Читать книгу "Дачное общество «Ностальжи». Рассказы"

2

Хосе Рауль барабанил пальцами по массивному начальственному столу. Я рассматривал его кружевное жабо, отводя взгляд от слепящего блеска баснословно дорогих перстней, которых было шесть. И еще я слушал рев самолетов инквизиции, от которого содрогались мозаичные окна залитой светом кельи.

– Это переходит все границы, – заговорил, наконец, Хосе. – Не знаю, почему я к вам настолько снисходителен, идальго. Кто другой, столкнись он с подобной выходкой, немедля отправил бы вас на корриду. Не матадором – быком.

Я сокрушенно вздохнул и развел руками. Хосе не преувеличивал, он преуменьшал.

– Сам не возьму в толк, что сегодня стряслось, патрон. Я просто-напросто не помню. Утро вычеркнуто из моей памяти напрочь. И потому…

Я замолчал, не находя подходящих слов.

Хосе Рауль вставил в мундштук тончайшую дамскую сигарету и мрачно закурил. По келье поплыл легкий болгарский дымок.

– Мне позвонили от епископа, – сообщил он, выдыхая длинную струю. – Данные о вашем статусе не поступили. Сбои в электронике исключаются. Мне дан категорический приказ принять самые жесткие меры. Сошлитесь на болезнь, но я не уверен, что Его Преосвященство этим удовлетворится. С вами приключилась лихорадка? Вы перебрали испанского номер 13? Временная слепота – что?

– Не могу знать, – ответил я в отчаянии. – Испанского я не пил. Зрение у меня – лучше некуда. Я в шоке. Я в несказанной панике.

Хосе тяжело вздохнул, встал из кресла, богато обитого малиновым бархатом с золотым шитьем.

– Все, что я в силах для вас сделать, это предоставить личный термометр. Сию секунду. Я здорово рискую и не уверен, что епископат закроет на это глаза. Я поступаю так исключительно в память о ваших заслугах. Спеца, равного вам по части аутодафе, не сыщешь днем с огнем. Каламбур, – он печально скривил губы. – Как раз с огнем и стоит поискать. Но если дело не выгорит… Пойдемте, не будем откладывать.

Хосе Рауль погремел увесистой связкой ключей от исповедален и темниц, выбрал один, отомкнул потайную дверь. Я очутился в санитарной комнате, сверкавшей стерильной финской сантехникой.

– Вот, устраивайтесь, – он указал на персональный термометр высшего качества. По толстому штырю бежал узор: рельефные золотистые змейки с агатовыми глазами, причем последние время от времени мигали.

– Не забудьте обработать прибор моющим средством, – напомнил Хосе. – По роду службы я не брезглив, но…

Я заверил его в давней любви к гигиене, и Хосе Рауль, звеня ключами, вышел вон. Я устроился поудобнее, прикрыл глаза. Змейки мигнули, и я – не без тайного удовольствия – это почувствовал. Рассматривая ногти, я увидел на них запекшуюся кровь. Не убил ли я часом кого? Где мой клинок?

Через минуту я встал, с затаенным страхом взглянул на столбик термометра. «Прелесть – «ноль», замечательно, пока все складывается не худшим образом. Вернулся Хосе, посмотрел:

– Что ж, мой идальго, будем уповать на милость небес.

Он присел к клавиатуре, запустил «Outlook Express».

– Дурная система, – выругался он и, как истинный кальвинист, перекрестился. – Ничего, я надеюсь, что епископ сейчас не в худшем расположении духа.

Но Хосе Рауль ошибся. Епископ оказался в к крайне дурном настроении. Немедленно пришел ответ, гласивший, что никаких оправданий он не примет, и «Прелесть – «ноль» – она, безусловно, похвальна, вот только наказание, назначенное однажды, не подлежит отмене.

Мне угрожали колодки. Для начала.

Хосе бессильно уронил руки. По пути он опрокинул бокал с вином и запачкал манжету.

