Читать книгу "Дачное общество «Ностальжи». Рассказы"

– Молодцы какие – про всё спели, – с удивлённой радостью похвалил исполнителей Великанов.

Выпили.

– Кнопка, брат, такая нужна, – заговорил Великанов под влиянием носков, но Икроногов в очередной раз перехватил инициативу – благо сделать это было несложно:

– Почему к тебе всякая гнусь так прямо и липнет? Он обращался к Штаху.

– А тебе, как всегда, подавай соловьиных языков, – ехидно парировал Штах. – Заливных марципанов.

– Не обязательно, – отозвался Икроногов с достоинством. – Хотя бы черепахового супа. Слабо? А я – едал.

Штах фыркнул и посмотрел на Великанова. Тот, как робот, перекладывал зелёный горошек из банки в рот. Штах отвернулся, взгляд его задержался на чём-то, находившемся в самом конце коридора. Губы хозяина расползлись в зловещей улыбке.

– Будет тебе суп, – сказал он удовлетворённо и вышел из кухни. Вернулся с черепахой, что была куплена сыну по случаю послушания и хорошей учёбы.

– Поставь кастрюлю, – распорядился он, и виртуозным движением кисти обезглавил обречённое животное.

– Тьфу! – Икроногов закрылся рукавом. Великанова снова стали донимать толчки хохота. Тогда Штах достал кастрюлю сам, наполнил её водой и, бормоча: «Мы тоже не пальцем деланы», вилкой принялся выковыривать черепаху из панциря. Неаппетитный сгусток бултыхнулся в воду, которую Штах тут же посолил.

– Ты хоть знаешь, как его варить? – простонал Икроногов из-под локтя.

– В каждом мужике спит повар, – сообщил Штах назидательно. – Доверься моей кулинарной интуиции.

– Да всё сожрём! – воскликнул Великанов в порыве безрассудной удали. – Чего вы, мужики? Нам только подавай, правда?

– Ну, когда всё впрок – это не про меня, во всяком случае, – возразил Икроногов.

…Как был съеден суп, никто впоследствии сказать не мог. Великанова снесли в комнату спать, а Икроногов стал решительно стягивать трусы с плюшевого медведя. Песни о носках больше не возбуждали в нём протеста. Вроде бы ходили в магазин, кому-то позвонили, что-то разбили – утром Штах, обнаружив себя в полном одиночестве, так и не смог разобраться, что именно. Он выбросил из головы космополитизм осколков и, еле слышно поскуливая, начал наводить порядок. Ожидая семью к вечеру, он ограничился в борьбе с похмельем одним пивом, которое только раздразнило внутреннего демона. Но с Сонечкой шутки были плохи, и Штах взялся за уборку всерьёз. Сказать, что он наводил порядок, – значит ничего не сказать. Мало было протереть полы и проветрить комнаты: многоопытный Штах облил одеколонами и дезодорантами портьеры с обоями. Бокалы и рюмки пришлось расставить точно в том же порядке, что и до званого ужина; то же самое касалось и красивых тарелок в цветочек. Каждый дюйм паркета был обшарен в поисках возможного компромата – слава Богу, кое-где и кое-что он успел подтереть, и вот прозвенел звонок, и Штах поспешил открывать, бесшумно чмокая на ходу в стремлении увериться, что алкогольный привкус испарился без следа.

Сонечка, вне всяких сомнений, что-то заподозрила, но так и не нашла, к чему придраться. Восьмилетний Гришутка прямо с порога вцепился в телефон и начал названивать какому-то Дрыну. Проговорив минут десять, он отправился в комнату, откуда задал вопрос:

– Папа, а где черепаха?

Только тут Штах вспомнил, что черепахи не стало.

– Гришуточка, она убежала, – сознался он трагическим голосом.

Гришутка скривил рот:

– Как это – убежала?

– Очень просто – зашла на балкон, вползла на мешки. Я к ней бросился, да опоздал. Она уже убегала. По карнизу.

Вопросов у Гришутки не возникло, и он с траурным воем устремился к маме.

