Читать книгу "Дачное общество «Ностальжи». Рассказы"

Насвистывая турецкий марш, он вприпрыжку сбежал по лестнице и с удовольствием вдохнул свежий воздух. С выдохом возникли сложности: веревочная петля, привязанная к палке, наделась ему на шею, и туповатый детина в грязном фартуке с силой дернул; Афанасий забавно взмахнул руками и ногами, захрипел и приземлился на четвереньки в радужную бензиновую лужу. Детина поплевал на руки и поволок его к нестрашному фургону. На дверце было написано: «Товарищество с ограниченной ответственностью – концерн „Герасим“. Очистка города и пригородов от бродячих собак». Дверцы распахнулись, внутри висел плакат: сатанинский слюнявый пес с чудовищными клыками, намалеванный лихо и бездарно. Под рисунком шла надпись огромными буквами:«Осторожно! Бешенство!» Афанасий в плакате не разобрался, так как петля очень сильно сдавила горло и теперь приучала глаза к темноте.

© январь – февраль 1998

Хаос
рассказ-сновидение

Смутился ли я, когда заметил? «Заметил» – слово неподходящее, я сразу напоролся.

Не знаю.

Возможно – насторожился и явно встревожился, смущение здесь тоже не при чем.

Маленький человек в высокой шляпе, пробежавший вслед за котом, стоило мне отпереть входную дверь. Он больше не появился, куда-то делся; я успел обратить внимание на его старомодный наряд – не то сюртук, не то какое-то легкое, давно не встречавшееся в миру пальто. Нет – все же сюртук.

Ростом тот человек был чуть выше кота. Могло показаться, что они затеяли какую-то игру или спешат по общему делу.

И комнаты мои немного качнулись.

А кот, едва его спутник навсегда скрылся в сумрачном углу, выбежал на лестницу, и вот это напугало меня всерьез. Больше всего на свете я боялся, что он смоется. Я выскочил следом и увидел, что он лежит мертвый. Я склонился над ним и понял во-первых, что это не мой кот, а чей-то еще; он был пепельной окраски; во-вторых, он был не до конца мертв. Он как бы размяк, расплющился и чуть шевелился, лежа на спине. Я перенес его в квартиру, где обнаружились еще коты – котята разной масти, штуки три.

Комнаты чуть кривились углами.

– Послушай, – сказал я жене, – надо выйти на улицу и посмотреть.

Жены у меня давно не было, но она согласно кивнула, и мы вместе спустились во двор, обогнули дом, переместились в соседний. Стояли горчичные сумерки, во многих окнах горел свет, но вокруг не было ни души.

– Ты знаешь, – банальности вылетали из меня помимо воли, – нельзя исключить, что мы оказались в каком-то параллельном мире.

Мы все читали о параллельных мирах, эту тему давно заездили. Но в тот момент я считал, что быть может, оно и в самом деле стряслось, а это совсем другое дело. Можно слышать сто раз, а прочувствовать – лишь единожды, и хорошо или плохо, если не на смертном одре.

Я не был уверен, удастся ли нам вернуться домой, но нам удалось.

Котят было мало, но кое-где они попадались. Жена принялась разбирать диван.

В ванной лежала и перекатывалась с бока на бок, туда-сюда, какая-то неизвестная ракообразная тварь. То ли ее изувечили, то ли она прибыла недоразвитой. Пепельный кот как будто ходил. Я приметил еще кого-то, настолько неописуемого, что моментально забыл о нем.

Моего кота нигде не было, но появлялись, с позволения выразиться, его мелкие аналоги-заместители. Углы менялись. Люстра казалась непривычно яркой.

Почему – казалась? Она и была ослепительной.

– Видишь, что может быть? – обратился ко мне голос. Он исходил из дальней от входа стены.

Я встал перед нею. Жена позади меня села на диван и застыла.

Из стены говорили много и большей частью невнятно. Голос был один, и я понимал, что это демон. И что он находится не совсем в стене, хотя и в ней тоже.

– Потому что не надо было ездить к святым местам, – сказал демон.

Жена молчала. За все время моего общения с демоном она не произнесла ни слова, хотя прежде о чем-то высказывалась. Я не видел ее, но знал, что она сидит неподвижно у меня за спиной. Ее там не было. Но она сидела и напряженно слушала.