– Тогда, – молвил он чуть слышно, – остается дыра. Вам, как ни жаль мне расставаться, предстоит побег. Немедленно.

– Я ваш должник, патрон. Подчиняюсь с благоговением, – я отвесил ему поклон. – Где и когда?

– Здесь и сейчас, – отозвался Хосе Рауль. – Это совсем неподалеку. Три минуты быстрой ходьбы, я даже поставлю песочные часы.

…По витой лестнице загрохотала стража. Я отлично знал, что это за публика: черные мундиры, серебристые орлы, алые нарукавные повязки.

– Идем, – поторопил Хосе. – Не медли.

Мы опрометью, не говоря ни слова сверх сказанного, помчались в подземелье: мой патрон скрывал там от любопытных глаз инквизиции пространственную дыру.

3

Первым делом мне дали плетей.

– За что лупцуете? – надрывался я, зная наперед, что вопросы бесполезны. И потому их не ждал, но мне ответили:

– Ты – московит.

И так огрели, что я прикусил язык.

– Я и не скрываю, – мне пришлось шепелявить, и вышло невнятно. Но у меня же «Прелесть – «ноль»!

– «Прелесть – «ноль» – у каждого в стане, – ответствовал ожиревший монгол, до невозможности грязный, в мохнатой шапке. – Собака!

И сызнова взмахнул своей плеткой – то ли в восьмой раз, то ли в двадцать девятый. Ударив, он остановился.

– Ноль, говоришь? Жамгыдын, ко мне, да поживее!

Примчался, откуда не возьмись, обритый наголо детина – голый и до пояса, в одних шароварах.

– Принеси мне термометр, – повелел монгол. – Нечестивец утверждает, будто Прелесть у него – ноль. А ты еще не удосужился проверить искренность его поганых речей.

Бритый повалился на колени, досталось плеткой и ему.

– Ступай, – брезгливо поморщился степной экзекутор, поигрывая игрушкой. – Возьми моего скакуна.

Бритый успел-таки облобызать высочайшие сапоги; заработав в лицо, вскочил и бросился к мотороллеру.

Я лежал, не в силах пошевелиться от боли. Вокруг стоял гвалт, кочевники ставили шатры. Отовсюду слышались рокот моторов и конское ржание, варварские возгласы, вой плененных дам благородного, как я заметил, происхождения. Полыхали факелы, сильно пахло шашлыком из конины.

Передохнуть мне не дали, порка возобновилась.

– Как ты очутился в Орде? – рявкнул монгол.

– Клянусь богами, моими и вашими – мне это невдомек…

– Не рассказывай сказок! Ты – обыкновенный лазутчик.

…Вздымая облака дизельной пыли, подкатил верный Жамгыдын.

– Прими, о Высокородный, – он с поклоном вручил хозяину какой-то заскорузлый сучок, на котором, тем не менее, прослеживалась знакомая шкала.

– Заголяй неверного!

Жамгыдын подался ко мне, рванул брюки. «Жаль брюк, – подумал я некстати, – как-никак, от Версаче».

– Вгоняй!

И термометр вогнали – кованым сапогом. Я даже не взвыл, мне было безразлично.

Монгол выудил из шаровар с генеральскими лампасами хронометр и стал следить за бегом секундной стрелки. Когда часы сыграли старинную мелодию в лютневом исполнении, он знаком приказал вынимать.

– «Прелесть – «ноль», господин, – подобострастно известил Высокородного Жамгыдын.

Монгол не без лукавства хмыкнул.

– Московиту везет, – он пнул меня в ребра. – Окажись иначе, он был бы разорван лошадьми.

– А что теперь? – спросил я с глупой надеждой, продолжая шепелявить.

– А теперь, – монгол присел на корточки, – будет еще хуже.

И захохотал, схватившись за брюхо. Скомандовал:

– Струну мне!

При этих словах улыбнулся даже Жамгыдын.

– Сию секунду, повелитель, – он попятился, отбивая земные поклоны. – Уже несу.