Получасом позже Сонечку понесло на балкон, и панцирь нашёлся.

…Перед самым отходом ко сну Штах позвонил Великанову. Тот, придя уже в себя, сделался крайне серьёзным и деловитым. Штах, прикрывая глаза от до сих пор неизжитого ужаса, вкратце поделился с ним событиями последних часов.

– Надо ввести черепаху в программу, – заявил он категорично. – Такой подводный камень получится, что и гений не прорвётся.

– Будет такая кнопка, – согласился Великанов.

© 30 ноября – 1 декабря 1998

Костюмная драма

– Чем это ты занимаешься?

Штах остановился в дверях и качнулся. Мир подтекал.

– Брею брюки, – сказал Икроногов.

Он действительно сидел на диване с расстеленными на коленях брюками и целился в них дешевым станочком.

– Понятно, – Штах сделал два мелких шага и схватился за косяк.

– Я в жвачку вляпался, – пробормотал Икроногов, хотя его больше ни о чем не спрашивали. Штаху было все равно, зачем тот бреет брюки. Это занятие ничего не отнимало и не прибавляло к мировым ужасам.

Оттолкнувшись от косяка, Штах полупролетел до кресла и там упал.

– Мы все выпили? – осведомился он безнадежно и сипло.

– Ты все выпил, – отозвался Икроногов. – Я тебя предупреждал: оставь. А ты выпил.

Штах скрестил руки на опавшем животе и завращал пальцами.

– Разговелись, – сказал он с горькими нотами.

– Это иначе называется, – возразил Икроногов. – Но корень похожий.

За окном кружились снежинки, в щели задувал ветер.

– Ранняя в этом году Пасха, – заметил Штах, оцепенело глядя в белое.

Товарищ промолчал. Он выдирал лезвие, увязшее в стылой резине.

– Так все хорошо начиналось. Прошлись со свечками, спели. И небо было в звездах.

– У тебя деньги остались?

– Нет, – удивленно вздохнул Икроногов. – А у тебя?

– Шесть рублей. Поехали к тебе, поищем.

– Нет, не поехали. Я ключи потерял.

Штах, уязвленный по всему длиннику сердечной чакры, взялся за грудь:

– Как? Где?

– Наверно, когда за пивом бежал. Там что-то звякнуло, я стал смотреть, но ничего не нашел. А когда вернулся, пощупал: точно, ключи вывалились.

Штах быстро встал:

– Надо стрельнуть у кого-нибудь. Надо же что-то делать!

– Что ты сделаешь. Не у кого стрелять, сегодня понедельник. Девять утра. Понимаешь? – Икроногов отложил брюки и мрачно уставился на Штаха. – Мы одни. До вечера промучаемся.

Штах застонал и взял со стола пустую папиросную пачку.

– Ну, покурить-то мы купим, – отметил он с тусклым унынием. – Сейчас я сгоняю в магазин, да у соседей чего поспрашиваю. Вот черт!

Зная заранее, что соседи ничего ему не дадут, Штах ударил кулаком по столу. Бутылки подпрыгнули.

– Неужели нельзя устроить хоть маленького спасительного чуда! Святая неделя пошла!

Он поплелся в прихожую и начал одеваться.

– Погоди, я сейчас отскребу, вместе пойдем, – грустно попросил Икроногов.

– Нет, время не ждет, – пробормотал тот. – Выйду, осмотрюсь – что и как…

Сидеть без дела было выше его сил. В черепной коробке, выстуженной и дымной, проснулись черти. Они взялись за руки и стали отплясывать грозный танец. Штах не понимал их танца, а потому не знал, на что он, собственно говоря, надеется. Он влез в гардеробный шкаф и обшарил карманы пальто, плащей, курток и брюк. Чудо, явившееся в образе десяти копеек, не спасло, но взбесило.

– Все выгребла, зараза, – процедил Штах, проверяя уже рукава.

– Да ты сам выгребал, при чем тут она?

– Я знаю, о чем говорю.

