Читать книгу "Дачное общество «Ностальжи». Рассказы"

Шаги в коридоре

Я познакомился со страхом лет в пять.

Меня хранила бабушка, папина мама, она работала в пионерлагере врачом. И меня возили в этот лагерь с трех лет, и я был особенный. Мне разрешалось не делать многого из того, к чему обязывали других ребят – это уже потом, когда полагалось обязывать, лет с семи. Спортивные и военные игры, которых я не терпел, зарядки, линейки – всего этого мне удавалось избегать. Я даже не состоял ни в каком отряде.

Меня называли медицинским прыщом, но не били, не задирали и не особенно сторонились.

Страх появлялся, когда горнист, словно апокалиптический ангел, брал трубу и трубил «спать, спать по палатам». И я уже знал: бабушке идти в Обход.

С чем бы сравнить это слово по значению, которое оно обретало для меня в те времена? Обход представлялся внешней, неумолимой силой, уводившей бабушку для каких-то дел, исключавших и порицавших мое присутствие. Я не желал знать ни смысла ее, ни природы.

Мы жили в двухэтажном деревянном корпусе, у меня до сих пор сохранились фотографии. Угловая комната, предваряемая рядами палат, где бесились и швырялись подушками, и я это приветствовал в душе, потому что мне еще был слышен голос удалявшейся в обход бабушки, которая устраивала им разнос.

Потом я оставался один, и этого было достаточно. Я не боялся ничего, имеющего имя или название.

Бабушка не запирала меня на ключ, и в комнату просовывались любопытные и, по возрасту, пока еще сердобольные головы младшего отряда.

– Мальчик, почему ты плачешь?

Мне особенно сочувствовала одна редкая девочка-негритянка, с косичками.

Я пробовал объяснить, что нет бабушки, но им этого казалось мало. У них ее тоже не было.

Сейчас этот страх принято называть «экзистенциальной тревогой».

Я не помню, о чем я думал. Я прислушивался и ждал шагов в коридоре. Шаги в коридоре в столь поздний час могли означать лишь одно: бабушку. Других не бывало, но к ним, не бывавшим, я тоже внимательно прислушивался. Потому что иногда раздаются шаги, которых не может быть.

Однажды мы с женой, с великим трудом уложив дочку спать, устроились в другой комнате перед телевизором, вздохнули: наконец-то! Наконец-то мы можем отдохнуть и устроить себе досуг. Но через десять минут в коридоре затопотали шаги, из дочкиной комнаты – в кухню. Мы переглянулись: ну, все. Конец фильма. Теперь еще битый час укладывать, а в итоге – ложиться рядом. Мы ждали, когда шаги протопочут обратно из кухни, с конфетой, к нам. Но их не было минуту, две, десять. Мы осторожно выглянули: кот спал на шкафу, но мы и не думали на него, дочкино босоногое шлепанье мы не могли спутать ни с чем иным. В кухне было пусто. Дочка спокойно спала у себя в комнате. Мы не дождались, короче говоря, обратных шагов от того, кто прошел.

Такое вот коротенькое отступление.

И вот, громче и громче, звучали шаги, и входила бабушка. Она приносила мне что-нибудь из столовой: хлеб с маслом и огурец, и я их поедал, зная, что страха больше не будет.

Потом стало хуже.

Бабушка сошла с ума, потому что смертельно заболел папа. И ей не стало до меня дела.

Она взяла меня в зимний лагерь, где я уже не ждал от нее никаких шагов, но и не плакал, и не боялся, мне было уже двенадцать лет. Непривычный к лагерным отрядам, я никого и ничего не хотел знать. Я не терпел лыж, не умел кататься на коньках, не испытывал потребности играть в снежки.

Питался я в комнате, где мы жили с бабушкой. Как-то раз меня привели на общий завтрак в столовую, подсадили к нормальным ребятам. Я сидел, как деревянная кукла, и не решался что-нибудь себе взять. Моя соседка, румяная девочка, была изумлена таким поведением. Я до сих пор помню ее широко распахнувшиеся глаза, когда я придвинул-таки стакан с чаем и не прикоснулся к печенью в вазочке.

