Читать книгу "Дачное общество «Ностальжи». Рассказы"

Натрепавшись, я перешел к программам новостей. Послушал нудную, затянувшуюся дискуссию о возможности тайного инопланетного вторжения. Этот спор велся уже не первый год: велика ли, мол, вероятность того, что агрессивные пришельцы, используя многообразие форм, растворились среди нормальных граждан и бродят, неопознанные, по улицам земных городов. На мой взгляд, такая вероятность была, и довольно высокая, но опасность казалась раздутой. Я-то знал, что совершенно не важно, есть ли среди нас инопланетяне. А почему я так считал – станет ясно из дальнейшего.

На другом канале крыли жидов. Оратор возмущался и доказывал, что биомодем изобретен евреями умышленно, с целью маскировки. Его собеседник негодовал и настаивал, что прибор является, напротив, детищем спецслужб, где сплошь славяне, и создан с теми же коварными намерениями. В конце концов спорщики не выдержали и вцепились друг в друга. Пальцы впились в щеки, шеи, носы; органы стали неестественно вытягиваться, так что сразу стало видно, что к чему, и кто есть кто. Дабы разрешить недоразумение, пустили рекламную заставку. Я расхохотался, обхватив себя руками, отчего со стороны могло померещиться, будто я безумен и меня спеленали. Подъехал в инвалидном кресле Рузвельт, наш начальник отдела – таким уж он казался сам себе, – взглянул на меня, смеющегося, неодобрительно покачал головой. «Буль, вы ли это? "– спросил он неуверенно. Я смолк и виновато посмотрел в его честные, мудрые глаза. Интересно: купил он коляску на распродаже, или нарастил из собственной задницы? Кретин же ты, любезнейший, думал я. Шеф, раздосадованным моим бездействием, передал мне новую партию дисков с новыми программами и товарами. Я покорно закивал, фантазируя насчет его возможной участи. Может быть, его перевернуть? Колеса наверху, старческие руки внизу… Почтенные седины собирают пыль… Стоит обмозговать.

Но позже я сменил гнев на милость, потому что очередное поручение помогло мне скоротать рабочий день. И вот он подошел к концу. Со мной попыталась связаться Гертруда, но мысли мои были уже заняты совсем другими вещами. Я потолкую с ней завтра, когда перестану быть Пьеро. Завтра я буду… Что, если решиться сегодня вечером? Не тороплю ли я события? Собрание рассудит. Впрочем, чушь – оно рассудит так, как захочу я. Тяжелая доля, великая ответственность, нестерпимое одиночество…

Сокрушаясь и сомневаясь, я покинул Учреждение. Мой путь лежал через бедные кварталы, жители которых, мучимые комплексом неполноценности, важно разгуливали во фраках и цилиндрах. Они преображались с помощью простеньких, дешевых операционных систем и не могли позволить себе вожделенной вычурности. Их представления о совершенстве возбуждали жалость и презрение. Пьеро – нечто такое, что оставалось им недоступно – вызывал в этих бедняках старинную, неизбежную смесь почтения и ненависти. Коли не во фраке – ясное дело, шагает толстосум. Один, разогрев себя сверх всякой меры, подошел поближе и как бы ненароком наступил мне на рукав, я чуть не грохнулся. Уличные музыканты забывали о своих скрипках, гитарах и флейтах; они опускали инструменты и глазели мне вслед. Конечно, было бы приятнее собираться где-нибудь в фешенебельном районе, в центре, но конспирация требовала иного: нас, отлично оснащенных технически, в последнюю очередь стали бы искать в стане неимущих. Какой-то оборванец попытался дернуть меня за жабо, я остановился, вынул мобильный телефон и сделал вид, что набираю номер. Подонок отошел, а я, посмотрев на него весьма выразительно, пошел своей дорогой. Не зная, какого характера окажется подмога, которую я могу вызвать, местная шушера сочла за лучшее оставить меня в покое. Минут через десять я добрался до места.