Он и вправду знал. Сонечка, собираясь давеча к маме и застегивая сынулю на сто застежек, смотрела на Штаха очень подозрительно.

Вымела все подчистую.

Штах вышел на улицу, безнадежно бренча мелочью. Он щупал монеты, приказывая им размножиться. Холодный метал был глух к уговорам и мужественно ждал неизбежного наказания в виде обмена на пачку папирос. Штах вертел головой, соображая, к кому бы сунуться и занять денег. Апрельские дома стояли молча, подобрав животы и затянув пояса. Ноги безжалостно пели и несли Штаха к магазину, чтобы измучить там созерцанием недоступных яств.

Штах остановился. Он заглянул в небо.

– Христос воскресе, – сказал он с жалобным укором. – Отче наш, утоли мои печали. Да, я грешен. Да, я не исправлюсь. Простить меня невозможно. А ты захоти!

Не дождавшись ответа, на который он не слишком-то и рассчитывал, Штах пересек проспект. Пересекая, он дрожал и шарахался от недоуменных машин. Рядом с ним какой-то осел нарезной ковылял в булочную, и Штах позавидовал ему.

В магазине было шумно.

Кондитерский отдел бушевал. Раскрасневшиеся люди пытались убить продавщицу черствым куличом.

– Что вы делаете! – кричали вокруг.

– У нас Пасха! – отвечали агрессоры.

Штах прошел дальше – мимо сдобного буйства и мимо печенья с шоколадными вкраплениями, носившего название «Преподобный». Он схватился за горло, минуя пельмени. «Иногда мне кажется, будто пельмени – это заговор лично против меня», – слабо подумал Штах.

Держа наготове монеты и чувствуя себя немножко гордым тем, что он все же не без копейки и может позволить себе папиросы, Штах проследовал в винный отдел. Там было не так оживленно: завсегдатаи, разговевшись ночью, еще не подоспели к яслям.

– Попробуйте наши вина! – услышал Штах.

Он занес ногу, но шага не сделал. Одесную стояли два столика, уставленные бутылками. Рядом с бутылками высились башенки, получившиеся из вложенных друг в дружку маленьких прозрачных стаканчиков. За столиками улыбались ангелоподобные барышни в красных передниках и шапочках.

– Болгарские и венгерские вина! – объявила ближайшая к Штаху барышня. – Дегустация вин! Мужчина, попробуйте вина.

Штах не успел пересчитать бутылки, но уже знал, что их по шесть на каждом столике.

Двигаясь мелкими шажками по скользкому, свежевымытому полу, он приблизился к сиявшим барышням. С деланно независимым видом Штах прочел этикетки, затем нерешительно оглянулся, ибо ему почудилось, возле ног его курится и стелется мистическая поземка. Одна бутыль, упрятанная в мешковину, называлась «Душой монаха». «Шепот монаха» – значилось на другой. На прочих тоже поминались подворья и монастыри.

– Это что же – праздничная акция? – заискивающе осведомился Штах.

– Дегустация, – поправила его левая барышня. Голос ее был сладок и тревожен. – Попробуйте. Какого вы желаете?

Стараясь выглядеть равнодушным, Штах больше не смог терпеть и молча указал на «Шепот монаха».

Ему налили на самое донышко, граммов двадцать.

Штах вежливо почмокал. Монах шептал вкрадчиво, но неразборчиво. Шепчи он погромче, было бы лучше.

– Неплохой букет! – прокаркал Штах. – Но я бы, если вы не возражаете сравнил… – Он сделал над собой усилие и нарочно ткнул в бутылку подальше, чтобы обозначить продуманный выбор, изобразить искреннюю любознательность придирчивого гурмана.

– Пожалуйста, – засмеялась барышня. Он с готовностью налила Штаху новые двадцать грамм чего-то светлого и сладковатого. Тот выпил и прошелся кругом полуметрового радиуса, как бы в задумчивости.

