Читать книгу "Дачное общество «Ностальжи». Рассказы"

4

Мы вернулись, нас осталось трое – Олаф, Илларион и Каспар Караганов, ваш покорный слуга. Болезнь у всех троих была одна – мавзолей, и этот недуг связал нас прочнее кровных уз. За годы, прошедшие с времён нашего отрочества, мы познакомились с десятками легенд и саг, посвящённых мавзолею. Эти предания во многом противоречили друг другу, но в некоторых вопросах отмечалось согласие. Так, с большой долей уверенности можно было утверждать, что мавзолей не всегда был таким, каким его привыкли видеть. Самая первая пирамида, воздвигнутая Наследником, была гораздо меньше и предназначалась для хранения Слова. Однако в дальнейшем Совет интервенции решил расширить ее внутреннее пространство, чтобы там мог поместиться сам Наследник. По всей вероятности, его решили сохранить в качестве генофонда – на случай, если реальность Армагеддона исхитрится взять верх над прочими реальностями и историю придётся начинать сызнова.

Такой поворот событий представлялся вполне возможным. С первых же дней вторжения как оккупантам, так и аборигенам пришлось распрощаться с утопической идеей мирного сосуществования миров. Конечно, в одной из академий восторжествовало именно это направление – речь идет об идее, м не нужно об этом забывать, а равные права для всех идей были гарантированы конституционно. Но в остальных военно-медицинских академиях главенствовали совсем иные принципы. Общим в них было только одно: какую бы идею ни претворяло в жизнь то или иное лечебно-боевое учреждение, какие бы цвета в нем ни царили – тёмные, светлые или полутона, людей везде ждала одна и та же участь: непрерывное лечебно-профилактическое воздействие. Чтобы они, не дай Бог, не сочинили ещё каких-нибудь миров и героев – места отчаянно не хватало. Очень скоро человечество преобразовалось в рудимент, поскольку не имело больше возможности порождать жизнеспособные образы. Оно уступило жизненное пространство собственному вымыслу и постепенно растворилось в сложных философских системах, утопических проектах, религиозных догадках и овеществленном сквернословии. И в основании всего перечисленного лежала военно-медицинская академия как фактор объединения и залог стабильности. Жребий оказался не так уж плох: военно-медицинская диктатура, как выяснилось, наилучшим образом соотносится с требованиями тьмы и света в равной степени.

Разумеется, случались конфликты – я об этом уже говорил. И не только случались – им не было видно ни конца, ни края, но за всю их историю никто не осмелился посягнуть на основополагающий принцип обновлённого бытия.

Нам повезло, и повезло именно благодаря очередному конфликту. Дело в том, что вскоре после нашей стычки с бдительным Гермесом парк, в котором находилась пирамида, перешел под юрисдикцию консерваторов. Эти последние свято держались традиций и осуществляли военно-медицинскую диктатуру, в каждой мелочи следуя первоисточнику. Бежать удалось лишь нам троим; остальных постигла судьба, обычная для пациентов классических академий. Олаф подался в зону с обратным течением времени, и к моменту написания этих строк остался прежним, каким мы его помнили, – беспечным сорвиголовой с легкой формой олигофрении. Он, как и мы, был верен мечте о мавзолее и казался живым воплощением идей экзистенциализма и солипсизма. Его наивная воля, настоянная на простительной умственной неполноценности, упрямо рвалась вперёд, не зная в самозабвенном полете препятствий и не подозревая о существовании границ. Илларион, породистый внешне и хорошо развитый физически, добрался до угодий Заратустры, где прошёл полный курс лечения под присмотром древнегерманских божеств. Мне повезло, наверно, меньше: я попал в довольно странный округ, где попеременно осуществлялись все возможные идеи без исключения. Уж не знаю, чьему мыслительному процессу был обязан мир появлением такого гибрида, но школа жизни получилась неплохая. Вылеченный от одного недуга, я тут же начинал лечиться от предыдущего лечения, и, когда оказался в числе немногих счастливчиков, кого сочли возможным выписать, решительно не знал, ни кто я такой, ни где я нахожусь.