«Струну? – подумал я. – Зачем струну? Удавит?»

Но нет, давить меня не собирались. Принесли струну, к одному из концов которой был привязан внушительный кусок бараньего сала.

– Московит, небось, проголодался, – вкрадчиво, с притворным сочувствием предположил Жамгыдын. – Ешь!

И пальцами, от которых несло Сатана знает, чем, он втиснул мне в губы пресловутое сало.

– Глотай! – Он приставил к моему горлу кривой кинжал – дамасской, наверное, стали. Что есть Дамаск? Никогда о таком не слыхивал. Город? Континент? Ах, несвоевременные, несвоевременные мысли! Не видя выхода, я глотнул, и скользкий кусок перебрался в пищевод. Жамгыдын, потешаясь, подергал за струну – легонько, чтобы не вытянуть проглоченное.

Монгол, довольный, вздохнул и заложил плетку за пояс.

– Будем ждать, – осклабился он, демонстрируя зубы из севрского фарфора. – Потребуется время. Когда сало покажется с конца, где проверяют прелесть, возьмутся сперва за него, затем – за противоположный, и будут пилить. Ощущения незабываемые, насколько мог я наблюдать. Скрути его потуже! – обратился варвар к подручному.

– Уже! Уже, мой господин!

И верно: Жамгыдын, оседлав меня плотно, накрепко стягивал мне ремнями руки и ноги.

Я попытался срыгнуть, но тот лишь насмешливо потрепал меня по загривку.

– Дозволь спросить, – выдавил я, сознавая, что терять нечего.

– Спрашивай, – он, предвкушая забаву, не стал мне хамить.

– Выше ноля… Есть здесь кто-нибудь выше ноля?

– Только Хан Тохтамыш, Владыка Звезд.

– А… ниже?

– Попадались. Давно. Желаешь слышать, куда они делись?

– Нет, не желаю. И вот еще… Дыра? Видели поблизости дыры?

Жамгыдын казался явно удивленным.

– О каких дырах ты говоришь?

– Я не могу ответить. Я просто знаю, что бывают какие-то дыры…

Жамгыдын повел плечами, раздумывая, стоит ли ему дальше вести беседы с нечистым, будь тот и смертник. Но все же, скормив мне убийственную струну, он сделался добрее и отзывчивее.

– Ты спрашиваешь о странных вещах, московит. Может быть, там? – И он указал куда-то вправо. – Но это всего-навсего яма для рабов, зиндан. Другие дыры мне неизвестны.

Сколько мог, я скосил глаза в объявленном направлении и понял, что вижу вожделенную пространственную дыру. Богу ведомо, откуда, но я не сомневался, что это – она.

– Оттуда не возвращаются, – в голосе Жамгыдына звучала радость.

«Ясное дело», – подумал я. Кроме прочего, я помнил, что мне уже случалось пользоваться такими штуками – правда, обстоятельства совершенно изгладились из моей памяти.

Только бы добраться.

Едва высокородный монгол, а следом за ним и преданный Жамгыдын отправились к кострам насыщаться кониной (они рассудили, что деться мне некуда), я начал действовать. Спеленутый, я стал медленно, по чайной (что это?) ложке в час перекатываться в сторону зиндана. Когда я был у цели, раздались свирепые крики, ко мне побежали, но поздно: сделав последнее усилие, я перевалился через край ямы и полетел в неизвестность.

4

С непроницаемым лицом Учитель прихлебывал из пиалы зеленый чай. Он восседал на циновке, скрестив ноги, а я стоял перед ним, потупив глаза. Мне очень хотелось бросить взгляд в окно, чтобы еще раз полюбоваться Садом Камней, любезным моему разбитому сердцу.

– Ты знаешь, что должен делать, – молвил Учитель бесцветным голосом.

Вдобавок я знал и то, что тон его обманчив и порожден безукоризненной выдержкой. На деле Учитель пребывал в глубокой скорби. Я считался его лучшим учеником, и он прочил меня на свое место.