– Мальчик! – от изумления та девочка была, пожалуй, возмущена. – Возьми печенье!…

«Ты что, ненормальный?» – стояло за ее приглашением.

Но я не мог не то что взять печенье, но даже просто заговорить с этими здоровыми детьми, которые приехали отдыхать и набираться сил, есть печенье.

Вместо всего этого я облюбовал себе столбик.

Там, в лагере, был какой-то дровяной сарайчик возле самого забора. Я заходил за сарайчик и становился невидим; никто не знал, где я, и никого это не интересовало. Я брался варежками за забор и смотрел на зимнее шоссе, по которому катили автобусы в недоступный город, откуда меня специально увезли, чтобы я чего-то не видел, и я был такая тупая сволочь, что даже не разумел, чего именно, и тоже не интересовался, как мной не интересовались.

Прямо передо мной был столбик, составная часть забора – деревянный, естественно. Я стоял у столбика часами, изо дня в день, в снегу, и оплевывал его. Слюна моментально замерзала, и столбик вскорости совершенно оледенел. Он превратился во временный мемориал, растрескавшийся и проточенный жучками. Все, на что я был способен в ту зиму, – сходить к безотказному столбику, и все его занозы переместились ко мне в память.

Потом мы вернулись в город; в качестве компенсации меня сводили в кино.

В феврале папа, которого я всегда побаивался и не мыслил немощным, с уже дважды прооперированным черепом, встал с постели, упал и ударился головой о батарею. У него сделался абсолютно бессмысленный взгляд; еще накануне он был другим. На столе лежала недописанная диссертация. Половина папиного мозга уже была удалена, но он все равно писал диссертацию, и если кому-то сей факт покажется забавным, то лучше ему пойти и удавиться.

После этого он перестал садиться в свое специально изготовленное дядькой кресло на колесиках. Современных колясок тогда не было. А может быть, такую коляску просто не удавалось достать.

Седьмого марта меня свезли к бабушке, но уже к маминой маме, и я сходил в кино на немецкую комедию.

Восьмого марта папа умер.

Так вот, вернемся к шагам в коридоре.

Все дело в их актуальности.

Сначала это были бабушкины шаги. Помню, как в лагерь приехали наши гости-родственники, и бабушка была не в Обходе, а сидела с ними на скамейке под фонарем, отлично видная из моего окна, и я все равно ненавидел этих разъетых родственников, я ждал, когда раздадутся шаги, и бабушка придет ко мне.

Позднее, много позднее, я стал прислушиваться к иным шагам в коридоре. Это был больничный коридор – сперва один, затем другой, потом их было много разных; я, сам сделавшись врачом, как бабушка, дежурил в ординаторской и лежал без сна, слушал шаги. Эти шаги были непредсказуемы. Любые из них могли означать, что я кому-то понадобился. Я рад был понадобиться, меня изводила неопределенность.

И вот сегодня мне слышатся третьи шаги, хотя их нельзя услышать, потому что бабушки уже нет, и медсестер с пациентами уже нет; я лежу дома, один, и шаги совпадают с сердцебиением. Разница очень существенная: я этих шагов не жду.

Может быть, это снялся с места замороженный столбик; он очень спешит, потому что у него, в отличие от меня, нет ни пальто, ни шапки-ушанки с завязочками.

А может быть, никто не шагает, кроме шагов, которые направляются к тебе либо просто из прихоти, либо с целью куда-то позвать, либо следуют мимо.

© 2004

Хозяин страны Окинавы

– Здравствуйте, здравствуйте, достопочтенные дамы и господа! Пейте шампанское, его хватит на всех… На сей раз вы, конечно же, догадались, что никаких фокусов ждать не придется! Что вас ожидает самое что ни на есть захватывающее реалити-шоу! Поприветстсвуем! Поприветствуем!…

Поклоны, повороты, расшаркивания на краю огромной зеркальной чаши.

– На сей раз, дамы и господа, по случаю новогоднего праздника Свиньи, Козла и Клопа, вам предстоит увидеть нечто действительно выходящее из ряда вон!

