очнулся от грез:
– Первейшим ли ты признаешь долгом, чтобы высочайшее Существо, источник всякого порядка и согласия почитать, страшиться и любить? Признаешь ли за закон голов усекновение и совокупление природы супротив во имя князя не от мира сего? Свят ли для тебя Водолей, чья эра грядет во славе?
И так далее, и тому подобное – все вопросы предусматривали положительные ответы, которые Вьюшин и давал всякий раз с безрассудной горячностью.
– Ей, тако! – воскликнул Дуплоноженко из угла. – Да возгорится свет!
Вспыхнуло электричество, Вьюшин зажмурился. Комната оказалась битком набита людьми, едва ли не друг на дружке сидевшими. Похоже было, что и вправду весь поселок явился на торжественное заседание – так оно, впрочем, и было бы, если б хватило места. Все присутствующие нарядились с учетом важности события: смешались черные полумаски, остроконечные колпаки, накладные журавлиные клювы, пестрые домино и алые первомайские банты. Дуплоноженко, тоже в полумаске, увенчанный короной с фаллическими зубцами, восседал на аляповато украшенном троне. Пол был усыпан конфетти и лентами серпантина, горели лампады по углам, тяжелым взором смотрели со стен изображения Магомета, Будды, Иоанна Крестителя и, разумеется, Фредди Меркьюри. В центре помещался раздвижной стол, на котором был растянут, привязанный, источник хриплого дыхания: Ауслендер. Он лежал ничком так, что седая голова свешивалась за край, лицо налилось кровью, глаза скрывались под черной шелковой повязкой, а изо рта торчал видавший виды кляп. Рядом высился Выморков, одетый, как и Газов-Гагарин, в черный плащ, но, в отличие от фельдшера, скотник натянул на голову черный капюшон. В ногах у Выморкова приютилась мясницкая колода, и в ней сидел потемневший за долгие годы службы топор.
Ауслендер лежал совершенно голый. Никакого достоинства, каковое он позволял себе демонстрировать перед компьютером, не осталось и в помине. Незадачливый соглядатай крупно дрожал, показывая, что только наедине с самим собою мог превращаться в агента типа Джеймса Бонда. Объявившись в свое время в поселке, он до того усердно взялся изображать пенька, что вскоре им и сделался, не умея понять очевидного. Ему и в голову не пришло, что только он единственный не выпил некогда того, что пили все прочие без исключения. А пеликаны знай себе ухмылялись, послушно принимая навязанные правила игры.
О происходящем вокруг стола Ауслендер мог только догадываться. Тем временем по кругу пустили ковш. Зарокотал припрятанный пионерский барабан, двое в колпаках внесли в комнату святыню: пресловутый косяк, который давно уже, сразу по получении Откровения, был отделен от стены и на собраниях служил предметом поклонения; в обычные же дни деревянный столб аккуратно прилаживался на место.
Дуплоноженко торжественно повелел:
– Снимите повязку с этого пса, пусть увидит.
Выморков рванул шелк; Ауслендер тупо уставился на мясную колоду. Первый апостол обратился к нему с надменной речью:
– Жалкий шпион, посланный власть предержащими, чьи зубы стерлись и чей век на исходе! Идет за тобой, Иона, некто более сильный, сильнее тебя, кому не достоин ты завязать обувь – да он и не носит обуви. – И перевел глаза на Выморкова, сказав: – Брат Ужас! приготовь новичка к процедуре!
Выморков, он же по случаю Брат Ужас, подошел к Вьюшину и сорвал с него одежду.
– Благославляю химический брак! – Дуплоноженко неспешно утвердился пред косяком на коленях. – Великий Гептарх, освяти нашу мистерию и разреши свершиться положенному! – И вслед за тем обратился к портрету Меркьюри со словами: – Великий Дух Меркурий, дозволь нам, недостойным, пройти путем твоим.
Барабанный ритм сменился, палочки начали выстукивать ламбаду. Брат Ужас подал Вьюшину ковш. Вьюшин, понимая, чего от него ждут, с отчаянием взглянул себе ниже пояса: вера его явно не окрепла, так как естество не видело в убеленной сединами невесте ничего заманчивого.
– Маловер! – шепнул Брат Ужас грозно. – Не тревожься без нужды, что не под силу человеку, то по плечу Совокупителю. Пей, и силы твои умножатся.