– Вот так, – продолжал демон. – Напрасно ты это сделал. Пора тебе задуматься о своем поведении. Подумай хорошенько о своей жизни.

Я думал тем временем о соляном столпе. Голос бубнил из стены, а в прочем смысле царила мертвая тишина. Потом демон замолчал. Я не понял его последних слов, но по интонации догадался, что беседа закончена и демон удовлетворен.

– А что же делать-то? – спросил я.

До того я не говорил ничего, только слушал.

Стена безмолвствовала. Я тупо повторил:

– Что делать-то надо?

Ответа я не дождался. Демон либо надолго отвлекся, либо вовсе исчез.

Никаких указаний.

© август 2012

Рувим, сын Рахили

Рувим, первенец мой!

ты – крепость моя и начаток силы моей,

верх достоинства и верх могущества.

Быт. 49, 3

Лаван заступал дорогу. Держась нетвердой рукой за перила, Иаков собрался шагнуть, но тут из какой-то ниши, не распознанной в темноте, вынырнула приземистая, круглобрюхая фигура Лавана и встала на пути. Дядя много выпил и глупо хихикал, если можно назвать хихиканьем глухие, рокочущие, утробные звуки. Он подхватил Иакова под локоть и потянул к округлой каменной площадке, устроенной на один лестничный переход выше. Там было светлее. Пламя факела багрило и без того красную лысину Лавана, усыпанную дрожащими горошинами пота.

– Торопишься? – подмигнул Лаван. Он качнулся, попробовал рассмеяться громче, но закашлялся. От него пахло вином и луком пополам с неистребимым запахом скотного двора. – Торопишься… – ответил он сам себе, внезапно грустнея лицом. Глаза уставились в одну точку, нижняя губа чуть оттопырилась. Снизу доносился гул пиршества. Послышался звон – кто-то разбил кувшин – и пьяный гомон усилился. – Не спеши, мой мальчик, – продолжал Лаван. – Побудь с дядей… Куда тебе спешить? Или не терпится получить свое? Так здесь все твое, – и он описал мохнатой лапой преувеличенно широкую дугу. – Все, все, дорогой мой племянничек… А я зря не скажу. Я…

– Благодарю тебя, дядя, – отмахнулся Иаков, переминаясь. – Ты чересчур добр ко мне. Только я хочу всего лишь часть, и поскорее. – Лаван, посмеиваясь, снова качнулся сперва в одну, потом в другую сторону. – Ишь, ты! – и он сделал руками несколько шутовских пассов. – Какой горячий! – Он походил на укротителя строптивого скакуна, который крепко держит разыгравшегося коня и не подпускает слишком близко к себе. Иаков же был близок к умоисступлению – семь лет, показавшихся семью днями, все же оставались семью годами, и нынешним вечером никакое смирение, никакая кротость служения не могли не разрешиться внутренним взрывом. В довершение пытки он, сидя за свадебным столом, так и не смог увидеть лицо Рахили. Старинный обычай не принимался замутненным рассудком, приводил в бешенство. Выпитое вино – много вина – не опьяняло, но лишь доводило до неистовства бушевавшее в мозгу пламя. Руки тряслись, готовые сорвать покрывало с лица невесты, неподвижно сидевшей рядом. Чаша следовала за чашей, проглоченное вино заедалось кушаньями, что брались пальцами без разбора, и сейчас Иаков не смог бы припомнить, съел ли он хоть что-то вообще. Гвалт, чад, копоть, лица и тела сливались в ненавистную жижу, и он увязал в ней, тонул, сжигал понапрасну, пытаясь выбраться, драгоценные силы, накопленные для… и теперь – дядя! запоздалое щупальце однородной, приземленной массы, стремящейся вверх по лестнице с целью затормозить его восхождение к тесной каморке, что тонет во мраке в невысокой башенке – там давно уже дожидается его Рахиль.

– Пусти! – Иаков с несвойственной ему грубостью оттолкнул Лавана и одолел сразу несколько ступеней одним прыжком. Лаван остался стоять, где стоял, глядя ему вслед. Вскоре он хмыкнул и пошел назад к гостям. На ходу Лаван потирал руки, предвкушая продолжение праздника. Он был неподдельно, искренне счастлив.

* * *

На пороге каморки Иаков остановился и позвал:

– Рахиль!