Помещение мы оборудовали в одном из старинных кинотеатров, где фильмов не видели вот уже несколько десятков лет. Здание арендовали то под казино, то под разного рода сомнительные конторы; в нем пытались торговать всевозможным хламом, устраивали конкурсы красоты, которые завершались общей пьянкой и откровенным бардаком. Наконец, собрав необходимые бумаги и дав кому следует на лапу, группа единомышлеников организовала в кинотеатре компьютерный центр с нечетко очерченным кругом задач. Во главе этой группы стоял я, законопослушный и состоятельный Буль. Первым делом мы обеспечили себя хорошо вооруженной и высоко оплачиваемой службой охраны. Внешне кинотеатр ничем не выделялся, глаза не мозолил и великолепно вписывался в опустившуюся компанию окрестных домов-развалюх. Однако внутри все обстояло иначе, хотя и роскоши не сыщешь днем с огнем. Зато сверхсовременная система оповещения предупреждала нас о любой попытке проникновения внутрь – как тайной, так и открытой. Преданной страже было по силам выдерживать штурм муниципального спецназа как минимум в течение десяти-пятнадцати минут – более, чем достаточно. До сих пор, по счастью, никому и в голову не приходило нас штурмовать.

И вот я терзался вопросом – не пора ли высунуть из подполья нос? На свежий воздух? Устроить небольшое шествие в парадных одеждах? Наша форма ох как привлекательна, а необычностью лиц марширующих сейчас мало удивишь! Смущало одно: идея, которая давно носилась в воздухе и многими была уже озвучена, предстала бы в этом случае осуществленной. Мы, естественно, поднимем трусов и паникеров на смех, отречемся от чего угодно, но все-таки можем быть подвергнуты особого рода проверке – ради спокойствия общественности. Готовы ли мы выдержать удар? Сколь многие примкнут к нам, будучи вдохновленными нашей акцией? Сплошные загадки. А может быть, я просто переборщил с Пьеро, излишне вжился в образ и стал неприличным нытиком. Впредь я так не оплошаю. Я не забуду о том, что форма и содержание известным образом связаны.

Автоматические двери, изготовленные из темного стеклопластика, разошлись, и я был встречен охранником. Снова идентифицирующее устройство – ничего не попишешь. Во-первых, я был Пьеро, и узнать меня было невозможно. Во-вторых, явись я даже в нормальном состоянии, под видом Буля, никто не смог бы поручиться, что это именно я. Вдруг подделка? шпион? Иридодиагностика дает, конечно, определенные гарантии, подумал я, но и на нее не стоит слишком уж полагаться. В соответствии с законодательством генетический код радужной оболочки – строжайший личный секрет каждого гражданина, этот код не должен свободно разгуливать по пиратским базам данных. Любой закон, однако, можно при желании объехать. Поэтому нельзя целиком и полностью полагаться на механизмы, главной оставалась конспирация. Я почти не сомневался, что серьезный интерес к нашей деятельности пока проявлен не был.

Мои данные высветились на табло. Охранник, увидев, с кем имеет дело, вытянулся в струну. Это был дисциплинированный парень с хорошо развитым чувством ответственности: он, застывая в приветствии, не стал, тем не менее, снимать ладони с кобуры. Я потрепал его по щеке и проследовал в главный зал. Помещение, в котором раньше крутили вестерны и мелодрамы, было сплошь уставлено компьютерами. Стулья вынесли, убрали экран, но саму сцену не тронули. На сцене установили зашторенную кабинку вроде тех, что предназначены в католической церкви для исповеди. Но эта кабинка предназначалась не для исповеди, а для меня. Внутри – все то же самое: кресло, компьютер, трансформер, биомодем. Наши еще не собрались, я – так было принято единогласно – всегда приходил первым, и члены ячейки, собираясь, знали наверняка, что с первого шага находятся в поле моего зрения. Я плюхнулся в кресло. В первую очередь – уничтожить проклятого паяца. С этой задачей я справился очень быстро и, облегченно отдуваясь, сидел без движения: просто Буль, который устал и вздумал передохнуть. Но я не отдыхал, я обдумывал речь. Сегодня ожидалось не простое собрание, сегодня – первая попытка совместной абсолютной трансформации. Формально до сей поры все пребывало в границах дозволенного, а граница на то и граница, чтобы ее нарушать.

