Текст книги "Дачное общество «Ностальжи». Рассказы"
![](/books_files/covers/thumbs_240/dachnoe-obschestvo-nostalzhi-rasskazy-90308.jpg)
Автор книги: Алексей Смирнов
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
3
Толик жевал невероятный бутерброд и смотрел спортивную передачу.
Мамкин вошла на цыпочках. Оценив обстановку, вернулась в кухню; Папкин положил папиросу и нетерпеливо дернул подбородком.
– Смотрит телевизор, – прошептала сияющая Мамкин.
Не говоря ни слова, Папкин снова схватил папиросу и вытянул добрую треть в одну затяжку.
– Подождем. Подождем, – пробормотал он упрямо.
– В садике сказали, что он играл, – Мамкин уже поверила в свершившееся чудо.
– Ты уже говорила.
– И снова скажу. А знаешь, во что? Давай, говорит, играть, будто мне три года, а тебя еще вообще нет.
Не выдержав, Папкин вышел в коридор, подкрался к двери, заглянул.
– Четыре минуты до конца второго раунда, – сказали в комнате.
– Свин! – позвал Папкин.
– Чего? – Толик сердито повернулся.
– Тебе хоккей нравится? – Ничего, – Толик погладил себя по животу и развалился на диване.
Папкин не нашелся, что бы еще у него спросить, попятился, вернулся к Мамкин.
– Он отвечает, – молвил он деревянным голосом. – Он на меня реагирует.
– Уй! – Мамкин тихо взвизгнула и бросилась ему на шею.
Папкин взволнованно налил себе полную кружку крепчайшего кофе, тут же про нее забыл и стал расхаживать по кухне, бесцельно подбирая и ставя на место разные предметы.
Мамкин схватила телефонную трубку, набрала номер. Прозрачные кнопочки светились подводным светом.
– Я вас слушаю, – послышался голос методиста.
– Добрый вечер, – сказала Мамкин и взволнованно назвалась. – Мы вам звоним… Мы хотим просто сказать, что… Что все у нас лучше и лучше!
– Так и должно быть, – уверенно ответил методист. – Все было проще, чем я ожидал.
Мамкин, хотя она уже звонила методисту и подробно рассказывала о радостных сдвигах в состоянии Толика, сбивчиво повторила сегодняшнюю сводку.
– Все замечательно, – терпеливо ответил тот. – Он что-то положил в свою красную руку… когда с ней встретился… Не знаю, что, это его личный секрет. И вот она убралась. Извините. Ко мне пришел посетитель. Позвоните утром, если возникнут какие-нибудь вопросы.
Последнее условие он подчеркнул.
– Спасибо! – Мамкин уже отключилась, но все продолжала благодарить: – Спасибо… спасибо…
– Пап! Мам! – до них донесся капризный призыв Толика. – Почините кнопку!
Папкин и Мамкин бросились в комнату. Экран был заполнен шуршащим «снегом», а Толик с досадой вертел в руках пульт.
– Дай-ка мне, Свин, – Папкин отобрал штуковину и вернул изображение на место. Толик, облегченно вздохнув, оседлал подушку и начал впитывать рекламу «имодиума».
Охотник целился в огромного медведя, но тот лишь громко хохотал и доставал откуда-то из-за спины пластинку таблеток. «Медвежья болезнь? Забудьте! Примите имодиум!»
Толик восторженно захохотал и задрыгал ногами.
– А-а-а! – вопил он, показывая пальцем на экран. – У него живот прошел – правда, Папкин?
Вместо Папкина улыбнулась Мамкин.
– Ты только сейчас понял? Этого мишку уже месяц показывают.
– Ты что! Я его никогда не видел!
– Да не мог ты не видеть. Сидел в углу, телевизор работал, и мишка через каждые полчаса.
– Нет, не видел!
– Отстань от него, – шепнул Папкин. – Может быть, он не воспринимал. Не спорь.
Мамкин отправилась делать оладушки.
– Дядя доктор передает тебе привет, – осторожно сообщил Папкин. – Он спрашивал, как твои дела.
– Какой дядя доктор? – рассеянно спросил Толик. Он уже отвлекся от экрана и сосредоточенно рассматривал свой нательный крестик.
– Ну, как – какой? Тот, к которому мы ходили.