Ни в дверях, ни в самой комнатке не нашлось факелов, не горели светильники. Не было видно и окон, Иаков очутился в царстве жаркого, душного мрака.

– Рахиль!

Древним чутьем он угадал незримое легкое движение и стал продвигаться на ощупь. Волей-неволей ему пришлось простереть руки вперед, и вскоре они наткнулись на вздрогнувшее плечо.

– Рахиль, это я, Иаков, это твой Иаков, не бойся меня, – пролепетал он, хотя сам испытывал чрезвычайный страх и не смел поверить в реальность происходившего. Плечо робко придвинулось ближе, тогда Иаков сжал его, не заботясь о силе сжатия; рука его, не отрываясь, спустилась ниже и нащупала влажную кисть, перебрала четки суставов и тонких косточек. Когда же по их соединенным рукам хлынул ток, поразивший каждую клеточку их существ, страху и робости не осталось места.

Он не понял, почему пальцы его находят не ткань, но гладкую, без единой шероховатости кожу, и не знал, как и когда освободился от одежды сам. И, будь он спрошен Богом: «Откуда ты узнал, что ты наг?», он ответил бы: «Разве?» Их шепотная речь сделалась речью пращуров, непонятной слуху ныне живущих, говорящих на разных наречиях. Лестница, славой превосходящая все земное, вновь явилась внутреннему взору Иакова, она вырвалась на простор из ступеней, по которым он шел в башню, и в шуме крови, кипевшей в висках, он вновь расслышал обет умножить его семя наподобие морского песка. Молнией сверкнула мысль: «Здесь! Здесь и сейчас!» И он, позволив разуму осознать и запечатлеть величие происходящего, собрал, сконцентрировал в одной точке все, что хоть в малейшей степени имело отношение к его сущности; он призвал тени предков и воздал хвалу Единому, напитавшему его жизнь смыслом; он подвел себя к краю расступившейся бездны и с диким, победным воплем «Иосиф, сын мой!» – рухнул в нее, не слыша ответного крика, слившегося с его криком в один.

И наступило ничто, постепенно наполняющееся смутным бормотанием, и поначалу нельзя было угадать значение этого невнятного шума, который с каждой секундой нарастал, торжественно и властно возвещая что-то; и длилось это, быть может, минуты, а может статься, долгие часы, пока не сделалось ясным, что неизведанное до сего дня, непотревоженно дремавшее, подступает снова и готово повториться. И оно повторилось единожды, и дважды, и трижды, и в каждом из тех повторений по семижды семь раз.

…Когда утром отворились плотно запертые на ночь ставни и свет хлынул в их покои, когда в мгновение ока все рухнуло и умерло, а на месте Рахили щурила подслеповатые гноящиеся глаза Лия, Иаков, устав от стенаний и горьких обидных слов, вымолвил лишь:

– Ты истощила чресла мои. Я думал, что ты – Рахиль.

* * *

– Чем же ты уязвлен? – простодушно недоумевал Лаван. – Или ты не знаешь, что не принято у нас выдавать младшую дочь вперед старшей? И не я ли твердил тебе, что все вокруг, любимый племянник, принадлежит тебе, в том числе и мои дочери? Да неужто не отдам тебе Рахиль – брось унывать! недели не пройдет, как она станет твоей! Только… только ты ведь послужишь мне за нее еще столько же? еще семь годков? – и он заискивающе заглянул в скорбные глаза Иакова. – Ведь послужишь, правда?

…Первенец Иакова появился на свет в положенный срок, и Лия нарекла его: Рувим.

* * *

– А вот и наш братец ненаглядный, легок на помине, – молвил Иуда, задумчиво покусывая травинку.

На виске Симеона вздулась жила. Он хотел что-то сказать, но сдержался. Лишь белые кулаки выдавали его гнев.

– Стареет наш отец, – продолжал Иуда ровным голосом. – Свои слабости, свои пристрастия, дело понятное. Нашу матушку он не жаловал никогда, только при чем здесь мы? Есть же предел и нашему терпению. Заметьте, братья, – кто из нас осмелился бы на подобную дерзость? Хотя бы чисто по-людски. Может быть, тебе, Неффалим, когда казалось, будто мы, братья твои, обязаны поклониться тебе как превосходящему нас? Или тебе, Симеон?

Симеон по-прежнему молчал, следя недобрым взглядом за Иосифом, спускавшимся с холма.