(Как бы щурясь от света прожекторов и уворачиваясь от чернокожих лакеев, ловко оберегая белоснежный смокинг)

– В центре нашей замечательной чаши сейчас произойдет настоящий, а не какой-нибудь там (презрительно) шахматный поединок компьютера с человеком. Мы все знаем эту отважную женщину, госпожу Тертель, которая уже неоднократно брала призы на наших соревнованиях – мясорубки, хлеборезки, стиральные барабаны… Госпожа Тертель, встаньте! Пусть вас увидят все!

Полноватая госпожа Тертель, расположенная на дне гигантской сверкающей воронки, встает и церемонно раскланивается под вой живой и телевизионной публики.

– Итак, госпожа Тертель, своим феноменальным математическим счетом, своей быстротой реакции вы опередили всех прочих кандидатов и готовы рискнуть. На кону – микроволновая печь и секретный бонус. Вы готовы сразиться с этим чудовищем, этим исполином технической мысли?

Конечно, у госпожы Тертель и в мыслях не состоит отказываться.

– Тогда за дело! Мы начинаем! Условия вам известны. Задается вопрос, и вы должны ответить, опередив компьютер. В случае проигрыша вас сожрут эти миллионы, мириады голодных пираний, среди которых столь грациозно выплясывают наши славные аквалангисты. Приступим?

Слабый писк со дна кратера означает согласие госпожи Тертель.

– Тогда первый вопрос! Скорость в бодах!

Немедленный ответ госпожи Тертель, многократно усиленный динамиками. Над кратером кружит огнетушительный полицейский вертолет с четырьмя репортерами.

Госпожа Тертель:

– Скорость в бодах всегда меньше или равна скорости передачи данных!

Под рев стадиона:

– И вы уже выиграли бонус! Второй вопрос:

– Толщина покрытия при декоративном хромировании!

Ответ готов сорваться с языка госпожи Тертель, но ее опережает рокотание чаши:

– При декоративном хромировании толщина покрытия, как правило, не должна превышать 0,0003—0,0005 мм.

Вопли отчаяния.

– Ай-ай-ай, госпожа Тертель! Секундная задержка – и вот уже искусственный разум отыгрывает у вас очко! Вы видите, вы замечаете этих рыбок, снующих под дном бассейна?

О да, она замечает.

Вопрос третий, повисает мертвая тишина:

– Догонит ли Ахилл черепаху в родовых схватках?

– Никогда! – пронзительно кричит госпожа Тертель. Дно чаши разверзается, аквалангисты расступаются, и телекамеры усердно снимают, как госпожу Тертель, в двух футах находившуюся от микроволновки, разрывают на мелкие мясные фрагменты.

– Да!! – гремит с эстрады. – Вопрос был поставлен умышленно некорректно. У кого из них родовые схватки – у Ахилла или у черепахи? С сожалением должен зафиксировать скоропостижный проигрыш госпожи Тертель. Но теперь внимание, дамы и господа, удесятиренное внимание! Потребуется все ваше мужество! Потому что… (свет медленно меркнет, но не совсем) … через секунду… мы состоимся свидетелями поединка мистера Тортеля с самим Хозяином страны Окинавы! Где мы имеем удовольствие находиться, хотя справедливости ради отмечу, что это все-таки остров. Вы готовы? Вы вполне готовы соприкоснуться с первобытным ужасом глубин?

Визг и вой. Готовы решительно все.

– Отлично. Я вижу, что наша аудитория не робкого десятка. Господин Тортель, вы уже на месте? Мы все хорошо помним, как господин Тортель в последнем сражении выиграл роллс-ройс! Поаплодируем герою! Это современный Персей! Нет, это вернувшийся из глубины веков Орфей, Минотавр и Эвридика в одной ипостаси!

Створки чаши уже сомкнулись, и господин Тортель неуверенно топчется в световых лучах, глуповато помахивая брелоком с ключами.

– Господин Тортель, я предельно серьезен. Смолкните, барабаны! Угомонитесь, трубы и флейты! Мертвая тишина. Господин Тортель, вам предстоит найти Хозяина страны Окинава. И не только найти, но и одолеть его в смертельном бою. Готовы ли вы к этому? На кону – ваш четвертый роллс-ройс. Предупреждаю вас, что это злобное и кровожадное чудовище.

Господин Тортель скромно опирается на обоюдоострый меч.