Вьюшин залпом осушил священный ковшик; черный тюльпан расцвел в нем, покуда он глотал, и пеленой помутилось зрение. Силы его и в самом деле многократно возросли, он испытал возбуждение, которого раньше не знал. Да и вообще – прежний демон соитие не приветствовал. Теперь желудочный властелин поменялся; могущественный Гептарх имел совсем другие соображения насчет сексуальной практики.
Ауслендер в ужасе замычал.
– Ты, блядь, анаконда! – ребром ладони Дуплоноженко с силой рубанул его по шее.
Вьюшин отважно шагнул вперед, братство зааплодировало. Грянула старая масонская песня:
Здесь утехи без отравы,
Без раскаянья забавы,
Льют отраду в нашу кровь,
Где же чувств таких приятство?
О, живи вовеки, братство!
Царствуй, царствуй в нас любовь.
Вьюшин ударил себя кулаком в грудь и мысленно поклялся проповедовать Слово Гептарха повсеместно, а грандиозную мистерию пообещал укоренить в каждом доме.
– Свершись, о таинство! – заревели со всех сторон.
Вьюшин наскочил на Ауслендера, и тот завопил, как мог; жених припал горячей щекой к мокрой лопатке и всецело отдался ритму. Собрание жадно следило за выражением его лица; при первых признаках окончательного просветления Дуплоноженко зычно позвал:
– Брат Ужас – теперь твой черед!
Выморков выдернул топор из колоды, размахнулся и отрубил Ауслендеру голову. Туловище на секунду вытянулось в струну, и Вьюшин воспарил, ослепленный.
– Ешь! – приказал ему кто-то сбоку. Он скосил глаза в чашу с какими-то питательными лохмотьями. Но трапеза не состоялась: в двери и окна вдруг замолотили руками, ногами и прикладами.
Дуплоноженко вперил в дверь оловянные глаза; та с грохотом влетела внутрь, и омоновец, ворвавшись в храм, оторопело уставился на обезглавленное тело.
Вьюшин, сидевший верхом, обернулся; его губы и подбородок были красными. Очередь, выпущенная из автомата, разнесла ему череп в мелкие брызги.
Дуплоноженко, не отдавая себе отчета в происходящем, вскочил на ноги и тут же, отброшенный новой очередью, опрокинулся.
Помощь, вызванная Ауслендером, хоть и поздно для последнего, но все же подоспела и теперь перла и лезла со всех сторон. Газов-Гагарин метнул в милиционеров полный ковш, но чуда не случилось. Ковш был небрежно отбит подствольником, а пеликан-теоретик заработал пулю.
Вскоре до засевших на улице командиров дошло, что сопротивления никто не оказывает. Прозвучала команда:«не стрелять!» – эти два слова, щедро приправленные матом, разрослись до сложноподчиненного предложения.
– Выводите! Всех выводите наружу! – кричали из кустов, и сразу же дружной деловитой трусцой из дома потянулись служители Гептарха – на полусогнутых ногах и с руками, сцепленными на затылках. Не успевшие пострелять омоновцы довольствовались пинками. Лаяли разбуженные пальбой дворовые псы, мычала несмышленая скотина. Вскоре церковь Совокупителя и Декапитатора опустела. В окнах ее по-прежнему ярко горел свет, и беглый взгляд мог заподозрить в напуганных людях погорельцев, что обреченно стоят, не в силах справиться с пожаром позади.
10
Брату Ужасу повезло: он сумел-таки смыться. Утро застало его бредущим неизвестно куда по проселочной дороге. Одетый в черный плащ и капюшон, с сумой через плечо, он смотрел прямо и шепотом повторял, что гадом будет, но донесет до язычников Слово.
За ним следили: зубастое, косматое чудовище, поигрывая хлыстом, отыскало его душу в пучинах океана сознания. Вокруг было тихо – ни ангел, ни бес не смели приблизиться к новоиспеченному духу. Гептарх довольно скалился: ему предстояло потеснить весьма и весьма многих, и сил он в себе ощущал предостаточно. Пустынный берег обещал ему великое победное шествие, волны покорно лизали когтистые лапы.
Гептарх опустился на четвереньки, погрузил в воду ненасытную пасть, глотнул. Утоляя жажду, он не выпускал из поля зрения далекую пыльную дорогу. Там, на земле, день клонился к вечеру, но у Гептарха впереди был сплошной рассвет, поскольку Брат Ужас, словно заведенный, продолжал идти.