– Обед нам несет, – сказал Дан. – Добрый.

– Да что мы в самом деле, братья? – взорвался Левий. Его круглые совиные глаза смотрели возмущенно, пятерня яростно ерошила копну кудрявых волос. – Сын Рахили преступил все границы бесстыдства и наглости! Неужели, перережь мы ему глотку, грех наш будет так уж тяжел?

Неффалим беспокойно заозирался: – Глотку? Левий, ты не…

– Я – не! – рявкнул Левий, и Неффалим испуганно осекся. – Уж кто-кто, а я – не! И Симеон – не! А вы, вы – вы скопище ослов и трусов! Ваше ничтожество не способно породить ни одного достойного мужчины чувства – хорошей ненависти в том числе! Что ж, ладно. Мы с Симеоном и без того прокляты отцом нашим, нас не убудет. Уж мы-то не побоимся сделать за вас кое-какую неприятную работенку.

– Убью, как собаку, – резюмировал Симеон. Иосиф между тем приближался, прижимая к груди тяжелую корзину с провизией. Рувим встал, оглядел братьев и произнес негромко:

– Он, конечно, стервец, спору нет. Но крови не надо. И ее не будет – говорю вам по праву старшего.

– Ого-го, где твое первородство, прелюбодей? – крикнул Левий. Рувим продолжил, не отвечая:

– Не налагайте на него рук. Гораздо проще будет швырнуть его в яму, – и он указал пальцем в сторону иссохшего рва, который был скрыт жидкой рощей и находился в изрядном отдалении от Дофанского пастбища. – Там спокон веку великая сушь, воды нет ни капли, а глубина такая, что брату никогда самому оттуда не выбраться. А крови не надо.

– Брось ты… – начал было Левий, но Рувим пристально поглядел сперва на него, а после – в направлении Иосифа, который подошел уже совсем близко и махал рукой в приветствии. Рувим приложил палец к губам.

Братья поднялись с земли, и Иосиф был встречен молчанием. Радостное, приветливое выражение уже начало сползать с его лица, когда братья набросились на него, сорвали с него одежду, связали по рукам и ногам.

– Братья! Отец! – попытался крикнуть Иосиф, и в тот же миг удар, нанесенный неизвестно кем, лишил его чувств.

– В ров! – распорядился Рувим. Он возвышался над поверженным Иосифом, уперев кулаки в бока и широко расставив ноги. С каменным лицом он наблюдал, как Гад, Неффалим и Дан поднимают, кряхтя, упитанное тело брата-баловня. Левий мрачно смотрел исподлобья, молчал Симеон, а Иуду, похоже, происходившее вообще перестало занимать. Остальные стояли, отдуваясь, и не знали, куда деть свои руки.

Вскоре процессия тронулась. Рувим не двинулся с места. Иссахар, замыкавший шествие, остановился и вопросительно взглянул на него.

– Ступайте, ступайте, – дернул бородой Рувим. – Я останусь, подожду вас. Надо же кому-то стеречь овец.

«Псы, – билось в его мозгу, – бешеные, кровожадные псы, вам это зачтется. Я не я буду, если не выручу недоумка».

* * *

Глядя из-под ладони на приближавшийся караван измаильтян, Иуда сосредоточенно потер переносицу. Иосиф, связанный, лежал на дне рва. Он пришел в себя, но от ужаса и боли не мог произнести ни слова. Иуда, поразмыслив, втянул голову в плечи, вздернул рыжую бороду и обратил лицо к братьям. Рассудительно звучали его слова:

– И что за польза в смерти нашего брата? Он плоть наша и кровь, а потому, если положиться на здравый смысл, разумнее выйдет продать его измаильтянам за… ну, сребреников за двадцать, положим… И тогда уж наверняка ни крови нашего брата не будет на нас, ни самая смерть его не отягчит грехом наши плечи. Брат! – окликнул он Иосифа. Тот поднял глаза, наполнившиеся надеждой. – Потерпи, брат! Эй, Дан! Левий! Ну-ка, спуститесь и достаньте его! Ничего, Дан встанет тебе на плечи… Караван уже совсем рядом, – добавил он шепотом, чтобы не слышал Иосиф. – Так, отлично! Ну, еще чуть-чуть! – командовал он. – Оп-ля! – и Иуда заключил Иосифа в объятия. – Прости нас, брат, – молвил он, и глаза его подернулись пленкой. -Прости, ты сам напросился, – и он поцеловал Иосифа в щеку. Обернулся и крикнул зычным голосом: – Сюда! Поспешите, задери вас нечистый!