Начиналось у нас довольно бесхитростно – через Сеть. Мне пришла в голову идея, еще кому-то пришла в голову идея, потом – третьему, четвертому, так и познакомились. О личном потенциале друг друга никто заранее не знал; я выдвинулся на главную раль как-то незаметно, сам по себе. Возможно, имели значение мои деньги. Возможно, что-то другое – мой высокий профессионализм в области компьютерных технологий. Или – судьба. Да, скорее всего, это она – как всегда и везде. Но вот пробил час первых, робких поначалу попыток, и сразу стало ясно, кто есть кто и на что может рассчитывать в дальнейшем. Вокруг меня образовалась почтительная пустота, мне стали льстить, передо мною преклонялись и заискивали. Официальное приветствие, с которого начинаются наши заседания, было придумано не мной. Но мне оно пришлось по душе. Сотня глоток в скорби и печали восклицает: «О, Утренняя Звезда, как ты пал! " А я, суровый и неприступный, отзываюсь: «Да, пал, но пал, чтобы взлететь».

У нас не встретишь ни перевернутых крестов, ни пентаграмм, ни прочей убогой чернухи. В нашем храме не зажигаются черные свечи. Мы не режем кошек и собак, нам наплевать на девиц и сосунков. К чему этот цирк? Наступит время, и не останется ни тех, ни других, останемся только мы. Скорее всего, на сей раз я встречу пришедших в виде, присущем мне от рождения. К главному приступим после. К ним выйдет Буль и скажет пару слов. Я напомню им, что так называемая эволюция подходит к своему логическому концу. Напыщенный политикан был прав: дьявол ищет самореализации. Когда известная особа надкусила яблоко, в ней разминулись чувства и разум. И все – во имя единственной задачи: выстроить цепь поколений, озабоченных как самопознанием, так и самоутверждением. Грубо говоря, к созданию технологий, позволяющих создателям произвольно изменяться в желательных направлениях и тем обрести всемогущество. Теперь технология появилась – дело за малым, за направлением. И тут появляемся мы. Этот путь – единственный, которым мы можем сойти на землю. У меня нет ни малейшего сомнения в конечном успехе, поскольку дьявола в каждом можно найти. Кем он станет после трансформации – вопрос второстепенный. Потенциал у разных индивидов тоже неодинаков. Не стану скрывать: лично я был глубоко потрясен, когда выяснилось, что в силах вместить высшую сатанинскую сущность. Понятно, что кроме меня это не удалось никому. Иерархия неизбежна. Задуманное мною на сегодняшний вечер абсолютное соборное перевоплощение принесет, я думаю, немало сюрпризов. Некоторые, возомнившие было, что могут со мной потягаться, станут бесами низших ступеней. А куда деваться мелким бесам? Кушать хочется всем, им тоже надо в кого-то воплотиться. Но найдутся, без сомнения, и демоны высокой пробы, которым я уготовил высшие должности при своем дворе. Вообще, мне кажется, никто не останется недовольным. Даже те неполноценные, ознакомительные эксперименты, которым я до сегодняшнего вечера подвергал ячейку, давали поразительные результаты. У всех слюна летела от восторга, все наперебой расхваливали восхитительные ощущения, испытанные в условиях лишь частичного метаморфоза. Что же говорить о полном воплощении?

Итак, мы попробуем, а дальше будем думать. Лозунг движения будет примерно такой: «Будь, чего не было, а то, что есть – исчезни без следа». Изящно, правда? Что до меня, то по-моему, ничего. И коротко, и суть отражает.