Так что, если вдуматься, каждый из нас троих ждал от мавзолея чего-то особенного, важного только для себя. Олаф, с его основным недостатком, усиленным привнесённой инфантильностью, искал себе покровителя. Он искренне, по-детски верил в могущественный абсолют, который непременно его защитит и охранит от всяческих бед в будущем, сделает сильным и мудрым – надо только набраться терпения, а после – хорошенько попросить. Взгляд Иллариона был устремлён в грядущее. Иллариона излечили от множества заблуждений, и с некоторых пор он считал, что имеет исключительные права на мавзолей по праву сильного. Ему воображался некий штурм, некое гордое, неуклонное восхождение на вершину. Он представлял, как его победоносный кулак нанесёт сокрушительный удар по магическим полям и кирпичным стенам, после чего силой возьмёт то, что принадлежит ему по закону. Его грозная экипировка не оставляла никаких сомнений в готовности Иллариона идти до конца. Что до меня, то я был ещё одним лишним человеком, который занят поисками тихой заводи, где всё стабильно, прочно, истинно и вечно – то есть места, где не стыдно и ко дну пойти, если так уж сложится, но тонуть зато в уверенности, что гибнешь в реальном мире, а не зависаешь на неопределённое время в мираже. В общем, прежде, в довоенное время, меня бы непременно заподозрили в поисках либо Грааля, либо Амбера, либо чего-то ещё, в той же степени высокого и благородного. Но наступили времена, когда любой младенец знает, что есть и то, и другое, и много ещё чего есть, но есть оно лишь в силу завещания Наследника, который один не был выдуман человечеством и теперь удостоен за то высокой чести оставаться нетленным и неизменным.

…Итак, мы стояли, созерцая пирамиду, которая ни в чём не изменилась и белела так же загадочно, как в дни нашего детства. Но мы уже успели измениться и явились в древний парк подготовленными к упорной осаде. В верхах к тому моменту было подписано соглашение, по которому консерваторы обязывались потесниться и предоставить былой вотчине статус нейтральной территории. Вокруг нас прыгала, летала и суетилась разная мелюзга – тролли, гоблины, героические рыцари, драконы, волколаки и робокопы. Давным-давно, в незапамятные времена мастера так называемых «фэнтэзи» и «боевой фантастики» произвели на свет астрономическое количество этого добра. И потому волколаки и рыцари, ни разумом, ни смыслом не отягощённые, сдружились с уже помянутыми выше междометиями, мало чем от них отличаясь. Безвредные, безмозглые резвились они вместе в высокой траве, не чая души друг в дружке и отлично уживаясь с многочисленным племенем других элементарных сущностей. Вероятно, Оккам что-то предчувствовал, когда формулировал свой принцип несотворения новых сущностей без нужды. Когда Илларион, шагнув вперёд, случайно раздавил своим кованым сапогом нескольких богатырей, орава подняла возмущённый вой, но дальше криков дело не пошло.

Из нас троих оружие было только у Иллариона – легендарный меч Экскалибур. Определив на ощупь местонахождение невидимой волшебной стены, Илларион откинул с глаз прядь белокурых волос, звонко выкрикнул сложное языческое заклинание, размахнулся и нанёс удар. Он выждал немного и попытался пройти несколько шагов, но был вынужден остановиться: преграда устояла. Тогда настала очередь Олафа; он пал на колени, обратил к небесам наивные, глупые глаза и еле слышным, страдальческим шёпотом изложил свою просьбу. Закончив, Олаф опустил голову и несколько минут стоял неподвижно, к чему-то прислушиваясь. Потом он, крякнув, встал и робко двинулся в сторону мавзолея, а когда стена его остановила и его, повернулся к нам с виноватым видом и беспомощно развёл руками.

Я понял, что должен что-то сделать. В моей голове образовалась окрошка; я сознавал, что повидал намного больше, чем мои друзья, но затруднялся с выбором – слишком много путей открывалось передо мной, и все они, скорее всего, были ложными. Поэтому я сделал усилие, выбросил из головы накопленный опыт, зажмурил глаза и быстрыми шагами просто пошёл к пирамиде. И глаза открыл лишь тогда, когда обнаружил, что мои вытянутые руки упираются в шершавые белые кирпичи. Олаф с Илларионом, встав от меня справа и слева, положили мне руки на плечи, безмолвно выражая этим жестом своё преклонение перед сильнейшим. Затем Илларион вторично взмахнул Экскалибуром, ударил по стене мавзолея и прорубил в ней рваную, пыльную брешь.