– Тогда, почтенная аудитория, я позволяю напомнить себе, что в этой чаше – миллиарды микроскопических зеркальных пластин. Она будто создана из блестков, что хорошо видно благодаря работе нашего оператора. Хозяин Страны Окинава скрывается за одной из этих ячеек. Ваша задача обнаружить его и поразить. Забудьте о королевском дворце Сюридзё. Выкиньте из головы коралловые рифы. У вас есть ровно пятнадцать минут. Вы готовы!

Из глубины чаши доносится рев:

– Готов!

– Тогда вперед! – вскрикивает распорядитель. – Найдите монстра и уничтожьте его! Докажите этой железяке, что первобытное охотничье чутье посрамит старания мирового технического гения!

Оркестр взгрохатывает, и господин Тортель несется вкруг чаши. Нарезая круги, он наносит удары вправо и влево, не щадя нежной электроники и не задерживаясь взглянуть на результат. Десять минут истекают подобно единому мигу, и господин Тортель садится, отшвырнув бесполезный меч. Вокруг него зияют электронные дыры.

– Вы не нашли, – мягко обращается к нему распорядитель. – А я ведь давал вам подсказку. Я дал ее, когда позволил себе упомянуть микроскопические зеркальные пластины. Зеркальные! Вглядитесь, недолговечный господин Тортель в ту, что находится прямо у вас под ногами и на которую вы теперь роняете бессмысленные крокодиловы слезы. Что вы там видите? Кого вы там видите? Зачем вы вообще носились по чаше?

Слезы застилают Тортелю глаза. Но он все же всматривается и видит собственное обезображенное лицо.

Пластина хрустальным звоном звякнула и лопнула. Хозяин страны Окинавы потянулся в господину Тортелю, вцепился щупальцами в его щеки и выпил глаза.

© январь 2007

Новое караоке

Не прошло и полгода, как мне выплатили гонорар за одну мудреную работенку, и я решил, что теперь-то уж точно прокачусь в Суперцентр. Я очень любопытный человек. Охочий до нового и падкий на модное.

Суперцентр – храм Досуга. К услугам его посетителей – любые развлечения, до каких додумалось человечество. Желающие могут развлекаться неделями и месяцами, пока не сойдут с ума. Мой давнишний знакомый завистливо пошутил: мол, таким гедонистам остается последняя забава, Новое Караоке. «Что это за штука?» – я сразу насторожился. Мне очень нравится петь, и я люблю караоке.

«Это увеселительное мероприятие для крошки Цахеса, – объяснил знакомый. – Очень популярное. Можно превратиться в героя любимого фильма. Все уже сделали за тебя, и тут ты являешься со словами: „Мое!“ Берешь микрофон и читаешь субтитры».

Я загорелся и простил ему обидный сарказм.

«В подражании нет ничего плохого, – заметил я. – При достойном объекте оно облагораживает».

Мой собеседник был начитанным человеком. «Ну, тогда берись за Фому Кемпийского, – посоветовал он, и его язвительность утроилась. – О подражании Христу. Извлечешь максимальную пользу, и время пролетит незаметно».

«Обязательно, – я подарил его ласковой улыбкой. – Снова скажешь, что пришел на готовенькое?»

Крыть было нечем, и мы прекратили спор.

Не прошло и недели, как я оделся поприличнее и отправился на окраину. Вообще говоря, если придираться, то «Суперцентр» – неправильное название. Суперцентр может быть только один, а этих, похожих на шайбы, уже выстроили с десяток, после чего наш город оказался в увеселительном кольце. Спальные районы пробудились и приосанились. Их застарелое чувство культурной неполноценности лопнуло, разметав по округе пузатые мины-ловушки.

Выйдя из метро, я не сразу бросился к Суперцентру. Я оттягивал удовольствие и озирался по сторонам. Над головой румянилось чистое зимнее небо. Вокруг стоял неслышный звон, и в воздухе медленно плавали мириады снежинок. Падать им было неоткуда, и они лениво парили, будто кто-то очень большой, подражая только что упомянутой неполноценности, за компанию лопнул на морозе и теперь оседает холодной пылью.