– Не помню никакого дяди доктора, – пробормотал Толик.
Папкин присел на краешек тахты.
– Ты не помнишь доктора?
– Не-а, – тот продолжал вертеть крестик. – «Спа-си и со-хра-ни», – прочитал он по складам. – Здесь написано «спаси и сохрани», а почему – я не знаю, такая надпись, наверно, так надо…
Весело болтая про крестик, Толик уже не обращался к Папкину и беседовал сам с собой. Папкин поймал себя на мысли, что знание смысла надписи должно представляться великим благом, но он почему-то был рад неведению сына и хотел, чтобы оно продлилось как можно дольше.
Толик, наконец, оставил крестик в покое и потянулся за пультом.
Папкин вернулся на кухню. Там он озабоченно хлебнул чуть теплого кофе и вперился взглядом в спину Мамкин, которая помешивала в миске деревянной ложкой.
– Мамочка! – окликнул ее Папкин. – Он доктора не помнит.
– Да ты что? – Мамкин изумленно обернулась.
– Он тебя дразнит.
– Не похоже.
– Совсем-совсем не помнит?
– Я не уточнял, – огрызнулся Папкин с раздражением. – Какая разница? Хоть бы и не совсем.
– Может быть, это входило в процедуру, – догадалась Мамкин и снова взялась за ложку. – Ему так велели. Загипнотизировали – и приказали все забыть.
– Он говорил, что гипноза не будет.
– Ну, что-то другое было. Позвони и спроси, если это тебя так беспокоит.
– Да нет, – неуверенно сказал Папкин. – Оно и к лучшему. Не то воспоминание, за которое стоит цепляться. Он включил приемник, но слушать не стал. Подсел к столу, забарабанил пальцами по скатерти.
4
– Я должна вам сказать, что у Толика, по-моему, еще остались проблемы, – сказала воспитательница.
Мамкин встревоженно посмотрела на Толика, который прыгал вокруг башни из огромных разноцветных кубиков. Американская фраза перенесла ее в реальность американских же фильмов про серьезные проблемы, решение которых требует особого мужества. Например, у маленького героя обнаруживается лейкемия или СПИД, однако общими стараниями ему все же удается реализовать себя, и победитель безмятежно, с угасающей улыбкой на губах, отбывает в мир иной.
– Он, конечно, изменился к лучшему, – заспешила воспитательница. – Но у него что-то с памятью.
– С памятью, – упавшим голосом повторила Мамкин.
– Две недели назад мы учили стихотворение про зяблика. Он выучил, с выражением прочитал. А сегодня не помнит ни строчки. И утверждает, что вообще никогда не учил этот стих.
– Мы с ним поговорим, – у Мамкин задрожали губы. – Толик! Толик! Пойдем, сынуля, домой, собирайся.
Толик помчался в раздевалку.
На улице он оживленно рассказывал про какую-то черепаху. Мамкин покорно кивала, удивляясь, что ватные ноги каким-то чудом ей служат. С рекламного щита на нее смотрел недобрый Дед Мороз, похожий на дежурного педиатра.
– А что там с зябликом? – спросила Мамкин, когда Толик на миг замолчал, чтобы проглотить слюну.
– Ничего! – легко отозвался Толик. – Все она выдумывает. Я таких стихов не знаю! Ой, что это там, смотри!
Он потащил ее за руку. Мамкин проследила за его взглядом и поняла, что речь шла об открывшемся на днях зоомагазине. Витрина была расписана аляповатыми рыбками и кисками. Ступеньки уходили в подвал.
– Мы же тут были. Тут зверюшек продают, корм для них, клетки…
– Нет, не были! Я хочу посмотреть!
– Да как же не были? Ты хомячка выпрашивал…
– Знаешь, что? – Толик приостановился и топнул ногой. – Если желаешь знать, я вообще никогда никаких хомячков не видал!
Мамкин не сразу поняла, что он такое говорит. Секундой позже она решила, что сейчас потеряет сознание. Упадет без чувств, а Толик будет крутиться рядом. Прохожие будут бить ее по щекам, расстегнут сумку, вынут паспорт… Она вспомнила, что паспорт остался дома.
– Толик, подожди. Сейчас мы туда сходим. Скажи мне сначала: где мы живем?