– Да, сэнсэй, – я сложил руки лодочкой и поклонился.

– Термометр показал «Прелесть «минус ноль-ноль-один». Хочешь ли ты что-нибудь сказать?

– Да, если будет на то ваше дозволение.

– Говори.

Я продолжал думать о Саде Камней. Там, в укромном уголке, близ беседки, таилась пространственная дыра. Но я заговорил о другом:

– Ответь, Учитель, почему страдает «Прелесть «ноль»? У меня нет сомнений насчет отрицательных величин, но по какой причине карается норма?

– Это судьба. Это Путь. Он предначертан свыше. На твой вопрос не даст ответа даже Микадо. Это все?

– Полагаю – да, сэнсэй.

– Тогда ответь мне ты, но будь предельно откровенен. В чем твоя провинность? Почему – «Прелесть «минус ноль-ноль-один»? Откройся, облегчи себе душу.

– Ответ мне неведом, сэнсэй. Я жил, как предписано.

– Недостойные мысли? Грязный поступок? Порицание императора?

– Ничего такого не было, сэнсэй.

Учитель допил свой чай, отставил пиалу. Встал, снял со стены короткий меч, один из нескольких, и подал мне. Под потолком вспыхнул неоновый иероглиф: провозвестник подвига.

– Будь мужествен, – напутствовал меня сэнсэй. – Харакири – честь для самурая. И долг.

– Да, Учитель, я самурай.

– Совершив должное, ты сможешь вернуться к «Прелести «ноль». В следующем воплощении.

– Так будет, Учитель.

«Прелесть «минус ноль-ноль-один» – не шутка, просто так не высвечивается. Этого он, одурманенный медитациями, не учел.

Я пал на колени, приставил меч к оголенному животу. Потом особенным прыжком вскочил и изрубил Учителя в кровавый фарш.

Нашли идиота, храни их глупость Микадо.

Меня ждала дыра. Ударом ноги я вышиб оконную раму и устремился в Сад Камней. Там расходились тропки, но я точно знал, куда надо бежать. Я добежал бы и с завязанными глазами.

5

Мне было отчаянно холодно. Непередаваемо. В этом стыдно признаться, жителям нашего племени холодно не бывает, иначе все бы до единого вымерли. Нас находили бы, словно мохнатых мамонтов, в глубинах вечной мерзлоты. Дело не в привычке, дело в особенном обмене веществ. Но я до мозга костей продрог, несмотря на несколько слоев оленьих шкур искусной выделки, рукавицы, унты и прочее – жизненно важное. Не спасал даже тюлений жир, которым я щедро натерся. Что бы это значило?

До юрты было рукой подать, но я нахлестывал собак что есть силы, хотя они и без того старались вовсю. Северное сияние, холодное по определению, обычно меня согревало – если не кровь, то душу, – сегодня оно оставило меня на произвол судьбы. Такое впечатление, будто я перестал быть плоть от плоти сыном Арктики и каким-то чудом угодил сюда с жаркого материка.

Была и другая причина поторапливаться: близилось время провериться на «Прелесть «ноль». Если меня угораздит проворонить тест, эскимосские власти немедленно вышлют из города полицейский вертолет – тогда пиши-пропало. Тогда – прощайте, оленьи стада, прощайте, родные льды: меня запрут в клетку и будут кормить несъедобным. Главное – оставят без рыбы, лишат ее умышленно, а мне без нее не прожить. Так мы, северные люди, устроены – обмен веществ, опять же, против него не попрешь. И с тем же умыслом примутся спаивать огненной водой, которая для жителей Севера – верная смерть. И Северного сияния мне больше не видать, и многого прочего, хотя в южных широтах все, кому не лень, твердят, будто в наших пределах и посмотреть-то не на что. Великая Мать, до чего же пробирает! Не упомню такого, клянусь Медведицей. Однако я уже почти у цели – вон она, юрта, еще чуть-чуть, еще не дальше версты. Неужели добрался? Пашшел! Па-шшел!! Сейчас разведу огонь, прилажусь к термометру, и на Большой Земле в очередной раз убедятся, что я – добропочтенная, благопорядочная «Прелесть «ноль». Накормлю собак, отобью пару факсов и – спать до победного. Я заслужил безмятежный сон, охота вышла удачной. Не представляю разве, куда подевалось набитое зверье, но охота задалась на славу.