Караван замедлил ход, помедлил и повернул на зов.

* * *

Когда братья скрылись в роще, а караван с купленным Иосифом – за ближайшим холмом, на дороге, ведшей ко рву в обход рощи, показалась бегущая фигура. Гигантскими скачками Рувим приближался к месту, которое он столь удачно, как ему казалось, выбрал для спасения Иосифа. И когда истинное положение дел открылось ему и он постиг весь ужас происшедшего, он рухнул в пыль и ударился лицом в мелкие колючие камни. «Брат мой! Брат мой единственный!» – вырвалось у него. Он разодрал свои одежды, он бился оземь седеющей головой, вминая в песок чахлые пучки сухой травы. Он бился и бился, через битье стараясь уяснить, чем же настолько, в конце концов, был дорог ему брат Иосиф – всего лишь один, по сути, из многих братьев, но почему-то с рождения им, Рувимом, отмеченный и выделенный из их числа. И сила ли его отчаяния, или нечто большее, пришедшее извне, потрясло его разум окончательно и бесповоротно: он, рожденный Лией, таинственными путями узрел темную каморку, ощутил страстное желание обманутого отца и возопил к Рахили: «Мама! Мама, чем я оправдаюсь пред тобою?»

Братья же его положили перед Иаковом одежду Иосифа – сами в сером, невзрачном платье они бросили к его стопам шитое для любимца яркое одеяние из цветастых дорогих тканей. К краскам тем, к покрывалу Рахили был добавлен кровавый цвет свежей убоины, и братья сообщили, что Иосифа, первенца Рахили, растерзал дикий зверь.

© август 1991

Каприз воплощения

Меня зовут Пьеро. Сейчас мне, как водится, надают затрещин. Я буду стоять, унылый и несчастный, буду терпеливо сносить оскорбления и оплеухи. Моя единственная любовь скрывается в лесах, сопровождаемая косматым зверем. Ее преследует бессовестный бугай, спившийся директор кукольного театра. В подручных у него отвязанный кидала с сачком… М-да. Пожалуй, я не подумал. Не слишком-то привлекательная роль. Более того – совершенно идиотская. Я раздраженно помахал рукавами артистического балахона – длинными, как у смирительной рубашки, перевел взгляд на часы. Менять что-либо было уже поздно, я и без того задержался. Чертов провайдер!.. Я хватил кулаком по крышке стола, отключился от системы и обратился к зеркалу.

Ну да, как мне и хотелось – белая напудренная физиономия, уголки губ опущены, словно у депрессивного больного, а глаза, как у гея, подведены. Может быть, не подведены, может, это просто синяки от онанизма. Жабо – к чему, интересно? Чтобы слюни не капали на паркет? Туберкулезные румяна. Высокий колпак, пуговицы с ладонь. И все это – расплата за скверное утреннее настроение.

Вообще-то обычно меня зовут Буль. Сегодня, поднявшись пораньше и даже не умываясь, я подключился к новенькому биомодему, рассчитывая осуществить давно задуманную трансформацию. С недавних пор утренний макияж уже не сводится к пещерному умыванию, допотопному бритью и примитивной чистке зубов. Полная расшифровка генетического кода свела, наконец, воедино дорожки науки и магии, что разошлись давным-давно, однако у человечества имелась-таки цель, и конечный результат был предопределен свыше. Не мытьем, так катаньем, не магией, так биомодемом – короче говоря, теперь за полчаса возможно изменить свой облик в любом желательном направлении. Не нужно биться лбом об пол, чтобы обернуться вороной. Не нужно заклинаний, чтобы сделаться волком или белкой – достаточно сунуть руку в членоприемник, и компьютер, считав генетический код, посредством трансформера сотворит из вас все, что душеньке угодно. Правда, абсолютная трансформация запрещена международным законом, так что волк-то он волк, но мозги у него останутся человеческими. Иначе, мол, вообще людей не останется. Между нами говоря, не всех этот запрет устраивает.