– Адрес, что ли? – с грубоватой пренебрежительностью уточнил Толик.
– Да. Адрес. Улицу, дом, квартиру.
Толик назвал, и Мамкин стало немного легче.
Но тут она встрепенулась снова:
– А почему ты шепелявишь?
– Потому что я не умею говорить «сэ»!
– Как же не умеешь? Тебя научили, ты все выговаривал правильно!
– Ничему меня не учили! – Здесь Толик расплакался. – Я хочу посмотреть хомячка! Что ты ко мне пристаешь со своими дурацкими вопросами!
Он шепелявил безбожно, что твой англичанин.
Мамкин прислушалась. Помимо «с», пропало недавно поставленное «ш».
«Что же это такое?» – подумала она, безучастно спускаясь в подвальчик.
В вонючей клетке суетились белые и рыжие хомячки, их было штук десять-двенадцать.
– Купи! – потребовал Толик, заранее уверенный в отказе и потому сверх меры хамоватый.
– У меня нет денег, – сказала Мамкин. – В другой раз.
– Тогда рыбок.
– Пойдем отсюда. У нас нет аквариума.
– Ну и что! Я посажу их в банку!
– А ну, шагай! – Мамкин забылась и рявкнула.
Толик в ярости пнул какую-то приступочку.
– Пойдем, сынулечка, – Мамкин потянула его наверх. – Поиграем в песочек. Нам ведь вчера привезли песочек. В песочницу. Самосвал. Дядя приехал и насыпал.
– Нет! Там нет песочка!
Там был песочек. Мамкин беспомощно прислонилась к стене. Она с ужасом смотрела на Толика, но видела одних хомячков.
5
– Нам очень нужно вас увидеть! – кричала Мамкин в трубку.
Папкин кружил по кухне, сжимая в зубах потухшую папиросу.
– Пап! – позвали из комнаты. – Пап, иди сюда! У меня тут что-то не получается!
– Успокойтесь, – сдержанно ответил методист.
– Что случилось?
– Он все забывает! Одно вылечили, а другое сделали!
– Я не лечу… – затянул свою песню упрямый методист. – Я – фаси…
– Верните, как было!
– Я не могу. Вернуть. И разговаривать. Извините, но я переезжаю. Ваш телефон у меня есть, я с вами свяжусь.
– Подождите, подождите…
Папкин остановился:
– Дай я!
– Он отключился, – Мамкин села на табурет. – Он умывает руки.
– Ну, пап! – Толик перешел на визг. – Па-а-а-а-ап! Па-а-а-а-ап!..
– Господи, иду, – Папкин быстро вышел из кухни. Мамкин сидела, как изваяние.
Толик встретил Папкина с коробкой в руках. Детали конструктора были свалены в кучу, на полу накренилось жалкое, недостроенное сооружение.
Папкин присел на корточки:
– Что, никак?
– Ну, да. Помоги.
– Давай, – Папкин вздохнул, уселся на пол и запустил руку в коробку. Вскоре он увлекся. Толик отошел от дел и придирчиво следил за строительством.
Папкин ставил крышу, когда Мамкин снялась с табурета и присоединилась к ним.
Она, конечно, сразу усмотрела неправильность, на которую Папкин по мужскому недомыслию не обратил внимания. Но к конструктору это не имело никакого отношения.
– А что это у тебя за тапки? – спросила она подозрительно. – Где ты их откопал?
– В кладовке, – объяснил Толик с досадой. – Нельзя, что ли?
– Да можно. Но они же тебе давно малы!
– А вот и нет! – Толик с торжеством покрутил ногой. – В самый раз.
Старые, драные тапки пришлись ему впору.
– Сынуля, пойдем-ка со мной, – Мамкин взяла Толика за руку. – На минуточку.
– Пап, ты не напорти! – предупредил Толик и вышел с ней в коридор.
Мамкин поставила его к косяку.
– Измеряться будем? – спросил Толик.
– Да. Мы давно не измерялись.
Но никакие измерения не понадобились. И так было видно, что Толик уменьшился на добрых три-четыре сантиметра.
А ночью надул в постель. В последний раз он описался полтора года назад.
6
– Анализы у него в порядке, – сказали в поликлинике. И в умном институте. – Зачем вы так нервничаете? В прошлый раз, когда вы его измеряли, он схитрил, встал на цыпочки.