Вот и юрта; распрягаю упряжку. Собаки кружат вокруг, скулят – обождите немного, проглоты. Захожу внутрь… о боги! Как вышло, что внутренность юрты выстудило еще сильнее, чем снаружи?! Лютейший мороз, какого не понят старики! Термометр! О, великое горе! Он лопнул! Он лопнул от холода! Какое несчастье – ведь новорожденной нерпе ясно, что я никому ничего не смогу доказать! Да мне и рта не позволят раскрыть.

Бежать, скрываться. Исчезнуть. Среди льдов-то, земеля?

Остается дыра. Большая Медведица! Святая Моржиха, помогите! Пошлите мне успех.

В ушах звенит – или это звук приближающегося вертолета? Нет, померещилось. В любом случае, раскачиваться времени нет, на счету каждая минута. Жалко собак, но этих придется бросить голодными.

Боги! Если он лопнул от холода, у них там, на чертовом пульте, вообще могло зашкалить. Скажем, «Прелесть «минус пять» – совсем неплохо!

Я взвился, впорхнул в лыжи и во весь дух помчался к ближайшей проруби. Пространственная дыра (беда, так уж кругом беда) располагалась точнехонько в ней, в черно-зеленой воде. Не так страшен черт, как его малюют – сдюжу. Всем нам, когда приспичит, приходиться бывать моржами.

И все-таки – вот он, вертолет, следует по пятам. Ледяные звезды по корпусу, автоматные очереди, взрыхляющие шкуру бессмертных снегов.

Скидываю лыжи; первый прыжок, за ним – увязаю в снегу! – второй, и – вглубь, до дна, только унты сверкнули. Пули, подобно отвесно идущим торпедам, обеспечили мне прощальный эскорт из пузырьков, однако вертолетчик не успел опуститься пониже и, разумеется, промазал.

6

Удивительно и страшно: я кое о чем вспоминаю. Большей частью о дырах, сквозь которые – и не однажды – я пролетел. И какие-то вспоминаются лица с предметами, провалиться и тем, и другим: меч, нарты, темные очки, переломленная белая трость…

Но это десятое дело. Гораздо важнее то, что вокруг: весьма примечательная местность. Изумрудные горы, охристая трава, неустановленная тварь, которая приближается ко мне и неизвестно чего хочет. Бог ее знает, чего. И Он, Бог (есть серьезные основания так считать) не знает тоже.

У твари дикий вид: шипастая каракатица наподобие кальмара, с круглым чемоданчиком под мышкой. И в подозрительном головном уборе: с явными знаками различия, уж кокарду-то я не спутаю ни с чем. Если это представитель власти, дела мои, наверняка, неважнецкие.

Конечно, первое, что пришло мне в голову сделать – каким-то образом с ним договориться.

– Добрый день, – я нерешительно поприветствовал малопригрядное существо.

Оно остановилось и некоторое время изучало меня вертикально вспоротыми глазами. В них не было зрачков (или белков). Потом расстегнуло чемоданчик и сунуло в ротовое отверстие предмет, которого я не успел рассмотреть. Но вскоре выяснилось, что это был транслятор.

– Добрый день, – повторил я, стараясь говорить как можно дружелюбнее. Однако незнакомец, похоже, не был знаком с подобной эмоцией.

– Кто ты такой? – осведомился он неземным голосом.

Я назвался (не солгал ли?) и задал ему встречный вопрос:

– Просветите меня – куда я попал?

– Почему – «просветите»? – ответил тот, помедлив. – Я же один. Ты попал в Альтаир.