Наступит день, когда с лица Земли испарится – в основном, добровольно – все, вызванное некогда к реальной жизни. Оно не сгинет, вопреки многочисленным прогнозам, в виртуальной бездне. Оно останется вполне материальным носителем сознания, к восприятию которого готовилось на протяжении тысяч лет. Идея, незаслуженно лишенная права на жизнь, займет, наконец, заслуженное место.

Только что мне пришла в голову оригинальная мысль: что, если я объявлю все происходящее розыгрышем? Испытанием на прочность? На самом деле, удивлю я собратьев, у нас совершенно противоположные цели. И я – совершенно противоположный. Мне, пожалуй, пойдут волосы до плеч, кроткий взор, простая одежда. Сияние со свечением – пара пустяков. А им, скажу, весьма придутся кстати огненные мечи и белоснежные крылья – кому по три пары, кому – по одной. Свежий подход. Да. То есть где-то уже было, но я почему-то оставлял такой вариант без внимания.

Кое-кто, наверно, начнет возражать. Ну, и ладно. У нас никакая не принудиловка. Кто хочет так – изволь, кто желает этак – тоже наше благословение. Места хватит всем. Половина зала – в белых одеждах, половина – в черных хламидах. Лишь бы после не передрались. Потому что, при любом исходе дела, до конца нам суждено шагать рука об руку.

© февраль – март 2000

Прикол

– … человек похож на луковицу. Под каждой шкуркой оказывается следующая; вы ее снимаете и ожидаете увидеть бог знает что. Когда же добираетесь до конца, убеждаетесь, что в сердцевине ничего нет. Совсем ничего.

(…)

– Ничего?! Вы говорите, ничего! Лук и вода. А слезы? Как же пролитые слезы? О них-то вы и забыли, господин мой.

М. Павич. «Пейзаж, нарисованный чаем»

1

Голубь сосредоточенно семенил по дорожке. Стояла изменчивая, незрелая «весна-еще-не-лето». Прыщавый май. Время от времени голубь останавливался, чтобы выклевать из мелкого гравия микроскопическую небесную манну, и вскоре почти вплотную подошел к новенькому, слегка запыленному ботинку цвета спелой вишни. Ботинок не шелохнулся, неподвижным оставался и второй, зависший над первым. Карклин, опасаясь спугнуть голубя, смирно сидел на скамейке. Он следил за птицей остановившимся взглядом, сожалея в душе, что не располагает подходящим кормом. «Ему бы булку покрошить», – сочувственно думал Карклин. Булки не было, но идти за ней не стоило. Лишний груз – опасная обуза. Батон будет куплен позднее, ближе к дому, а домой отправляться рано, Карклину придется торчать на скамейке еще в течение двадцати-тридцати минут. По расчетам Карклина, именно тогда наступит пик часа пик.

Голубь на секунду замер и склонил голову, оценивая дорогую брючную ткань. Решив, что ловить ему здесь нечего, он двинулся дальше, и Карклин переменил затекшую ногу. Вскинул подбородок, поправляя шарф, и встретился глазами с двумя девицами, что направлялись к набережной. Те мигом задрали носы и чинно продолжили путь, но не сдержались и прыснули. Одна оглянулась, шепнула что-то на ухо подруге, а та покрепче подхватила ее под локоть и увлекла вперед. Ветер, налетевший с Невы, задрал им полы плащей, и женатый Карклин снисходительно отвернулся. Он не слишком интересовался женщинами, ему казалось много и одной.