– Он, конечно, немного отстает в развитии, – добавили там же. – Но он нагонит. Такое случается.
7
Мамкин перебирала фотографии.
– Вот, – она сунула Папкину снимок. – Вот второй. Вот третий.
– Да, – сказал Папкин, всмотревшись. Снимки были сделаны, когда Толику исполнилось три года. Но сегодняшний Толик ничем не отличался от тогдашнего.
– Свин, – позвал сына убитый Папкин. – Посмотри сюда. Узнаешь?
– Узнаю, – Свин радостно заулыбался. – Это мы на горке. А это я где?
– За городом.
– За каким загородом?
– Покажи мне рот, – потребовала Мамкин.
Толик повиновался и даже высунул язык:
– Э-э-э-э!
– Язык убери. Ты видишь?
– Что там? – с горьким спокойствием спросил Папкин.
– Зуб на месте. Тот, который выпал. Он снова тут.
– Не бойся, сынуля, – встрепенулась Мамкин. – Мы не пойдем к зубному доктору.
– А почему? – в вопросе Толика не было ни страха, ни облегчения.
К зубному врачу он впервые попал в возрасте четырех лет. Непонятности с зубами уже не связывались в его сознании с креслами, сверлами и клещами.
Мамкин смахнула фотографии в коробку, встала и потянула Папкина за рукав.
– На пару слов. Папкин тоже встал и чуть качнулся. От него разило, как от канистры со спиртом.
– Хоть двадцать две пары.
– Возьми себя в руки, – Мамкин вывела его в коридор. – Как по-твоему, чем это все закончится?
– Он исчезнет, – Папкин трагически осклабился. – Его утащит красная рука.
– Я это понимаю. Как он исчезнет?
Папкин задумался.
– Как? Пшик – и нету.
Мамкин закрыла лицо руками. Из-под ладоней послышалось отрывистое взрыкивание, мало чем напоминавшее плач.
– Потом и я пшикнусь, – сказал Папкин. – Достану веревку, подставлю табуретку.
– Заткнись, сволочь! – простонала Мамкин. – Мы положим его в больницу.
– Положим, – не стал спорить Папкин.
Мамкин размахнулась и отвесила ему оплеуху. Папкин схватился за ухо и вытаращил глаза. Он стоял и раскачивался. Мамкин замахнулась снова.
…Толик разглядывал азбуку. Он перелистывал страницы и сосредоточенно мычал под нос знакомые буквы.
Детали конструктора были свалены в коробку, коробка – задвинута в угол. Толик больше не интересовался конструктором.
Рядом с азбукой сидел тряпочный медведь и тоже учился.
– Пойми простую вещь, – голос Мамкин был ровен и бесцветен. – Все произойдет здесь, дома. Никто не даст мне направления в больницу с такими жалобами.
– Ты же только что собиралась его пристроить, – Папкин ничего не понял и остановился на полпути к бару, с занесенной ногой.
– Я о другом, – пробормотала Мамкин. – Позвони Лыковым, попроси у них кроватку.
– Не спеши, не надо гнать гусей…
– Позвони, – упрямо повторила Мамкин. – Скажи, что… что это ненадолго.
– Завтра, – буркнул Папкин и опустил ногу. Все это время он держался за стенку.
– Дай мне руку, – потребовала Мамкин. Тот послушно протянул ладонь. Мамкин взяла ее и приложила к своей груди.
– Отстань, – поморщился Папкин. – Не до того, тошно.
– Идиот, – она покачала головой. – Потрогай.
– Ну, потрогал. Что дальше?
– Набухла, что. Чувствуешь?
Папкин с неожиданной брезгливостью помял грудь двумя пальцами.
– Мерин, – сказала Мамкин уничтожающе. – Не помнишь, какая у жены сиська.
– Тебе мерещится, – огрызнулся Папкин. – Пустишь ты меня, или нет?
– Успеешь. Сначала позвони Лыковым. И… попроси у них какую-нибудь одежду. Мы же все раздали.
– Дай, я пройду!
– Успеешь, тебе сказано. Я забрала его из сада. С ним уже никто не общается. Воспитатели его сторонятся, как чумы.