5

Сейчас мне трудно сказать, чего мы ждали. Во всяком случае, не чуда – чудесами нас накормили досыта. Пожалуй, определённости – да, так будет вернее всего. Первым мы пропустили внутрь Олафа, а сами остались снаружи, рассудив, что каждый из нас имеет право на минуту интимного, без свидетелей, общения с Наследником.

Олаф, конечно, отсутствовал не минуту, а гораздо дольше. Мы бы встревожились и пошли ему на выручку, если б не различали смутно в открывшемся проёме коленопреклонённую фигуру возле едва различимого саркофага. Наш друг был неподвижен и, насколько я его знал, что-то вымаливал у Наследника. Наконец, Олаф поднялся и вышел, медленно пятясь. Лицо его выглядело обеспокоенным.

«Ну?» – спросили мы одновременно, и Олаф вяло проговорил:

«Не знаю я».

Тут моментально, словно меня озарило, я понял, в чём дело, и вместе со мной понял Илларион, но что-то своё. Он иронически хмыкнул и сказал:

«Пойдём посмотрим. Нам нечего бояться».

Я, не в силах чётко сформулировать мысль, нутром понимал, что он прав. Мы вошли, и Олаф к нам присоединился после недолгого колебания. Ему казалось, что он мог чего-то не заметить, что-то упустить и теперь его смекалистые товарищи помогут ему исправить ошибку.

В мавзолее царила сухая, пыльная мгла. Света, проникавшего в брешь, хватало, чтобы мы различили под толстым стеклом тощую фигуру Наследника. Глаза гаранта стабильности оставались вытаращенными – уж не знаю, что он видел в смертный час; скорее всего – собственную сказку, превратившуюся в быль. А может быть, его просто удавили, так как язык гаранта вывалился, высох давным-давно и превратился в кусок заскорузлой коры.

Вслед за нами в пирамиду проникли осмелевшие междометия, бранные возгласы и благословения; они тут же устроили свару, не соображая, где находятся и кто возлежит перед ними на каменном ложе. Возле проёма столпились лунатики, гномы, андроиды и прочая шушера. Разинув рты, они заглядывали внутрь, но тут Илларион их шуганул, и стая убогих побоялась переступать порог.

Мы стояли, не зная, что сказать, пока не услышали обиженный голос Олафа:

«Он не настоящий»

«Нет, – возразил ему Илларион, – он настоящий. Это мы стали так велики, что он в сравнении с нами кажется никчёмной головешкой».

«А я не согласен, – твердил своё Олаф.– Он не может ни защитить, ни помочь. Можете оставаться здесь и любоваться, сколько влезет, а я отправляюсь искать всамделишный мавзолей».

Илларион покровительственно улыбнулся:

«Куда тебе одному! Погоди, мы пойдём с тобой. Я только довершу начатое».

Сказав так, он взмахнул Экскалибуром и запросто, шутя перерубил пополам саркофаг вместе с Наследником. Стукнулась об пол стальная капсула, по-прежнему сжатая в иссохших отрубленных кистях. Мы с Олафом поёжились – возможно, что-то в самом деле скрывалось в мощах гаранта, ибо Илларион в тот миг показался нам чуть ли не полубогом, снискавшим себе внезапное дополнительное могущество.

«Что мне до реликвий!– заявил он презрительно.– Это – всего лишь вершина из многих, и вот она покорилась моей воле. Теперь я готов идти куда угодно. Ни одно препятствие не устоит под моим натиском».

«Я, пожалуй, останусь», – молвил я нерешительно.

Олаф испуганно охнул, а Илларион удивлённо поднял брови.

«Где ты останешься? – спросил он заботливо.– Здесь? Зачем?»

«Я не думаю, что где-то ещё смогу получить то, что мне нужно, – объяснил я виновато.– Вам хорошо, вы своего добились. Олаф приобрёл в твоём лице могущественного покровителя, ты – сокрушил твердыню и готов к новым подвигам. А я искал почвы под ногами, и вряд ли существует какой-то другой мавзолей, где мне будет спокойнее».

Олаф ахнул и прикрыл ладонью рот.

«Да, – сказал я, упреждая его вопрос.– Я буду за Наследника. Здесь тихо, никто не мешает. Единственное, о чём я попрошу вас, это заделать дыру в стене. Тогда я смогу сосредоточиться и что-нибудь сочинить».