Женщины, напротив, довольно часто интересовались Карклиным, так как он полностью совпадал с расхожим в их дурной среде шаблоном интересного, респектабельного мужчины. Высокий, приятной полноты, при швейцарских часах и сотовом телефоне, он не мог не привлечь внимания; ко всем достоинствам вдобавок неприступный Карклин не носил обручального кольца. Правда, в кармане демисезонного пальто он носил нечто более оригинальное. В настоящий момент он осторожно ощупывал сей необычный предмет, пробуя его на ощупь то так, то этак. Удовлетворившись свойствами предмета, Карклин перевел взгляд на циферблат вокзальных часов – собственно говоря, можно было и трогаться, но сидевший на скамейке относился к той породе людей, что любит устанавливать для себя всяческие правила и ритуалы. Поэтому Карклин глубоко вздохнул и начал изучать памятник вождю, вновь и вновь возвращаясь к банальному выводу, что скульптор превзошел самого себя, стремясь истребить в исполине авторских кошмаров человеческие черты. «Интересно, пустой он внутри, или нет?»– подумал Карклин. С некоторых пор его весьма занимало внутреннее содержание вещей. Он поморщился, вспомнив старую армейскую байку о солдате, которому велели покрасить статую Ленина свежей краской. Служивый приставил лестницу, вскарабкался наверх и оперся о лобастую голову, но сил не рассчитал: гениальная балда слетела с плеч и провалилась внутрь, в пустоту. Памятник оказался полым – вроде большого шоколадного Деда Мороза. Обезглавленный дедушка происходил, конечно, из другой сказки. Солдат полез доставать голову, забрался в памятник, а вылезти обратно уже не смог – так и торчал из Ленина с простертой чужой рукой и со своей искаженной харей, а тут и рота вернулась со стрельбища…

Время, однако, тянулось медленно. Пять минут ушло на голубя, на девушек – еще одна, плюс три на монумент – девять в итоге. Сидеть на скамейке надоело; Карклин неторопливо встал, отряхнул пальто и размеренным шагом устремился к безжизненному колоссу. Обошел его с запрокинутой головой, убедился в правильности собственных наблюдений и заключений. Снова взглянул на часы и принял решение повторить круг, теперь уже против часовой стрелки. Гравий вкрадчиво шуршал под прессом тяжелых подошв – роста Карклин, уточню, был без малого метр девяносто, да и весил немало. Правая рука его по-прежнему находилась в кармане. Потом он пошел по периметру площади, стараясь держаться с достоинством и вообще по возможности запомниться случайным прохожим – так, чтобы в дальнейшем никто и не подумал связать столь безупречного субъекта кое с чем. Дойдя до проезжей части, Карклин остановился и поплотнее надвинул шляпу. Он сощурил глаза и оценил поток пассажиров, спешивших в метро: жидковат. Да, он правильно рассчитал, следует дождаться выборгской электрички. Стоило Карклину об этом подумать, как люди посыпались из здания вокзала, подобно деловому бисеру для праздных городских свиней; тротуар мгновенно заполнился сумками-тележками, сбились в кучу рюкзаки и уродливые сумки, солнце отразилось зайчиками от десятков пивных бутылок в руках, готовых брать от жизни все и сверх того. Карклин понял, что время пришло. Он быстро пересек трамвайные пути и смешался с толпой, понесшей его ко входным дверям. Перед этим пришлось отмахнуться от бродяги, попросившего пять рублей на три пирожка: «Съем при вас», – пообещал он Карклину, но остался ни с чем. Уличный музыкант, расположившийся на солнцепеке, трудился, что было сил, и могло, если прикрыть глаза, показаться, будто растекается парижская аккордеонная патока. Правда, подкачала мелодия. Карклин не толкался, никуда не спешил и ни с кем не спорил, он спокойно плыл в распаренном потоке, не делая лишних движений. Изредка он что-то извиняющеся шипел. Ему, не понаслышке знакомому с психологией толпы, высокомерие оставалось в значительной мере чуждым чувством, хотя он прекрасно сознавал собственную инородность и обособленность, по причине которых на Карклина не распространялось действие массовых законов. По ту сторону дверей, в полумраке вестибюля, виднелся хищный мент, отслеживающий черных и пьянь; Карклин ощутил, как у него заныло в животе, хотя ему-то бояться было нечего.