– Бери отпуск, сиди с ним…
– Я уже взяла. Но не отпуск. Я ушла с работы. Погоди, запойная скотина, скоро до тебя дойдет.
Это подействовало. Папкин снова остановился.
– Что ты мелешь! Рехнулась? – А что мне остается? Не могу же я появиться на службе в таком виде.
– Да в каком-таком виде? О чем ты?
– Увидишь. Немного осталось.
– Я найду эту суку с дудочкой, – Папкин сжал кулаки. – Этого долбаного колдуна. Я засуну ему дудочку в…
– Плюнь на него. Он сам перетрусил и сбежал.
– Неважно! Разыщу экстрасенса, бабку! Его у меня наизнанку выворотит! И Свина расколдуют!
– Позвони Лыковым, – устало повторила Мамкин и скрылась в спальне.
Папкин отпер дверцу бара, наполнил стакан.
– Дай мне, – попросил Толик. – Я хочу соку.
– Это не сок. Тебе нельзя.
– А что это?
– Транквилизатор.
– Тан… кизатол, – повторил Толик удовлетворенно.
8
Папкин стоял перед раковиной и охлаждал бутылочку с кипяченым молоком.
Из спальни доносилось требовательное кваканье.
На столе стояло блюдце с тертым яблоком. Из рациона Толика постепенно исключались взрослые продукты – в той же последовательности, в какой некогда добавлялись, только наоборот.
Горлышко бутылки плотно облегала толстая соска.
У Папкина дрожали руки. Ему казалось, что в квартире поселилось привидение.
Он взвесил в ладони бутылочку, гадая, достаточно ли она тяжела, чтобы проломить пятимесячную голову.
Его передернуло. Конечно, он не сможет этого сделать. И яду не сможет подсыпать.
Когда он вошел в комнату, Мамкин уже держала Свина на руках. Свин корчил рожи, беспорядочно взмахивал ручками, хныкал.
– Я напрасно уволилась, – Мамкин истерично хихикнула. – На все про все хватило бы отпуска. Он завтра исчезнет.
Папкин передал ей бутылочку.
Толик нахмурился, зачмокал; Мамкин приподняла донышко пальцем, чтобы молоко закачивалось быстрее.
Папкин отвернулся.
– Нет, ты смотри, – пропела Мамкин, и в ее пении было больше истерики, чем в смехе. – Это твоя работа. Ты нашел фасилитатора.
– Я найду его снова, – в сотый раз пообещал Папкин.
– Ищи сколько влезет. Скоро ты будешь свободен. Не надо ходить в садик, нянчиться…
– Заткнулась бы ты.
– Сука.
Папкин сжал кулаки. Мамкин довольно улыбнулась.
Толик, прощально чавкая, отвалился от бутылочки. Мамкин машинально оценила, сколько он выпил.
– Умница, – похвалила она: тоже автоматически. – Ложись, отдыхай.
Папкин ущипнул себя за руку. Он много раз читал, что так полагается делать в различных сомнительных ситуациях. В момент щипка он некоторым образом следил за собой со стороны.
«Что я ерундой занимаюсь?»
Он пригляделся к стенам, углам, затененным нишам. Ему казалось, что он сумеет уловить нечто – движение воздуха, вибрацию, скользкую тень. Где-то прячется живой насос. Иначе куда все девается?
– Сходи в аптеку, – приказала Мамкин, поправлявшая Толику одеяло. – Купи побольше ваты, бинтов. Что-нибудь от боли, но не анальгин, покрепче. Йод у нас есть.
– Что это ты надумала?
– Я надумала? Это ты не додумал. Нам гарантировали статус кво.
– Сам знаю, не глупея тебя. Он не уточнил, на какой момент.
– Узнаешь в ближайшем будущем.
– Меня смущает слово «будущее».
– Тебя ничего не смущает. Водку жрешь, сволочь, с утра до вечера, а я крутись.
9
Папкин метнулся к окну. Мамкин так орала, что он боялся свидетелей с улицы. Действительно, под окнами остановились две чинные дамы. Какая-то часть Папкина, назвавшего про себя их дамами, привычно позлорадствовала: определение было формальным, поверхностным.
– Помоги же ему! – прохрипела Мамкин.
Папкин не шевельнулся.
– Расслабься, – процедил он ледяным голосом. – Он справится, можешь не волноваться. Этот не пропадет.