И вот недавно мне стало обидно. Я вдоволь насмотрелся на глупых сограждан, которые, ошалев от новых горизонтов, пустились кто во что горазд. Больше всего меня раздражали сослуживцы – сослуживицы, если быть точным. Бабы – отдельная статья. Эти обезьяны, дорвавшись, окончательно обезумели, и теперь плевать им было на помаду, лак, бигуди и тени. Дня не проходит, чтобы какая-нибудь ослиха не явилась в присутственное место при радужных крылышках за плечами, с козьими копытцами вместо каблуков, с лисьим или павлиньим хвостом. Терпел я долго, и вот не выдержал – решился на грубую, но доступную даже примитивному уму демонстрацию. Придумал сделаться настоящим бревном без всяких там прикрас, свежих побегов, сердечек со стрелами, которые вырезает на стволах молодняк в пору гона – нет! Грубым, неотесанным бревном о двух ногах, тупым и молчаливым. Явился бы в таком угрюмом виде на службу, сел, ни слова не говоря, на свое рабочее место – по-моему, вполне понятный намек. Дескать, не заслуживает ваше безмозглое общество иной компании. А с другой стороны – не подкопаешься. Свобода генетического маневра дарована демократическими нормами каждому совершеннолетнему члену общества.

Приняв решение, я подключился к провайдеру, вложил в модем левую кисть, выбрал опцию «комплексная метаморфоза». Компьютер запросил ключевое слово – иными словами, нужно было написать, во что мне угодно превратиться. Я так и написал, просто и доходчиво: бревно. Занудная машина, дрожа за свою задницу, подстраховалась и переспросила: «Вы уверены? " Enter, Enter! Не тут-то было. Компьютер выдал новую отписку: «Данная операция требует изменения структуры локуса 3456/67 гена HLA 3456587—9. Вы согласны произвести трансформацию? " Я почесал подбородок, клюнул маркером в выделенный синим цветом ген и запросил справку. Выяснилось, что вмешательство в структуру указанного гена повлечет за собой расстройство тазовых функций – в частности, недержание мочи. Я представил себе бревно, страдающее подобным недугом, ходящее прямо под себя на глазах у коллег, и мысленно обматерил провайдера. Хотя я понимаю, что он-то здесь не при чем. Но надо же кого-то выругать! Разумеется, я отказался. Правда, мне не хотелось сдаваться без боя, и я предпринял новые попытки. Прогулялся по опциям, залез зачем-то в стандартные программы и даже сунулся в Сеть – может быть, кто подскажет, как проще объехать чертов ген и стать бревном с нормально функционирующей системой мочеиспускания. Все напрасно! Я впал в депрессию, и образ печальной куклы – время шло, кем-то стать рано или поздно придется! – показался мне вполне подходящим. Теперь же он меня ужасно раздражал. Компьютер – не трикотажная фабрика, и балахон, равно как и жабо с колпаком, являлись производными моей собственной кожи. Свойства последней, естественно, сильно изменились, но дела это не меняло – при всем желании я не сумел бы избавиться от клоунского наряда и был Пьеро, если можно так выразиться, цельным, совершенным, от которого уже ничего не убавить и ничего не прибавить. Конечно, возможности биомодема фантастические, я мог бы выбрать что-нибудь получше, но времени оставалось в обрез, и мне пора было отправляться на службу. Чертыхаясь и отплевываясь, я вырубил систему и стал собираться. Рукава отчаянно мешали, я то и дело в них путался; кроме того – они, хоть и лишенные болевых рецепторов, натягивали кожу в тех местах, где она оставалась обычной. Вдобавок потекла тушь – вернее, ее биологический аналог. Где-то произошла маленькая накладочка, и черный, без запаха и вкуса секрет начал течь. Я наспех утерся белоснежным рукавом и вышел из квартиры, громко хлопнув дверью. В конце концов, решил я, вокруг развелось такое количество диковинных, нелепых тварей, что можно было извинить некоторое несовершенство моего нового обличья.