Слева раздавался визг, Карклин обернулся и увидел, как другой детектив тащит в патрульную машину уличную торговку, не успевшую присоединиться к пустившимся наутек товаркам. Мысли Карклина были заняты совсем другим, но он не смог удержаться от зловещего сравнения. Ему припомнился хрестоматийный дядя Степа; Карклин отметил про себя, что в наступившую эпоху этот светлый образ наполнился иным содержанием. Слова «он успел схватить в охапку перепуганную бабку» звучали теперь совсем по-другому.

Внутри поток рассеялся, Карклин без приключений миновал турникет. Его охватили сомнения, он задавался вопросом – не лучше ли было выбрать шумный пересадочный узел вроде Сенной площади? Он не помнил, чтобы на платформе станции, куда его медленно засасывал трудяга-эскалатор, собирались толпы достаточно большие для воплощения в жизнь его замысла. Впрочем, решил Карклин, не беда. Если не выйдет здесь, до того же узла всегда можно добраться поездом. И даже без пересадки; десять минут – и ты на «Техноложке», где верная лафа. Он успеет, час пик только-только набрал силу. Карклин сошел со ступеней и от неожиданности замедлил шаг: перед ним волновалось злобное людское море. Яблоку негде упасть. Узкая юбка мешала дежурной по станции бежать быстро, и она бежала медленно, защищаясь от прибывающего люда жезлом. Жезл был с красным кругом, напоминавшим японский флаг, что превращало дежурную в карикатуру на камикадзе. Что-то произошло, и, чем бы оно ни было, происшествие играло на руку Карклину. Он, маневрируя, проскользнул между колоннами, одновременно прислушиваясь к раздраженным репликам, летевшим со всех сторон. Пока было ясно одно: поезд опаздывал. Карклин посмотрел на табло и увидел, что электрички не было вот уже девять минут. Причины его мало интересовали, он возликовал. Удача, несомненная удача, подарок судьбы! Теперь главное – естественность, непринужденность. Карклин огляделся, примериваясь в первом приближении. Его толкнули, он вежливо посторонился и отступил за белые квадратики, подальше от края платформы. Народ все умножался, и в планы Карклина не входило топтаться во первых рядах теряющих терпение пассажиров. Прошли еще без малого три минуты; жерло тоннеля вдруг осветилось прожекторами. Раздался строгий гудок, бесстыжий состав, как ни в чем не бывало, ворвался на станцию. «Сзади идет следующий поезд! Сзади идет пустая электричка!»– надрывалась дежурная. Карклин хмыкнул: держи карман шире! Нет-нет-нет-нет, мы хотим сегодня, нет-нет-нет-нет, мы хотим сейчас.

В кармане у Карклина было шило.

Поезд с опаской затормозил, двери нехотя расползлись, и вся скотобаза ломанулась в вагоны. Машинист, не давая ездокам ни секунды передышки, бодрым голосом объявил: «Закончена посадочка!..» Мерзкий голос довольной, активной животины – небось, кончает в точности так же, как посадочку заканчивает, с бравыми междометиями, на полном скаку. Карклин пропустил вперед себя ничего не разбирающую массу, собрался. На его счастье, в дверной проем вписался удалой, развеселый дядька, который стал ухать, напирать и утрамбовывать. «Еще чуть-чуть!.. " Карклин втиснулся боком и стал ему помогать, отсчитывая мгновения. Правая рука выдвинулась вперед и вправо, разыскивая стоящего в глубине, на две-три персоны дальше. Он не видел своей мишени, но нисколько не жалел об этом. Ему не нужны были лица, его занимало другое.

«Тьфу!»– дядька, утомленный, отступил. «Да, пожалуй», – согласился Карклин и тоже сдался. Едва они снова очутились на платформе, двери сомкнулись, и поезд тронулся. Карклин попятился, не отрывая взгляда от салона, где начиналась удивленная возня. Чье-то лицо развернулось к окошку, Карклин увидел вытаращенные глаза и разинутый рот. Вокруг кого-то невидимого образовывалась воронка, оставляя невидимку в центре, и тот уже стремглав летел по спирали воронки другой, которая Бог знает, чем кончается и куда приводит.