Я давно здесь не был и наполнился невольным восхищением. Окраина преобразилась. Ларьки с лотками вымело вьюгой; площадь, разбогатевшая на хаосе, оделась в сталь, стекло и брусчатку. В пестром базарном навозе завязался и вырос железобетонный плод. Торговый сок впитался, облагородился и струился по эскалаторам с анфиладами, задерживаясь и скапливаясь в барах и бильярдных. Округлый гигант оделся в рекламные доспехи, нацепил осветительные бусы. Он высосал окрестности досуха и ночами, когда мало кто видел, стерилизовал их касаниями гофрированного языка.

Публика, казавшаяся на фоне строения тараканьей цепочкой, струилась внутрь и не спешила выходить. Неказистый собой, я помедлил, страшась наследить в его образцовых переходах. Чтобы утешиться и взять себя в руки, мне пришлось пощупать деньги в кармане.

Затем я отважно прошагал в двери, где мне пришлось постоять и разобраться в указателях: некоторые приглашали возвыситься до небес, некоторые звали под землю. Я предпочел небеса: там имелись и залы, меня интересовавшие, и скорые на услугу питейные уголки. Никакой разницы с подземельем. Я впорхнул на ступеньку, и эскалатор увлек меня вверх.

Не откладывая дела, не обращая внимания на зажиточные торговые ряды, я нырнул в первый попавшийся бар, под неоновую рюмку с торчавшей соломинкой. Стойка и то, что за ней, смахивали на распахнутый сундук, битком набитый разноцветными пиратскими драгоценностями. Подобный сувенирному демону, торчал бармен; ниже пояса угадывалась пружина. По его белой рубашке скользили цветомузыкальные пятна.

Я сделал заказ и небрежно осведомился:

– Как бы мне, уважаемый, посмотреть на ближайший зал для нового караоке?

Бармен почтительно поклонился и тихо сказал, что нужно идти прямо и повернуть направо. Разглядывая его, я пытался угадать, в каком ларьке он работал до Суперцентра. Не иначе, ларек был общего профиля, и мой собеседник торговал там фальшивой водкой, орешками и шоколадом. Стихи растут из грязи, это знает любой ребенок. Я выбросил из стакана соломинку, медленными глотками опустошил его и вышел с приятным пониманием неизбежности возвращения.

За поворотом открылся небольшой холл с живыми птицами в клетках и лаковыми пальмами в кадках. У входа в зал, задернутого вкрадчивой шторкой, стоял самодостаточный бодигард. Он был обычным охранником, зато выглядел дипломированным хранителем тел. В холле было безлюдно, но ему хватало себя. Он хранил свою особу с профессиональным изяществом. Рядом с бодигардом висела афиша, из которой я узнал, что в зале демонстрируется вестерн.

– Можно войти? – я указал пальцем на шторку.

Тот кивнул и приложил палец к губам.

– Билеты там, – сказал он негромко. Я прислушался. Из-за шторки доносилась ружейная пальба, дикие выкрики и нечто, напоминавшее цокот копыт.

– А я еще не решил, – мне тоже захотелось говорить шепотом. – Я выбрать хочу…

– За просмотр дешевле, – пожал плечами охранник.

Он отдернул шторку, и я, невольно пригнувшись, скользнул внутрь. Оказалось, что за шторкой был устроен предбанник с кассой, который заканчивался дверью. «Идет сеанс», – горела надпись. Девица сидела за столиком и праздно таращилась в монитор, где высвечивалась схема зрительного зала. Зал был мал, и многие места были заняты красным цветом. Я купил билет в последний ряд, и мне разрешили войти.

Я просидел недолго: не очень-то интересно следить за чужим триумфом. Мой знакомый не соврал и был достаточно точен в описании. На экране в полтора людских роста разворачивалось побоище. Салун заволокло дымом, повсюду раскинулись тела. Передний план занимал прищурившийся ковбой, он увлеченно орудовал револьвером. Ковбоя загораживал человек из публики: он выпучивал глаза и наводил на зрителей пустую ладонь.

Грянули выстрелы; ковбой немного присел, и то же самое постарался сделать его имитатор. Ковбой был пластичнее; дублер же двигался в чуть огорошенной и неуклюжей манере. Так ведут себя люди, внезапно теряющие штаны.