Тут же я получил подтверждение своим мыслям: из квартиры напротив вышел слон. Признаюсь честно, я уж не помнил, кто там на самом деле живет – вечно этот тип показывался в обновленном виде: то Мумми-тролль, то пингвиненок Лоло. Теперь он стал слоном – небольших, разумеется, размеров, иначе не смог бы протиснуться в дверь. Он вежливо со мной поздоровался и хоботом вставил в замочную скважину ключ. В ответ я кивнул – с излишней, пожалуй, чопорностью, не с чего мне было задирать нос. Но он, стоя ко мне широким задом, ничего не заметил и продолжал с сосредоточенным видом манипулировать ключом. Наверно, даже такая практичная и многофункциональная вещь, как хобот, требует в обращении известных навыков. Я подумал, что щеголь-сосед не успеет их приобрести и к завтрашнему утру преобразится в кого-то еще.

Быстро сбежав по ступеням, я выскочил на улицу и спешным шагом пошел к Учреждению. Муниципальный транспорт я игнорировал уже довольно давно, поскольку причудливые формы, запахи и прочие экзотические качества тамошних пассажиров превращали пятиминутную поездку в настоящую пытку. К тому же городские троллейбусы и автобусы оказывались все менее приспособленными к реальности, менявшейся не по дням, а по часам. Сработанные в утренней спешке монстры там подчас просто не помещались, кое-кто не мог сидеть, другие – стоять и лежать: пресмыкались, как заведенные; кого-то кололи, кого-то кусали, толкали, непроизвольно насиловали. Пешком и надежнее, и спокойнее. Улица выглядела как обычно, если уместно говорить в наше время о какой бы то ни было обыденности. Во всяком случае, пикет коммунистов, расположившийся в месте своей постоянной дислокации, на перекрестке, не изменился ни в чем. Побитые молью субъекты неопределенного возраста, красные знамена, желтая пресса, истеричные плакаты и лозунги. «Спасем духовность! Защитим генетические нормы! " Мне стало смешно. Молчали бы, что ли, насчет генетики – ни стыда, ни совести. Как будто не из их числа был Лысенко сотоварищи, как будто самое слово не действовало на них, подобно красной тряпке на быка. Все божья роса, покачал я головой. А вдруг они тоже не настоящие? Компания виртуальных извращенцев, душевнобольных ряженых? Все, все возможно в наши сложные дни… Мысли мои переключились на Гертруду из отдела информатики, с которой я уже несколько месяцев крутил роман. Нам с ней пора серьезно поговорить. Во вкусе ей не откажешь, однако постоянные воплощения в сирен и гарпий, пусть и прекрасных в своей демоничности, сильно осложняют нормальные отношения. Моя, между прочим, совесть чиста – Пьеро как любовник ни в чем не уступит среднему мужчине. Ну, разве что, некоторые особенности ролевого поведения – да, здесь могут появиться трудности, но в сексе Гертруда всегда была склонной к деспотизму. В сочетании с русалочьим хвостом, однако, с Пьеро у нее возникнут проблемы… Пожалуй, стоит ей пригрозить услугами кентавра. Квартирка у меня небольшая, кентавр – как и слон-сосед – получится не слишком большой: скорее, это будет пони, но все равно, конь есть конь. Пусть призадумается. Пусть выберет минутку и взвесит все за и против.

Я замечтался и едва не был сбит взбесившимся дилижансом, который, как мне показалось, был не средством передвижения, а самым заурядным алкашом, с похмелья запутавшимся в программах трансформации. Часто я задумываюсь: к чему приведет вся эта вакханалия красок и форм? И не я один – дня три-четыре тому назад мне случилось посмотреть одну из насквозь политизированных телепередач, где выступал известный оппозиционер радикального толка. Я, кстати сказать, не вдруг его узнал: какой-то гомосексуальный полубог в хирургическом почему-то халате. Потом, конечно, догадался и долго ломал голову, соображая, каким психическим заболеванием должны были страдать имиджмейкеры, позволившие их боссу выйти на люди в подобном прикиде. Политик, невзирая на свой более чем сомнительный выбор, громил программистов, генетиков, биологов и человечество в целом. Он с серьезным по мере сил лицом утверждал, что древний змий – он же сатана – сможет в недалеком будущем торжествовать победу. Якобы вся человеческая история, начавшаяся с обособления разума, имела целью воплощение в жизнь дьявольского замысла самореализации. Покуда я ему внимал, у меня создалось впечатление, что государственный муж занят по преимуществу самолюбованием. Античный профиль, античный фас, кладбищенский взор, окрыленные сандалии (он снялся, сидючи с ногой, закинутой на ногу), идиотский венок из лаврового листа – за кого он держит потенциальных избирателей? И что такой может знать? Но доля истины в его словах, как ни удивительно, была. Я предложу их к обсуждению на вечернем собрании ячейки.