© февраль – май 1998
Сквозняк
– Ничего я не вижу, – сказал Мартемьянов озабоченно. Вытянутыми руками он держал на уровне глаз тонкий альбом в плотной обложке и старательно всматривался в узор.
– Ты неправильно делаешь, – подсказал ему Горобиц. – Ты слишком спешишь отодвинуть ее подальше и сводишь глаза, глядя в одну точку. А надо прижать картинку к носу, потом медленно отвести и смотреть рассеянным взглядом, не фокусируя.
– Ладно, ладно, – пробормотал Мартемьянов и предпринял новую попытку. Его задевало, что и Горобиц, и Здор уже разглядели все, что положено, а у него, воображением отнюдь не обделенного, ничего не выходит.
Последовала пауза. Друзья терпеливо ждали. Здор и Горобиц безмолвствовали в креслах, разделенные низким столиком с коньяком и печеньем, к которым, однако, не прикасались. Эксперименты такого рода требовали свежести восприятия.
– Есть! – выдохнул Мартемьянов потрясенно и с уважением в голосе. – Получилось! Вижу свинью-копилку!
– Класс, правда? – подхватил Горобиц. Восторженный Мартемьянов не отвечал. С красивым, но абсолютно бессмысленным узором в мгновение ока произошли чудеса. В центре рисунка образовался круг, словно кто-то аккуратно вырезал алмазом стекло. В получившемся дупле народилась вполне реальная, объемная свинья-копилка, и в щель на ее блестящей спине был вставлен пятицентовик. Монета, правда, наблюдалась и прежде, прикидываясь застрявшим в узоре инородным телом, и было непонятно, к чему она там, в кружевной однородности, когда никто и не думал пускаться на поиски щелей и свиней.
Альбом в руках Мартемьянова качнулся, и занавес скрыл прижимистую хавронью от любопытных глаз.
– Вот теперь я понял, что за гештальт такой, – сказал Мартемьянов удовлетворенно. Горобиц пожал плечами и выдал какую-то банальность вроде «лучше поздно, чем никогда».
Альбомом завладел Здор и теперь изучал заглавие. Альбом содержал около трех десятков замаскированных под узоры стереоскопических замков, водопадов, животных и мифологических чудовищ под общим названием «Третье измерение».
– Что ты понял? – переспросил Здор, не поднимая глаз.
Горобиц вздохнул и потянулся за коньяком.
– Он понял, что такое гештальт, – сказал он неохотно. Ему не нравилось по сотне раз объяснять элементарные вещи – элементарные, разумеется, для него одного. – Есть такой метод распознавания своего второго «я», если подойти упрощенно.
– Это хорошо, – кивнул Здор, неизвестно что подразумевая, и раскрыл альбом наугад.
– Прошу, – Горобиц подтолкнул наполненные рюмки к друзьям. Мартемьянов рассеянно постучал ногтем по своей.
– Да, – изрек он задумчиво. – Вот если бы можно было так же, глядя в зеркало…
Горобиц развел руками.
– Увы! После того, как человек с малых лет фиксируется обществом и генами лишь на одной, относительно удобной для выживания позиции, и в то же время вытесняет все прочие качества – якобы не такие важные… после всего этого второе «я» становится штукой скользкой. Так что достижение целостности превращается в сомнительную затею. А ты говоришь – зеркало…
Мартемьянов дернул себя за колючий ус, словно пытаясь сорвать прикипевшую маску.
– Все равно жаль, – сказал он. – Ведь целая свинья спрятана! А человек, небось, не книжка с картинками. Самое обидное, что свое! кровное! носишь, можно сказать, в кармане! а попользоваться – извините. Шутка ли – половина личности под замком!
Горобиц тонко, как ему показалось, улыбнулся.
– Возьмусь предположить, что под замок никого с бухты-барахты не сажают. Что скрывать – и от гештальта мало проку. Конечно, мы многого не замечаем, не осознаем. Конечно, можно с помощью упражнений научиться различать вкус съеденного, обращать внимания на цветики-цветочки, ценить музыку… понять, что злишься напрасно и есть другой, неожиданный подход к проблеме… кому-то, возможно, удастся даже наладить капризную эрекцию… Но до полной гармонии далеко, как до звезд. И сама по себе гармония – под вопросом. Поминать Джекила и Хайда стало уже дурным тоном, но тем не менее…
– Тут вот что занятно, – перебил Горобица Здор, обращая к товарищам отечное лицо с выпуклыми блестящими глазами {он страдал базедовой болезнью}. – Третье измерение! Третье! Не какое-то четвертое или десятое, которых, может быть, вообще нет. Родное третье!