«Что?– переспросил недоверчиво Илларион.– Что ты хочешь сделать?»

«Что-нибудь сочинить, – повторил я твёрдо.– Не может же быть так, что уже всё-всё-всё сочинили. Где-то есть ещё Наследство; оно летает, не знаю, в каких краях, и ждёт, когда за ним придут. Возможно, Наследнику просто не повезло – он вытянул то, что поближе лежало. Надо просто хорошенько подумать и подождать».

«Ну, что же – можешь думать, – пожал плечами Илларион.– Лично я не намерен попусту транжирить время. Я выступаю в поход прямо сейчас».

Олаф подошёл ко мне и взял за руку.

«Можно, я с ним пойду?– спросил он в тревоге.– Ничего?»

«Ничего», – успокоил я его. Илларион резко повернулся и вышел из мавзолея. Олаф последовал за ним, ежесекундно с сожалением оглядываясь на меня. Никто из них не спросил, чем я собираюсь питаться и что буду пить – они понимали, что это глупый, ненужный вопрос.

Я сбросил с возвышения остатки саркофага, вынул из мёртвых рук капсулу, развинтил. Внутри лежал разлинованный, в трубочку свёрнутый лист бумаги. Я не стал его читать, бросил на пол к прочему мусору, снова закупорил контейнер, улёгся на ложе и сложил на груди руки. Опустевшая капсула приятно холодила мои пальцы. Я слышал, как Илларион отдаёт местной мелюзге распоряжение починить стену мавзолея и не подпускать к ней никого в течение по меньшей мере десяти дней. По истечении этого срока я, лишённый воды и свежего воздуха, наверняка буду мёртв и никто уже не сможет причинить мне вред.

«Каспар, я буду всё время о тебе думать!»– прокричал откуда-то Олаф. Я ничего не ответил. Внезапно вернулся Илларион и буркнул:

«Я решил оставить тебе Экскалибура – на всякий случай. Я, наверное, управлюсь и без меча».

«Спасибо», – поблагодарил я его со всей искренностью.

«Ну, тогда – всего тебе», – пожелал мне Илларион напряжённым голосом, положил меч на пол возле ложа и поспешно вышел из пирамиды. До меня донеслось не то ржание, не то клекот. По всей вероятности, моих друзей традиционно ждали какие-нибудь сказочные кони, чтобы нести их сквозь миры и эпохи к настоящему мавзолею.

© январь 1999

Непоседа

Меня начал беспокоить большой палец. На правой руке. Вроде все с ним в порядке, я даже зашел к врачу – тот поколол иголочкой, помял, покрутил и заявил, что палец как палец. Я убедил врача сделать снимок, я умею убеждать. Но и снимок вышел прекрасный, и я ушел ни с чем.

Он не болит, по нему не бегают мурашки, он не мерзнет и не горит огнем. Силищи в нем – дай Бог каждому. Кожа обычного цвета, без синюшности и всяких там прыщиков с пупырышками. Я также не вижу ни шероховатостей, ни трещин. Никто его не кусал. Я не совал его в дверные щели. В нем нет занозы. И с башкой моей, как быстро выяснилось, все очень неплохо, так что о каком-то там параличе и речи быть не может.

Но он берет на себя слишком много. Я хочу сказать – брал. Я чуточку волнуюсь, и поэтому могу запутаться в прошлом и настоящем. Он вдруг сделался необычно самостоятельным. Вот недавно, к примеру, повстречал я одного, тот мне: как дела? Я, понятно, хотел показать ему: во! А сложилась – дуля. В бубен мне нарезать не успели, так как здоровой рукой я успел выставить рогатку в глаза, но какое, однако, скотство!

Короче, пришлось мне взяться за него всерьез. Только как за него возьмешься? Сжал в кулаке – и вся любовь. Пришлось отслеживать, и, скажу я вам, хлопотное же оказалось дело! Обычный мужик знай чешет себе куда надо, то направо зыркнет, то налево, причем лениво, разнеженно, без какой-то особенной озабоченности. Направо – пивко, налево – павильон с автоматами – живи да радуйся. И у меня все было в точности так – до пальца. А теперь все радости жизни пошли побоку, улавливаются боковым зрением. Все внимание приковано к пальцу. Что-то он там поделывает? Да вроде ничего, сидит себе смирно в кармане. Вот успокоился, достал зажигалку, жикнул колесиком – оно раз! и отскочило. Я же говорю – силища та еще. Ах, мать-перемать! Беда, да и только.