А до вечера, увы, далеко, как до неба. Небо даже кажется ближе, с каждым днем. Я приближаюсь к Учреждению, толкаю массивную дверь. Не радует даже Гертруда – ничто, ничто не будоражит мое сердце в этой постылой казарме, где выпала мне горькая доля прожигать лучшие, к творчеству предназначенные часы жизни. Мы занимаемся регуляцией социальных модификаций, рассчитанной, в основном, на отдельных индивидов, которые своим маргинальным, выходящим за рамки установленных норм метаморфозом угрожают общественной безопасности. Кроме того, в Учреждении существует отдел законодательства в сфере мод и обычаев, где под контролем государства разрабатываются желательные формы трансформаций и диктуется мода как таковая. В сущности, именно мы являемся законодателями в области трансформационных мод. Разработаны серии моделей как сезонных, так и сословных, зоологических, ботанических и мифологических; имеются программы «Четыре темперамента», «Мать и Дитя», «Отец и Сын», «Бэтмен» и многие другие. Дел, сами понимаете, невпроворот, но все это не имеет ничего общего с настоящим искусством.

Я вхожу, киваю вахтерше – Шамаханской царице, чей подлинный преклонный возраст не смог приукрасить даже биомодем, прикладываюсь правым глазом к идентифицирующему устройству. Пропускной режим на большинстве современных предприятий основывается на иридодиагностике, поэтому законом строжайше запрещено производить какие-либо действия в отношении радужной оболочки. Пьеро не Пьеро, мамонт не мамонт – правила для всех одни: не трогайте глаз! Машинка жужжит, мигает, вахтерша величественно склоняет голову, я прохожу, расписываюсь в журнале. Меня окружают коллеги, пожимают руки (рукава мешают отчаянно), справляются о житье-бытье. Многих я не узнаю, ну и ладно, какая разница, вчера была свинья, сегодня – носорожица, в нашей унылой действительности это ничего не меняет. Непроизвольно (Пьеро, куда деваться!) закатываю глаза, говорю несвойственным мне плаксивым голосом. Некоторые выражают обеспокоенность, интересуются, что случилось. Намекаю на таинственные интимные обстоятельства, так как в утреннем фиаско мне стыдно сознаться. Я, мастер экстра-класса, не сумел обернуться достойным их общества бревном! Колода у меня не получилась! Меня оставляют в покое, я поднимаюсь в отдел.

Там я немедленно забираюсь в виртуальный скафандр, подключаюсь к Сети. Скафандр – сущая, если разобраться, мерзость, но нам вменяется в обязанность не гнушаться даже самыми извращенными респондентами. Поэтому я прихожу в их дома в соответствующих доспехах, заранее уточнив, какой внешний вид обеспечит наиболее благоприятные условия для сделки. Меня встречают с распростертыми объятиями, готовые приобрести полный пакет программ. И я активно продаю: метаморфоз «Тоскливый Пенис, ищущий Руки» (за дополнительную плату – с Рукой в наборе), «Подземный Диверсионный Мутант», «Захер-Мазох», «Пиздент Чечни» (в артикуляции Бориса Ельцина) и так далее. Отстрелявшись, как водится, минут за сорок, я раздраженно откинулся в кресле, распустил ремни и приуныл. Безделье – самая страшная сторона моей трудовой деятельности. То, на что другие тратят полный рабочий день, я выполняю раз в девять-десять быстрее. И лучше, конечно же. Но не сидеть же сиднем, надо чем-то заняться – я вышел на связь с членами ячейки. Без всякой на то надобности, поскольку мы не могли открыто обсуждать наши дела, и приходилось вести глупую болтовню о всякой чепухе. То, что группа увидет начальника в виде Пьеро, меня не пугало. Раз предводитель сделался Пьеро, значит, у него на то были веские причины, и нечего сплетничать. Со мной, как всегда, разговаривали почтительно, но говорить-то было не о чем. Время сходки каждый знал заранее, вопросы, которые предполагалось обсудить, не подлежали разглашению через обычные системы коммуникации. Все, что мы могли себе позволить – это обмен понимающими улыбками. Улыбались те, кто оставался к этому способен, у некоторых не было ртов.