Я стушевался.

– Альтаир ведь – звезда? – усомнившись, я робко вскинул брови. – По-моему, в нем не живут.

– Альтаир – это Альтаир, – последовал ответ. – Довольно болтовни, возьми термометр.

И он, вторично порывшись в чемоданчике, достал разлапистую штуковину с заостренными концами и циферблатом. – Необходимо констатировать «Прелесть «ноль». Таков закон, разговоры – после.

Я похолодел.

– Прошу меня извинить, – промямлил я, мертвея. – Мне некуда вставить такой термометр. Мои врата…

Существо застыло, не веря услышанному.

– Как? Ты не в состоянии применить к себе сей измерительный прибор?..

– Видите ли, – начал я, но в этом пункте наш контакт прервался.

Пограничник (назову его так) извлек рацию – эти устройства во всех мирах похожи – и что-то загудел в микрофон. Я же пустился наутек, предчувствуя решение тех, с кем он общался.

…Дыру я нашел очень быстро: вероятно, выработалось спасительное чутье. Бежал, не оглядываясь, и потому не знаю, пустился ли кто за мной в погоню. Искомое место обнаружилось в пещере – узкой, словно звериный лаз, но силы мои удесятерились, и я протиснулся туда без больших затруднений. Мне было абсолютно безразлично, куда меня в очередной раз занесет.

7

Я открыл, что стою на обочине многолюдного проспекта среди людей, которые, на первый взгляд, ничем от меня не отличались.

События последних дней – или лет – припомнились теперь до мельчайших подробностей.

Я прислонился к водосточной трубе и тупо взирал на проносившиеся мимо автомобили. Уличный громкоговоритель о чем-то без умолку вещал. Желания вникать в суть сообщений у меня не возникало. Вместо этого я, выждав немного, решительно обратился к первому встречному, который как раз остановился, чтобы раскурить вонючую трубку.

– Будьте так любезны, не подскажете ли мне, где я могу провериться на «Прелесть «ноль»?

Трубка кадила. Незнакомец плюнул ею в ладонь и посмотрел на меня испуганно:

– Простите?..

– Ну, мне нужен термометр. Которым проверяют нейтральность прелести.

Тот отодвинулся – шага на два.

– Не слышал о таком, – сказал он боязливо и огляделся по сторонам в поисках защиты.

Я не поверил собственным ушам.

– Вы хотите сказать, что здесь не принято проверять на прелесть?

– Насколько мне известно, нет, – ответил мужчина. – Вам, случайно, не плохо? Вызвать врача?

– Нет-нет, все в порядке, – я снова привалился к полюбившейся трубе. Ноги у меня дрожали. В какой-то степени придя в чувство, я счел за благо – учтивости ради – поинтересоваться:

– А что это за объявления звучат у вас через каждую минуту? Как будто это имело значение.

– Так выборы на дворе, – пожал плечами мой собеседник. – Всех призывают принять активное участие и проявить гражданскую сознательность. Президента выбирают! Улавливаете? Хотя и без того ребенку ясно, кто победит.

Я почувствовал, что обязан частично объясниться, иначе бедняга не выдержит и удерет.

– Не бойтесь, я не псих. Просто я долго отсутствовал и не всегда владею общеизвестной информацией. Кто же, по-вашему, победит?

Незнакомец, подобрев, усмехнулся. Вероятно, он заключил, что я все-таки болен, но не опасен.

– Тот самый, из органов. Еще полгода тому назад о нем никто не знал, и вот, пожалуйста: готовый, считайте, Президент. Реклама плюс воинская доблесть. Да впридачу – молод и деловит.

– Что такое органы? – спросил я.

– Тайная полиция, – объяснил тот и снова усмехнулся – на сей раз с непроизвольной горечью.

– Очень вам признателен за рассказ, – я повернулся и двинулся, куда глаза глядят. Не может же быть такой беды, что здесь не действуют пространственные дыры. Повезет, подфартит обязательно.

© июнь 2000