Решил ноздрю прочистить – кстати, вспомнилось сразу, как папаша говаривал, когда я собирался, бывало, это проделать: совесть-то у тебя есть? Не знал я никогда, о чем он таком твердит. Где она проживает, совесть-то эта? Поднес я проклятый палец к носу, а палец – хоп! вместо того, чтобы дело делать, прыгнул в рот и там засел. Можете себе вообразить? Я на внешность не такой уж урод, прикинут прилично, вокруг люди, а я стою посреди бульвара с засунутым в рот пальцем и, естественно, с подобающим задумчивым выражением на лице – полный дебил. И долго, между прочим, так стоял – минут пятнадцать-двадцать, а пальцу – ништяк: тепло, влажно, уютно.

То, про что я рассказываю, уже, как говорится, развернутая стадия, полный беспредел. Начиналось-то с малого. Постепенно начал замечать, что какой-то он не такой. Шевельнется, когда не просят. Мелко-мелко вдруг задрожит. Или, попозже уже, упрется во что-нибудь твердое и начинает этак с силой проворачивать, словно кнопку тупую хочет воткнуть. Конечно, я на такую чушь внимания не обращал – мало ли что бывает. Но вот когда он исхитрился расцарапать мне щеку, я призадумался. Я всего-то хотел почесаться – и пожалуйста, получил. Сел я, помнится, к столу, уставился на всю эту борзоту и тихо спрашиваю: милай? Ты это чего, родной? Я ж тебя отхряпаю к чертовой матери как тот прибабахнутый поп. Палец лежит на клеенке, не шелохнется, и чудится мне – слушает. Вот не то что палец – голову на отсечение дал бы: слушал он меня!

Я, понятно, расслабился: налил, выпил, хоть и не большой любитель. Но здесь-то уж всякий пропустит! Когда внутри немножко улеглось, достал ножницы и аккуратно срезал ноготь – до самого мяса. Палец не сопротивлялся, мне даже показалось, что он чем-то очень доволен, приятно ему, и подставляется он под лезвия раньше, чем я успею ему это приказать.

Прилетел комар. Я понимаю, я говорю о каких-то дурацких мелочах, но факт остается фактом, даже если он малюсенький фактик. Позудел, полетал комар, уселся внаглую на левое запястье. Я уж знал, что пальцу моему большому веры нет, но сработал автомат, подсознанка – хотел приголубить. И – мимо. Зуб даю – он это сделал нарочно! Пока я на него таращился, проклятый комар успел насосаться и поплыл себе дальше, будто так и положено с сотворения мира. И после комара до меня дошло наконец, что дело серьезно.

Мы вообще редко задумываемся, насколько важен большой палец правой руки – пока с ним ничего не случается. Энгельс вроде что-то писал про обезьяну, да только в школе никто его, конечно не читал и читать не собирался. Прикиньте, сколько раз в день и в каких ситуациях вы пользуетесь большим пальцем? Ложку взять без большого пальца – это как? То есть можно, конечно, – я же брал. Он не то что не желал ее удерживать, он умышленно пакостил: бывало, ешь, ешь – и ничего, и вдруг он куда-то девается, и суп, или что там еще – на портках, плаще, ботинках. Ну ладно, суп я левой рукой приноровился есть быстро. А письмо? Надо ж иногда что-нибудь записать. Телефон, скажем, или курсы валют по обменникам. Думаете, он писать отказывался? Гораздо хуже: он делал это даже с особенным старанием, но умудрялся все, решительно все переврать. Идешь весь при делах, подходишь к пункту, мечтаешь, будто баксы там по шесть сто, а на деле выходит – шесть сто десять! Ну, про телефоны не буду и рассказывать, с ними и ежику ясно, что было.

Еще эта сволочь очень любила мыться. Я, случалось, вымыт уже с ног до головы, чистый аки младенец, а он все норовит под струйку поднырнуть и к мылу тянется.