– Да, это впечатляет, – согласился Горобиц. – Если уж человек сумел упрятать третье измерение в двумерную картинку, то что говорить о Создателе! Откуда нам знать, какие-такие штуковины скрываются под личинами обычных предметов! – Горобиц описал рукой широкую дугу, намекая на домашнюю утварь. – Не выйдет, – вздохнул он сокрушенно. – Потому что мы сами – трехмерные. Так что обнаружить нечто посолиднее свиньи никогда не сможем. Четвертого измерения захотелось? Шиш!
Мартемьянов удрученно катал рюмку в ладонях. Он решил для себя, что со стороны Творца – полное паскудство даже в двумерные, по праву доступные человеку вещи, прятать что-то свое. Здор сидел неподвижно, о чем-то размышляя, и наконец проронил:
– Не скажи!
Мартемьянов и Горобиц не сразу поняли, к кому он, собственно, обращается. Решили, что к Горобицу, поскольку тот говорил последним, и оказались правы. Слегка охмелевший Здор прищурился и прицелился в Горобица пальцем:
– Разве наше богоподобие уже отменили? Если выход в четвертое измерение скрыт, это вовсе не значит, что его нет в принципе. Я где-то читал… не у Мартынова ли? ну да, у него: срезом одномерного объекта – то есть линии – является точка. Срезом двумерного объекта – то бишь плоскости – является линия. Сама плоскость есть уже срез трехмерного предмета, или тела. А тело является срезом…
Горобиц, слушая его, снисходительно кивал.
– Писание, предание, – продолжил он, – срезы четвертого измерения, выходы из тела. Боюсь все-таки, что мы лишены возможности сознательно оперировать своей якобы Богом данной четырехмерностью. Шаг вверх, шаг в сторону, шаг вперед-назад – и баста, дальше – побег, – он посмотрел на пятицентовик, жалкий и брошенный среди хаоса спиралей и разводов. – Интересно, знает ли он, что вот-вот провалится в поросячью утробу? Наверно, и нас Создатель нарочно оставляет в неведении насчет иных пластов бытия.
– Да ну вас к дьяволу, – расстроенно сказал Мартемьянов. – Чешем языки попусту… Вот вам, дескать, гештальт, – что ж, отлично. Попробовали – по нулям. Богу уподобились? – тоже неплохо. Стали разбираться – обратно по мордам! Может, ну ее, морковку перед носом? Изучай, дорогой, разводы своего дерьма, прозревай в них свиней и все, что хочешь, а выше не лезь.
– И правда, – согласился Горобиц. – Национальное богословие под звон бокалов. Богу – Богово, а нам не мешало бы…
Здор, уронив голову на грудь, чистил ногти спичкой. Что-то явно мешало ему в полной мере отдаться прелестям пиршества. Он то и дело посылал сотрапезникам исполненный сомнений взгляд исподлобья. Бросив свое занятие на безымянном пальце левой руки, он сцепил кисти и попытался заломить пальцы, как бы предлагая друзьям отметить, что он на что-то решился и самое время послушать. Но пальцы отказывались хрустеть эффектным хрустом: пухлые и вечно прохладно-потные, они терлись друг о дружку с мерзким скрипом. Оставив эту затею, Здор почел за лучшее обойтись без театра и, кашлянув, начал говорить:
– Не помню, рассказывал ли я вам о домике-прянике. По всей вероятности, нет, – это прозвучало не слишком уверенно. Речь Здора была чуть-чуть смазана и невнятна, так что первые три-четыре слова никто не разобрал.
– Пряников захотел, – удивился Мартемьянов.
– Вспомнил что-то из розового детства, – предположил Горобиц, храня верность классическому психоанализу.
Здор недовольно замотал головой.