– Да! – очнулся он от дум и сразу нахмурился. – Впрочем, мне кажется, что вот этот напиток, – он взял небрежно «Душу» и взвесил в ладони, находя ее увесистой и приятной, – именно этот превосходит… это, насколько я знаю, особенный сорт…

Отведав от «Души», он перешел к прилавку, купил папиросы и вернулся.

– Ч-черт! – причмокнул Штах. Он мастерски разыгрывал знатока, которому трудно удержаться от соблазна попробовать вкусное, но не обязательное спиртное. Под его вопросительным взглядом рекламная барышня тоже состроила на лице знак вопроса и постучала пальчиком по очередной бутылке. Штах энергично кивнул. Он уже поглядывал на соседний столик.

– Значит, так, – объяснил он дома приплясывавшему Икроногову. – По двадцать граммов на стаканчик. По шесть бутылок на каждом столе. Итого – двести сорок. Это почти добрый, без десяти грамм полноправный стакан с верхом.

Икроногов, не дослушав, мелькнул в дверях.

…Маленький, деловитый и целеустремленный, он сразу направился к монастырскому столику. Шапка-пирожок была строго надвинута по самые брови Икроногова.

Выпятив живот и мурлыча под нос романс, Икроногов погладил мешковину, в которую была одета облегченная «Душа».

– Будьте добры, мне пожалуйста, чуточку этого, если можно, – сказал он скороговоркой.

Вежливость не изменила ему. Он заискивал и лебезил перед барышнями, поминутно выказывая желание уйти, но тут же виновато смеялся над невозможностью ухода.

Его пищевод медленно увлажнялся. Сосуды расправлялись в приятной неге, складочки и морщины разглаживались, желудок ворковал.

Когда он вернулся, Штах сидел за столом и курил. Пальто и шапка были сброшены на пол.

– Хорошего понемножку, – вздохнул Икроногов. – Ты мои ключи не нашел?

– Не нашел, – отмахнулся Штах. – Почему же – понемножку?

– Так больше ведь не дадут, – жалобно удивился тот.

– Кому не дадут?

Икроногов, ожидая продолжения, ничего не сказал и только смотрел на Штаха. Штах встал, подошел к большому и, казалось, недовольному шкафу; он распахнул створки настежь и выбрал страшную куртку цвета салата «оливье». За курткой последовал длинный шарф со слипшимися кистями; за шарфом – вязаная шапка. В своей полной версии шапка скрывала подбородок и лоб, так что в ней можно было кого-нибудь безнаказанно убить или ограбить.

Облачившись в новый наряд, Штах сделался неузнаваем.

– Понял теперь? – спросил он победно.

– Ах, черт! – воскликнул Икроногов. – Слушай!…

Он вскочил и заметался.

– Слушай, – повторил он. – А как же я?

Штах молча указал на свое пальто, валявшееся на полу. Икроногов, сомневаясь, пнул шапку.

– Я-то лучше запоминаюсь, – капризно сказал Икроногов. – У тебя внешность невзрачная. Ну, не совсем, – спохватился он и подобрал пальто, пока товарищ не передумал. – Просто таких, как ты, много.

– Ерунда, – возразил Штах. – Примерь лучше. Пока я сбегаю. Сними свитер, чтобы лучше сидело. Опусти уши.

Он приблизился к зеркалу пружинистым шагом и полюбовался отражением.

– Я вам устрою комедию положений, – весело пообещал Штах. Сунув руки в карманы, а шею – в плечи, он вышел из квартиры.

Икроногов стянул с себя свитер, влез в пальто, нахлобучил шапку. Пальто оказалось узковатым в талии, зато доходило чуть ли не до пят. Шапка сидела прилично. Он занял освободившееся место перед зеркалом, схватил себя за толстые щеки и с сомнением потянул в стороны. «Узнают», – подумал он в тоске.

Штах впрыгнул в магазин, симулируя спешку и занятость.

Барышни скучали за столиками.

– Попробуйте наши вина, – завели они прежнюю песню, приметив Штаха и оживившись.

– А? Что? – как бы рассеянно встрепенулся Штах. – Что это у вас тут такое?

– Вот «Шепот Монаха», – застрекотала барышня. – Вот его же «Душа».