Или – тоже номер! – вцепится в волосы. Хочешь их пригладить немножко, а он хвать – не один, естественно, всю пятерню на бунт поднимает. Иной раз прямо клочья летели – я тогда больше всего боялся, что рехнутся и остальные. Однако – нет, сделает свое гнилое дело, и снова сам по себе, прочие ведут себя как зайчики, тихо. Дошло до того, что мне пришлось общаться с ним по-настоящему. Видел бы кто нас – точно б на дурки обоих. Запремся в комнате и лаемся, как псы цепные. Его ответы я, слава Богу, только воображал. Но сам зато! Никогда в жизни не думал, что способен на такие речи. Уж я его и уговаривал, и задабривал, и поносил последними словами, и грозил страшнейшими муками – откуда слова брались? Но на палец ничто не действовало. Он вел себя как хотел, а хотел он все большего и большего. Вероятно, он догадывался, что не сможет заполучить надо мною полную власть, а потому намеревался взять от вольной житухи все, что возможно.

И брал! Брал, собака! Особая статья – это бабы, конечно. Вопрос застежек и ширинок – самый безобидный. Я еще только руку подаю для первого знакомства – левую – а палец в брюках вжик! Дескать, довольно резину тянуть, ближе к делу. Аллах с ней, с ширинкой, это еще как-то удавалось замять. Но вот когда уже скоро интим начнется! Как дурак какой, честное слово, отвернусь в сторонку и бубню под нос: потерпи чуток, гнида уродская, не порти обедню. Куда там! Шасть под юбку – с размаху, изо всех сил, да куда еще угодит – это счастье, если любительница попадалась. А в основном… Ну и бортанут меня за такие подходы, а я этого не люблю, ох, как не люблю! Вы скоро поймете, до какой степени я этого не люблю.

Помимо всех прочих радостей, он чуть не разорил меня, долбаный шалун. Я, как правило, всегда при бабках, не побираюсь, но правила, оказывается, могут и поменяться. Вот типичный пример: покупаю какую-нибудь хрень – может, чизбургер, может – телефон сотовый. Вынимаю деньги, отсчитываю – и не было покупки, чтоб я не переплатил. Мне всегда не хватало доли секунды, чтобы предупредить очередной закидон, палец неизменно опережал меня, отстегивая лишний червонец, полтинник, сотню. Если дело шло о какой-нибудь мелочи, он умудрялся сверх положенного выщелкнуть из моего кармана монетку. На меня глядели, как на психа, несколько раз пытались вернуть капусту, однако палец моментально вскакивал не хуже заправского члена, что расценивалось продавцами как восторг перед высоким качеством их товаров и они, польщенные, отступали.

Однажды я, решившись окончательно, налился водкой с таблетками пополам и попытался отхватить изменника кухонным ножом. От принятой дозы я был расслаблен весь, до последнего мизинца, и только большой палец не дремал: сильный и крепкий, как никогда, он вжался в потную ладонь, и волей-неволей мне пришлось отказаться от моей затеи.

Теперь вам ясно, сколько горя я хлебнул с предателем, которому жизнью назначено было служить мне верой и правдой. Но в конце концов он, как видите, успокоился.

Он успокоился в тот самый момент, когда на мне защелкнули наручники. Я понятия не имею, как вообще они на меня вышли.

Один из тех, кто брал меня, спросил неизвестно кого, глядя куда-то в сторону: есть ли совесть у этого урода? Другой ответил ему что-то вроде: ну что ты порешь, ей-богу – где ей у него быть? Тут я снова моего припомнил назидательного папашу и внезапно сообразил, где именно помещалась у меня совесть.

Впрочем, это не так уж странно, как может показаться. Откровенно говоря, я не видел ничего особенного в том, что сделал то ли шесть, то ли восемь месяцев тому назад. Да, я ничего не собираюсь скрывать – иногда я это делаю.

Эту я удавил гитарной струной. Нечего было меня динамить. Кроме того, я исключительно мощно кончаю, когда проделываю такие штуки. Я скрутил ей руки полотенцами, и после пользовал различными предметами – теми, что попадались под руку. Когда она оказалась в полуотрубе, я удавил ее струной. Я, разумеется, стер все отпечатки – все-таки не окончательный дурак. Но один остался. Без него никто ничего не смог бы доказать, пусть они хоть двести раз на меня бы вышли. Но отпечаток решил дело не в мою пользу. Я снимал с нее туфли – я люблю делать это сам – и слишком небрежно протер их ее шалью, что была расшита, помнится, какими-то гребаными павлинами. Это, как вы теперь хорошо понимаете, был отпечаток большого пальца правой руки.

© август 1998