– Я о другом, – сказал он с излишней строгостью. То, о чем он сообщил далее, казалось ему достаточно серьезным, он увлекся, и речь его вскоре освободилась от этиловых влияний. – Я хочу вернуться к отвергнутой теме, – заявил Здор. – Насчет того, что если пристально во что-то вглядеться, то можно увидеть сюрприз. Здесь неподалеку стоит на отшибе один домишко. Ему, наверно, немало лет. Снаружи он совсем простенький, без изысков и всяких там стилей, так что эпоху не вдруг определишь – видно только, что очень старый. И в то же время он как-то уютно, по-игрушечному втиснут сам в себя… может быть, виноват пустырь, и это само пространство заставляет его поджаться, но в результате рождается, вопреки всей бесхитростности, очевидный сказочный элемент. Мне, во всяком случае, привиделся домик-пряник, хотя я не сумею объяснить, чем конкретно вызвана такая ассоциация. Тем более что на деле можно, скорее, говорить о шоколадном домике-ловушке с ведьмой внутри. Время от времени – оговорю сразу, не всегда – когда мне случалось проходить мимо, я чувствовал как бы сквозняк… Однажды я сделал над собой усилие, остановился и долго рассматривал это строение. Домик дрожал вместе с воздухом – день стоял ясный, морозный, – и – тянуло чем-то абсолютно жутким. Не знаю, с чем и сравнить. Пожалуй, вот с чем: как-то раз, будучи в гостях у одной малознакомой четы, я заблудился в поисках сортира и по ошибке вошел в комнату, которую мне не показали. Там на полу сидел идиот лет восьми-десяти… идиот полный… знаете, самым ужасным был не его идиотизм, а то, что он молчал, сидел очень тихо, и никто о нем не подозревал. Вокруг были раскиданы игрушки, он запросто мог бы учинить кавардак – даром, что не соображал, а вместо этого просто сидел, не шевелясь, просто – был. Так вот с домиком все обстояло гораздо хуже. Не знаю, понятно ли вам, – Здор беспомощно запнулся.
– Лично мне – понятно, – ободрил его Мартемьянов. – Мне как-то повезло нарваться на полтергейст. Все было незатейливо: лужи воды на полу. Больше ничего – ни стуков, ни хрипов, ни летающих предметов. Одна вода. Можете думать что угодно, но взяться ей было неоткуда. А после приснился сон – это, правда, уже с похмелья, но тем страшнее. Незадолго до пробуждения, часика эдак в три пополуночи – с тревогой, раскаянием и дальнейшей бессонницей – стало сниться, что – беда! уже знаю, что беда, уже понимаю, что все пропало. Почему-то во сне сразу на кухню, а там ходики давным-давно взбесились: стрелки крутятся, как пропеллер, маятник вот-вот оторвется, и вода! струями! из часов, во все стороны! и ясно, что раз уж такая вода – точно конец!
Рассказав все это на одном дыхании, довольный Мартемьянов остановился.
– Так что там с домиком? – напомнил Горобиц, выдержав паузу.
– А ничего хорошего, – мрачно отозвался Здор. – В нем давно никто не живет. Засел этот домик у меня в голове и не давал покоя. Я решил навести справки. Ну, где я был и с кем общался – опущу, ничего интересного. От разговора никто не уходил, хотя мне казалось почему-то, что собеседник, едва узнав о предмете беседы, сразу должен был бы замкнуться, обильно пропотеть от страха и не проронить ни слова. Возможно, со мной были откровенны именно потому, что толком ничего не знали. Однако кое-что я выяснил. Признаться, я подозревал, что домик так или иначе связан с чьей-нибудь гибелью, и не ошибся. Оказывается, в домике умерло несколько человек, прежде ничем друг с другом не связанных. Публика разная: алкаш, который заполз отлить, бомж, обосновавшийся, как ему грезилось, надолго, парочка голубых… Время, проведенное ими в домике, было разное, но все они покончили с собой – кто как сумел. Этим дело не завершилось. Еще до начала расследования я удивлялся, почему это в наши времена ни один коммерсант не сподобился наложить на помещение лапу. И как в воду глядел: какая-то фирма совсем недавно захотела взять домишко в аренду не то под склад, не то под офис. Решить, подо что, не успели. Стоило им въехать и начать обустраиваться – к утру все до единого были холодными. Правда, картинка сложилась другая: установлено, что самоубийцей являлся только охранник. Он застрелился, а перед тем уложил остальных, в том числе руководство. Кстати, он застал их не совсем врасплох: те, что имели оружие, успели его достать и лежали с пистолетами в руках.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?