– Глаза разбегаются, – пожаловался дегустатор, искусно меняя голос. – А можно, я все попробую?

– Можно, – барышня расцвела чуть удивленно, и Штах тоже расцвел колоссальным сложным цветком.

– Христос воскресе, – сказал он на всякий случай.

– Спасибо, – ответила барышня.

Штах прислушался к шепоту монаха, и ему показалось, что он уже лучше разбирает слова.

Стараясь не поддаться искушению и не попросить барышню налить ему один большой стакан из всех бутылок сразу, Штах закатил глаза и почмокал под шапочным забралом. Он не заметил, как барышни переглянулись и прыснули.

– Очень, очень душевно! – с чувством признался Штах.

Он возвратился домой, ликуя и предвкушая новые возможности. Жизнь расстилалась перед ним белоснежной праздничной скатертью, которую он был волен заляпать, как ему вздумается.

– Получилось? – подался к нему Икроногов, который в душе не верил, что получится.

Штах взял его за плечи и развернул к дверям.

– Второй – пошел! – скомандовал он.

Икроногов озабоченно покатился к магазину. «Щеки! Щеки!», – стучало у него в голове.

Теперь он знал, почему преступника всегда тянет еще раз посетить место преступления.

Он вошел напряженно, потея и думая, что сказать барышням.

У столиков образовалась маленькая очередь. Икроногов съежился и спрятался за широкую недоверчивую спину. Когда дело дошло до него, он, ничего не говоря, протянул руку и принял стаканчик. Пил он нервно и, суди его строгие арбитры, слишком поспешно требовал новых вин.

В отличие от Штаха, Икроногов действительно был гурманом и знатоком, а потому не отказывал себе в удовольствии глубокомысленно гонять во рту терпкие капли. Дельце выгорало, Икроногов расположился к барышням, ощущая потребность в беседе.

– Это, – он внимательно постучал ногтем по стаканчику, – напоминает мне старинное вино из одного пражского погребка… Однажды я побывал в Праге и, разумеется, побродил по тамошним кабачкам. И в том подвальчике…

Барышни доброжелательно кивали. Икроногов снял шапку Штаха и вытер пот. Где-то далеко звонили колокола, очищалось небо, а горбатая радуга, недоступная зрению маловеров, готовилась к прыжку.

Стаканчики проворно сменяли друг друга. Икроногов порозовел, он улыбался. От избытка чувств он уже показывал барышням какой-то замысловатый танец, свидетелем которого сделался все в той же Праге. Он приседал, скользил, и длинное штаховское пальто шуршало по полу, как шлейф бального платья.

Обретя крылья, Икроногов впорхнул в прихожую, которая все больше казалась ему закулисной гримерной-уборной. Это сходство усиливалось действиями Штаха, который готовился к новому выходу. Он втиснулся в одежду Икроногова и прилаживал шапку-пирожок, которая норовила свалиться с темени.

– Это, дорогой, слишком просто будет, – мстительно возразил Икроногов. – Я бы тебе в таком наряде ничего не налил. Халтуришь.

Штах и сам чувствовал, что образ не удался.

– Как же быть? – он покопался в шевелюре. – В шкафу все какое-то неподходящее…

– Обрейся наголо, – пошутил Икроногов и сел, не раздеваясь.

Штах воспринял предложение всерьез.

– Ты думаешь? – нахмурился он. – Это радикальная мера!

– Ну и что? Вот Смоктуновский тоже жаловался, но жизнь заставила… Хорошо бы наоборот, но у тебя нет парика с усами.

– Нет, – согласился Штах, снял пирожок и метнул его в угол. – А ты поможешь?

– Да запросто! – Икроногов пришел в восторг. – Серьезно побреешься?

– А то нет. Возьми в ванной бритву. Только свежую, нераспечатанную еще. Я пойду заголяться.

Штах пошел в комнату, где разделся до пояса и оседлал стул, поставив его спинкой к груди. Икроногов, вплывший следом за ним минут через пять, выглядел, как заправский цирюльник. Через левую руку было переброшено махровое полотенце. Он нес с собой бритвенные принадлежности, мыло и банку с горячей водой.