Он продолжал смотреть в окно. За спиной раздавалось настойчивое хлюпанье; Мамкин взрыкивала, то и дело срываясь на пронзительный визг.
Папкин взглянул лишь однажды и больше не пытался. Он успел заметить половину Толика, который отталкивался ручками и забирался в окровавленную Мамкин. Толик молчал, глаза его были крепко зажмурены. Он был мокрый, фиолетового цвета, весь в складках.
– Подтолкни же, – взывала Мамкин. – Сейчас голова пойдет!
Папкин молчал.
Толик сделал отчаянный рывок. Головка по уши втянулась в промежность. Кожа Мамкин натянулась и лопнула. Не глядя, та протянула руку и принялась пальцами уминать осклизлое темечко.
– Все? – осведомился Папкин. К двум дурам подошла третья; все трое с любопытством поглядывали на окно, в котором торчал окаменевший Папкин.
– Ай! Ай! – закричала Мамкин.
Тряпки и простыни внезапно намокли. И это потрясло ее больше всего прочего: воды. Их не было в ней, и не было нигде, и вот они хлынули из ниоткуда, пропитав материю. Сейчас они всосутся, но как им всосаться, когда…
– Смотри! Смотри! Смотри! – Мамкин, судя по странной окраске воплей, сошла с ума.
Папкин не выдержал и медленно повернулся. Он, наконец, увидел то, чего так долго искал. Простыни сами собой свернулись в жгут. Один его конец ткнулся в Мамкин, по жгуту пробежала волна. Ткань начала отжиматься; Мамкин принялась ритмично двигать тазом, усваивая влагу.
Огромный живот шевелился, Толик осваивался.
Кровавые пятна бледнели и испарялись.
Мамкин кряхтела.
Потом Папкин понял, что она молчит, а кряхтение продолжается.
10
– Да, привет, – сказал Папкин в трубку. – Нет, извини. Давай в другой раз. У нас тут мелкие проблемы, – он покосился на Мамкин живот.
– Дня через три, – шепотом подсказала Мамкин. – Тогда уже будет недель четырнадцать, не видно.
На ней было просторное ситцевое платье. Мамкин сидела с зеленым лицом и через каждые полчаса бегала в уборную: токсикоз. Ее так выворачивало, что Папкин морщился.
– Аборт уже поздно, – оправдывалась она.
– Еще рано, – поправлял ее Папкин.
К ним обоим, как это ни странно, вернулось душевное равновесие.
– Осталась неделька, – Папкин пощелкивал пальцами.
Однажды он рассеянно листал записную книжку и наткнулся на телефон методиста.
– Что это за номер? – спросил он озабоченно, обращая вопрос в пустоту.
– Баба, небось, какая, – усмехнулась Мамкин.
…С платьем расстались ровно через три дня – как и хотели.
Пришли гости, про Толика никто не спросил. Выпили, накурили, заводили музыку.
В воскресенье Мамкин заметила, что Папкин ходит вокруг нее кругами.
– Чего ты вьешься?…
И в ту же секунду их швырнуло друг к другу, они даже не успели приготовить объятия. Папкин повалил Мамкин на кровать, думал поиграть, но чуждая сила не позволила ему разводить канитель. Не вышло и ритма; Папкин дернулся дважды и, холодея, почувствовал, как нечто густое, попирая законы природы, устремилось из Мамкин в него. Ему почудился отрывистый всхлип, но это, конечно, чмокнули запоздалые выделения.
Та же сила отбросила Папкина от Мамкин.
– Порядок, – прокомментировал Папкин, и сам не понял, к чему он это сказал.
Мамкин пошла подмываться, но тут же вернулась: все было чисто.
– Поздравляю со статусом кво, – сказала она и вздохнула.
– С чем?
– С чем слышал.
– Не знаю, о чем ты.
– А я и сама не знаю.
– Навеяло.
– Навеяло.
– Ну и черт с ним. Что за медведь тут валяется под ногами? Спрячь, пока не убились.
Папкин держался, как взрослый, но в глубине души знал, что ему только пять лет. Он стоит у калитки, глядит на дорогу и ждет гостей. Но кто-то подходит, берет его за руку и навсегда уводит прочь.
© апрель 2001
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?