– Пфф! Пфф! – человек начал делать выпады в зал. Ему мешал микрофон, который он держал в свободной руке, не занятой вымышленным револьвером.

– Время! – крикнули ему из зала. В четвертом ряду поднялась кряжистая фигура. – Уползай, моя очередь! – Фигура помедлила, всматриваясь в билет. – Одиннадцать сорок пять, десять минут!

Говоривший, сминая соседей, стал выбираться. Стрелявший, желая воспользоваться дополнительной минутой, присел еще глубже и открыл по собравшимся исступленную умозрительную стрельбу, хотя ковбой на экране уже пил виски. Претендент отпихнул его, отобрал микрофон, сверился с субтитрами и хрипло забасил:

– Остынь, Джексон. Прерия велика, но нам двоим в ней будет тесно…

Я присмотрелся к публике. Никто не интересовался действием; зрители переговаривались, потягивали пиво и ждали своей очереди. Я осторожно поднялся и вышел.

– Где у вас еще залы? – осведомился я у кассирши. – Мне не нравятся вестерны. Хочется чего-то для души.

– А они так и тянутся, по периметру, – отозвалась та. – Идите по коридору, не заблудитесь.

«По окружности», – я было поправил ее, но раздумал. Мне не хотелось расплачиваться за каждый визит. В конце концов, никто же не платит, если пощупает пальто или примерит шляпу. Нахмуренный, я побрел дальше. Постепенно созрело решение: я не буду заходить в зал, а постараюсь сориентироваться по названию. Они достаточно показательны, рассудил я.

Во втором зале шла картина «Стриптиз» с Деми Мур в главной роли. Меня обуяло любопытство: можно ли заглянуть хотя бы одним глазком? Я не стану входить.

– Нет, платите, – последовал категоричный ответ.

Я не отставал:

– Вы мне только скажите – они там… ну, эти, желающие… они одетые подражают?

– Кто как, – сказали мне – Это зависит.

– Ну и спасибо, – я откланялся. – Мне главное – принцип понять.

Существо, с которым я разговаривал, хотело плевать, что для меня главное. Я завернул в бар, утолил жажду и сунулся в очередной зал. Давали научно-популярный фильм о внутреннем строении луговой жабы и кого-то еще. Это привело меня в недоумение и крайне заинтриговало. Я решил раскошелиться и посмотреть.

Внутри царило оживление. Публика, явившаяся на фильм, была навеселе; перед экраном, загораживая его, извивалось сразу несколько фигур. По экрану бродили и прыгали земноводные, то и дело сменявшиеся насекомыми и птицами. Какой-то имитатор, опрометчиво собравшийся сесть на корточки, с хохотом покачнулся, и его товарищ, не переставая кривляться сам, придержал недотепу за рукав. Все, что делали животные, в людском исполнении выглядело потешным и несуразным. Многие, полагавшие, что их стараниями природный мир приобретает правильное и доходчивое преломление, расхаживали на четвереньках, без повода раздували щеки, выпучивали глаза и совершали гигантские прыжки, не смущаясь тем фактом, что жаба сменилась вороной. Из партера неслись одобрительные возгласы.

Я не жалел, что раскошелился, и просидел там двадцать минут, ухая вместе со всеми и подбивая актеров на новые выходки.

Мысленно я поставил галочку и запомнил зал номер три.

В четвертом, пятом и шестом залах не было ничего интересного. Там предлагали обычные фильмы про серийных убийц, роботов и боксеров.

В седьмом шел мультфильм.

В восьмой пропускали бесплатно: его захватили евангелисты и сутками напролет крутили кинокартину «Иисус». Я, конечно, не удержался, прокрался внутрь и пристроился сбоку. Иисус томился в Гефсиманском саду, отдавая в зал свое не самое удачное ответвление: его подражатель, ссутулившись, правильно повторял все слова, но делал это совершенно неубедительно. Припомнив предыдущие залы, я лениво подумал, что малый отягощает себе карму и будет наказан колесованием на колесе воплощений. В следующий раз он явится в облике луговой жабы. И будет постепенно возвышаться до восьмого зала, последовательно возрождаясь на стадиях Ганнибала Лектера, Робокопа и Рокки.