– Ты голову не намочил! – захихикал Икроногов, положил все на пол и стал поигрывать бритвой.

Штах чертыхнулся и сбегал в ванную.

– Весь хмель выветрится, – буркнул он, вернувшись. – Давай поживее.

Икроногов отложил бритву, схватил ножницы и бросился кромсать вихры и патлы. Покончив с основным массивом, он намылил Штаху череп и сделал первый бритвенный мах.

– Ой, гад! – взвыл Штах. Тонкая струйка крови пересекла ему бровь и побежала по лицу.

– Прости, прости, – суетливо пробормотал Икроногов. Он промокнул лицо полотенцем и процитировал из «Макбета»: – Кто бы мог подумать, что в старике окажется столько крови!

Его дальнейшие действия были ловкими и проворными. Не прошло и десяти минут, как Штах уже наглаживал себя по шероховатой коже, в уме подбирая подходящее платье.

– Зря я тебя побрил, – Икроногов печально присел на диван. – Надо было мне самому обриться.

– Не переживай, – отмахнулся Штах. – Знаешь, что у меня есть?

– Не знаю, – в глазах Икроногова зажглась надежда. – А что?

– Грим! – торжественно объявил тот. – Твой же грим! Помнишь, ты мне одалживал? Бланш замазать.

Вместе со стрижкой Штах приобрел походку вразвалочку. Он стал похож на многих бритых налысо людей, у которых вся уверенность и наглость, прежде удерживаемая пучками волос – как бы прихваченная в сноп – стекает в конечности и останавливается в пальцах.

Грим быстро нашелся.

– Дерзай! – Штах потрепал Икроногова по плечу. – Полная свобода творчества.

Сам Штах переоделся в спортивный костюм. Теперь он полностью перевоплотился в захудалого рэкетира, хотя думал сделаться бегуном-любителем, который случайно, для себя неожиданно, завернул в магазин.

– Холодно! – покачал головой Штах. – Точно протрезвею!

Он выбежал зябкой трусцой. Икроногов, оставшись один, быстро подчистил его бритвой суточную щетину и сел с коробочкой грима к зеркалу. Чем дольше он раздумывал над своим лицом, тем более безнадежным казалось ему положение. Сперва он собрался нарисовать себе тот самый бланш, который некогда досаждал Штаху. Но, взвесивши за и против, понял, что явится барышням в невыгодном свете. Кроме того, сам по себе бланш мало менял внешность. И что же остается? Нарумяниться? Подвести брови?

В конечном счете Икроногов сделал и то, и другое, и даже третье, ибо понял, что полумеры не возымеют успеха. Пусть уж он лучше будет раскрашен, как ярмарочный урод. Если будут вопросы, он что-нибудь скажет. Объяснит, что выступал на детском пасхальном утреннике… Таких, вроде бы, не бывает, но он скажет. И кого же можно играть на подобном утреннике, с этакой внешностью?

Вдруг Икроногова осенило.

Он нырнул в шкаф и вытащил выходное платье Сонечки. Икроногов улыбнулся. Ему уже приходилось играть женские роли в любительских постановках.

Порывшись в белье, он не без дрожи вынул бюстгальтер, приладил в чашечки пару антоновских яблок. Бюстгальтер был мал, и потребовались усилия, чтобы свести на спине застежки; зато яблоки сидели прочно и не вываливались. Для головы Икроногов выбрал теплую шаль. Он хитро накрутил ее так, что та превратилась в тюрбан, а на плечи набросил сонечкину дубленку. Войдя в раж, он подушился духами.

Получилось не слишком красиво, но эффектно. Из зеркала на Икроногова смотрел встревоженный гомосек, косивший под клоуна из провинциального цирка.

Ввалившийся в прихожую Штах не только не удивился, но даже выставил большой палец.

– Молодец! – похвалил он. – То, что надо! Сейчас мы, брат, устроим потеху. Ты представляешь – они пригласили директора!

– Зачем? – испугался Икроногов и отступил на два шага.

– Затем, чтобы он полюбовался! – Штах нахлопал, стуча по темени, сбивчивый мотивчик. – Нас, понимаешь, раскусили. Мы им очень понравились. Директор вышел, долго смеялся. А потом велел наливать нам, сколько попросим, но в меру, конечно – за один заход. Пусть, сказал, развлекают народ. Такой, сказал, замечательный почин нужно поддерживать. Ну, еще бы! Он там денег гребет, не сосчитать. Что ему стоит нас угостить?

– Врешь, – не поверил Икроногов.

– Иди, – блаженно улыбнулся Штах. – Тебя ждут с нетерпением. Не обмани надежд.

– Ну, дай мне тогда туфли, что ли. Раз ждут. Не обману.

– Да бери любые, вон их сколько. Ты хорошо придумал! Тебя, глядишь, и на бис попросят!

– Попросят – приду на бис, – крякнул Икроногов, втискиваясь в сонечкины туфли. Он чуть прошелся на пробу и, ковыляя, надломил каблук.

– Ерунда, – успокоил его Штах. – Нечего по карманам шарить. Будет знать.

– Ты пока тоже переоденься, пока я хожу, – предложил Икроногов, стоя на пороге. На его плечах покоилась небрежно наброшенная сонечкина шуба.

Штах прищурился на грим.

– Сейчас сообразим, – сказал он уверенно. – Я им выведу такую дракулу, что спать не будут.

…Когда он вновь увидел Икроногова, тот двигался неуверенно, замысловато покачиваясь и ахая. В руках Икроногов держал каблуки. В шубе зияла плешь, выжженная огнем. Она походила на мерзкий след от веселого костра, обезобразившего трогательную полянку.

Штах улыбнулся, Икроногов отпрянул.

– Свят, свят, – пролепетал он. – Ты переборщил. Не стоит, а?

Тот кокетливо укутался в синюю штору и лязгнул зубами:

– Ам!

– Проси из горла, – Икроногов восхищенно покачал головой.

– Только так, – провыл Штах замогильным голосом. – Свежей монашеской крови, из разодранного горла.

Он распростер штору, подобно крылам, и пролетел по прихожей.

– Там, по-моему, «бычья кровь», а не монашеская, – нахмурился Икроногов.

– Сгодится! – Штах запахнул его в штору, обняв. – Жертвенный агнец! То есть телец! Для приблудного сына!

Он захохотал и понесся вниз по лестнице. Этажом ниже остановился, чтобы прикурить. Икроногов уже позабыл о нем и вертел грим, вспоминая подходящих сказочных персонажей.

Ему уже и не хотелось вина. Он увлекся и совершенно извелся, дожидаясь Штаха. Икроногов, когда был юн, мечтал о карьере актера; планы его не сбылись, и теперь задремавшие амбиции проснулись, потянулись и бодрыми голосами объявили, что не все потеряно.

Через полчаса, потеряв терпение, Икроногов раскупорил окно и высунулся на улицу. Возле дверей топтался вампир, тщетно пытавшийся прикурить от спички, которая гасла на свежем ветру.

– Где ты, собака, шляешься? – прокричал Икроногов.

Вампир запрокинул бледное лицо. Он с трудом узнал бранившегося.

– Подымаюсь, – послушно кивнул Штах и пошел в двери. Штора волочилась по ступенькам.

– Ну, как они там? – Икроногов прошелся по прихожей, щелкая пальцами.

Штах присел на край стула и вытер губы.

– Нормально. Ждут тебя. Не подведи.

– Ага! – Икроногов кубарем выкатился.

Вампир остался сидеть, пристально глядя в одну точку. Он окаменел и стал похож на горгулью, хотя себе представлялся врубелевским Демоном, который только что насосался из шеи роденовского Мыслителя.

Ему, когда явился Икроногов, померещилось, будто прошла минута. Но Штах ошибся, время перевалило за обеденное.