Я вышел, свернул и вернулся в исходную точку. Бармен – потряхивая, по-моему, шейкером – раскачивался за стойкой. Мой шаг был не вполне ровен. Я фамильярно поприветствовал бармена и взгромоздился на мягкий табурет.

– Глаза разбегаются, – продолжил я, ощущая потребность довериться бармену. – Может быть, посоветуете?

– Посоветовать – что? – не понял тот.

– Новое Караоке, конечно.

– Пойдете прямо, потом свернете направо, – завел он старую песню. Я рассмеялся его мыслям:

– Да нет, я уже сходил. Вы что думаете? У меня с головой хорошо.

Бармен вежливо улыбнулся:

– Тогда – чего же вы хотите?…

– Я хочу совета. Мне никак не выбрать кино.

Он оглянулся и негромко сказал:

– Думаю, что все это ерунда. Обождите немножко. Скоро, говорят, всех оцифруют…

– Это как?

– Оцифруют. Как в фотоаппарате. Переведут в нули с единицами. Будет нечто вроде раздевалки в бане, цифровальня. Потом нарежут… или настригут, не знаю. Раскидают по фильму. Вот это будет дело.

– Ну, это еще когда наступит, – протянул я, сполз с табурета, захватил стакан и уединился за столиком.

Я сидел и долго раздумывал, на чем остановиться. Что предпочесть – научно-популярный фильм про жабу или Иисуса. Выпитое склоняло меня к первому, там было веселее. Но денег оставалось немного, и я предпочел второе. Да и зал был ближе; я решительно встал, качнулся и пошел брать билет на право подражать.

Действие фильма тем временем уже подошло к драматическим событиям. Перед экраном стоял не один имитатор, но целых два; обнявшись, дуэт пошатывался, словно под тяжким бременем. Они увлеклись и даже не сверяли свои действия с прототипом. В конце концов, создатель тоже не очень правдоподобно подражал человеку. Как аукнется, так и откликнется. Я вышел третьим и обхватил шею крайнего слева.

– О трех углах изба не строится, – крикнул я в зал. Наверное, зря; никто не пришел.

Мы плавно качались под мрачную музыку и дружно вздрагивали на звук бича. Неожиданно вспыхнул свет, и строгий голос, мешая фильму, велел всем покинуть помещение. Тот же голос раздавался снаружи:

– Просьба ко всем посетителям немедленно покинуть здание Суперцентра. Просьба сохранять спокойствие. Всем посетителям немедленно покинуть здание центра. Встревоженный и недовольный, я отклеился от дуэта, тоже уже распадавшегося, и побежал в коридор. Мимо пронесся бармен.

– В здании бомба, – предупредил он на бегу.

Я оглянулся. Иисус на экране шел, сгибаясь под ношей и равнодушный к суете в зале. Кабина механика опустела, и фильм продолжался сам по себе. – Всем посетителям спокойно и не толкаясь идти на выход. Администрация Суперцентра приносит извинения за временные неудобства.

Подступы к эскалатору оказались забиты серной пробкой. Кто-то попытался направиться по головам, а я схитрил и взгромоздился на балюстраду. Не слушая гневных окриков, я съехал, как с горки.

– Бомба! – вопили внизу. – Бегите, бомба!

Толпа, не нуждаясь в советах, рычала.

Все это что-то напоминало, какое-то подражание, но у меня не было времени задуматься. – Да ладно, – сопел я, протискиваясь и лягаясь. – Ничего там нет… Сейчас собаки проверят… и будем подражать дальше.

Меня, не понимая моих слов, били по спине.

– Вот и размножились, – прохрипел кто-то над ухом. Я поднял глаза и узнал зрителя из зала, где показывали про животных. Потом заметил и недавнего ковбоя: тот, ведя себя натуральнее, чем на сцене, упал, и по нему шли.

Выпрямившись, я вцепился в живую завесу, которая без толку колыхалась передо мной, и разодрал ее надвое. Открылся просвет. Новый сценарий поддразнивал меня счастливым концом. Зажегшись надеждой, я выкинул из головы кино и утроил усилия.

© февраль 2004