При виде Икроногова, наряженного кем-то неописуемым и не упомянутым в мировом фольклоре, Штах ударил себя по коленям и встал.

– Задумался я что-то, – повинился он. – Сейчас измажу рот кетчупом и пойду. Сойдет за кровушку.

– Погоди, – Икроногов придержал его за штору. Та соскользнула и глухо ударилась об пол. – Не ходи. Они закрываются.

– То есть – как это закрываются? – оторопел Штах. – Почему? Который час?

– Не магазин, а дегустация, – объяснил Икроногов. – Они говорят, что уже выполнили план. И что больше приходить не нужно.

Штах молча опустился на маленькую скамеечку, не имевшую предназначения.

– Так не годится, – пробормотал он. – Что выдумали, а?

– Не ходи, – настаивал Икроногов. – Не искушай судьбу. Помнишь рыбака и рыбку? Синее море уже потемнело. Ляг вон, поспи.

– Ну, нет, – Штах встал и оттолкнул руку помощи. – Ты знаешь, что у меня есть? Ты еще не знаешь. Я им покажу, сволочам…

Он придвинул стул, с трудом на него взгромоздился и начал шарить по антресолям. Через пять минут, ликующе взрыкнув, он сбросил старый чемодан.

– Вот оно, – проурчал Штах и расстегнул замки. – От дяди осталось.

Икроногов осторожно приблизился. В чемодане лежал аккуратно сложенный химзащитный костюм с маской, капюшоном и всем, что полагалось. Противогаз был без хобота, встроенный в маску. Штах потянул валявшуюся на полу штору и протер очки.

– Я тебе не советую, – в последний раз предупредил Икроногов.

Штах, не отвечая ничего, полез в костюм.

Икроногов безмолвно следил за его порывистыми, раздраженными движениями. Когда перевоплощение завершилось, ему стало жутко.

– Как знаешь, – содрогнулся Икроногов. – Но помни: я тебя отговаривал.

– Понятно, что отговаривал, – прогудело из-под маски. – Сам-то успел! Ничего, прорвемся…

– Ну, прорывайся, – махнул на него тот. – А я прилягу. Так-то правильнее будет.

Неуклюже топчась, Штах двинулся к выходу. Икроногов с тревогой смотрел ему в резиновую спину.

– У меня плохие предчувствия, – сказал он вдогонку.

Тот недовольно взбрыкнул перчаткой.

Икроногов запер за ним и легким зигзагом проследовал к кушетке. Он лег, сладко улыбнулся и подложил под щеку ладони, сложенные лодочкой. Икроногов слышал, что такая поза помогает восстановить биоэнергетический потенциал.

Внизу громыхнула парадная дверь. Икроногов лежал и смотрел в распогодившееся окно. Потом он закрыл глаза.

Проснувшись, он взглянул на часы. Прошло три часа.

– Эй! – хрипло позвал Икроногов, но никто не отозвался.

Тогда он, ощупывая шершавым языком полость рта, тяжело поднялся и пошел обходить квартиру. Везде был разбросан театральный реквизит, в комнатах стало темнее. Солнце скрылось.

– Эй, – повторил Икроногов, уже негромко и обращаясь больше к себе.

Он выглянул на лестницу, там было пусто. Он свесился из окна: снова падал снег.

Снежинки кружились.

Двор лежал перед ним, безлюдный и мрачный.

Икроногов оделся в свое и, не запирая дверей, ибо ключи унес с собой Штах, спустился вниз. Он дошел до угла, осмотрелся. Штаха не было. Вдалеке пролетали счастливые автомобили.

Он вернулся обратно, сел у окна и стал ждать. В душе росло и ширилось что-то черное, зыбкое. Этого черного все прибывало, и уровень повышался. Тикали часы.

Снег пошел гуще.

Где-то лаяли псы, соревнуясь с воронами.

Поднялся ветер. Икроногов сидел и смотрел, как седобородая метелица заметает следы: многие – мелкие, детские; женские и мужские, смазанные и вдавленные, свои и чужие.

© апрель 2001