Текст книги "Моя (не) родная"

Глава 19

Агния

Подобрав ноги, я поправила платье. На плечи лёг пиджак. Чем ниже опускалось солнце, тем воздух становился холоднее, но я не чувствовала этого, пока не оказалась укрытой теплом Данила и ненавязчивым запахом его одеколона. Посмотрела на солнце. Вид с обрыва открывался невероятный, и невероятными были чувства, которые я испытывала. Столько всего, что невозможно отделить одно от другого.

Посмотрела на Данила. Он стоял на самом краю, расставив ноги на ширину плеч и, щурясь, вглядывался вдаль. От него исходило ощущение всевластия, словно он был хозяином этого обрыва, реки и всего, что раскинулось внизу. Хозяином своих желаний, поступков и самой жизни.

– Дань, – позвала, не поднимаясь.

Он повернулся вполоборота.

Две верхние пуговицы его рубашки были расстёгнуты, волосы слегка растрёпаны. А в глазах полыхало пламя, в котором мы горели несколько минут назад.

Подойдя, он подал мне руку. Я немного поколебалась, но всё же вложила в неё свою, и он помог мне встать.

– До тебя я никому не показывал это место.

Молча, я встала там, где до этого стоял он. Сердце замирало, от осознания собственной невесомости перед жизнью, перед её течением, перехватывало дыхание. Данил встал у меня за спиной.

– Почему между нами всё так? – спросила тихо. – Мы могли быть просто братом и сестрой…

– Не могли бы, – его ладони легли на мою талию.

– Не могли бы, – согласилась я.

Он потянул меня назад, и я, сделав крохотный шаг, упёрлась в него спиной.

– Тогда почему у нас всё так сложно, Дань? Почему ты не прилетел за мной? Почему не остановил, когда я садилась в самолёт. Я ведь ждала. Знаешь, как в какой-нибудь красивой мелодраме ждала, что ты успеешь в последнюю минуту.

Почувствовала его усмешку мне в волосы. Руки его оказались у меня на животе.

– Семь лет я ненавидел тебя, Рысь. И семь лет думал о тебе. Это раздражало, но не думать я не мог.

– Тогда почему не попытался поговорить? – развернулась лицом. – Почему не нашёл меня? Почему, Данил? Думал обо мне, а решил на Наташе жениться… – тяжело вздохнула, хотела отойти, но не сделала и шага. Посмотрела в его лицо, поймала тяжёлый, наполненный решимостью взгляд.

– Я хотел.

– Приехать?

– Нет. Остановить. Но не успел. А потом решил, что так правильно.

Я подумала, что он это специально. Ложь, призванная потешить моё женское самолюбие. Но ложью это не было. В горле встал горький ком.

– Я ждала, – повторила шёпотом. – Рисовала в воображении, как ты приедешь на своём внедорожнике. И… – замолчала под его ставшим совсем гнетущим взглядом. Прерывисто вдохнула. – Почему она, Дань? Почему Наташа?

Он посмотрел на солнце. Я тоже повернулась.

– Так вышло. Она оказалась рядом. А потом это вошло в привычку. У меня не было стимула что-то менять.

– А сейчас?

– А сейчас он есть. – Провёл по моей спине. Взгляды наши снова встретились. – Ты – мой стимул, Агния. Я слишком увяз в правильных поступках. Надел шкуру хорошего парня и долго не хотел признавать, что она на мне трещит по швам. Помнишь, как мы с тобой ездили на объект?

– Конечно, – ответила негромко, не улавливая, куда он клонит.

Уголок его губ дрогнул.

– Вот тогда-то шкура и лопнула. Ты смотрела на чёртов седан, а я думал, какого хрена?! Какого хрена ты за минуту вытащила то, что я заталкивал месяцами?!

– Что? – почти беззвучно, глядя ему в глаза.

– Да всё. – Он погладил меня до самой шеи. Тронул волосы и, улыбнувшись кончиками губ, вытащил палочку. Швырнул под ноги. – Ты дала дёру в Америку, я вернулся в семью. Занял место в компании… Всё, вроде, как надо. Правильно, провались оно пропадом. Наверное, мне всегда подсознательно хотелось, чтобы отец мной гордился. И тут у меня появилась возможность этого добиться. Знакомо?

– Знакомо, – вздохнула я. – Я улетела искать себя, ты занял моё место. Я получила свободу, ты – семью.

– Да, Рысь, – он поймал мою ладонь. – Только это так не работает.

Развернув спиной, он поставил меня на край. Обнял. Мы молчали, пока от солнца не осталось лишь бледных, оттеняющих темноту неба алых бликов. Постепенно сгущающиеся сумерки стали совсем тёмными, а воздух влажным и холодным. Но мне было тепло.

– Отец всегда гордился тобой, – первая нарушила я молчание. – Просто ему было трудно это признать. У него сложный характер.

– Он властный сукин сын, – просто сказал Данил то, что я пыталась облечь в красивую форму.

– Ты тоже. Вы совершенно одинаковые.

Услышала его шумный вдох. Последние красные лучи окрашивали полоску горизонта. Если бы меня спросили, видела ли я когда-нибудь что-то прекраснее этого, я бы ответила да. Но если бы мне сказали, что через минуту я навсегда потеряю способность видеть, я бы провела эту минуту, стоя на обрыве и глядя на подсвеченное пурпуром небо.

– Прости, Агния.

Я резко крутанулась в его руках. Различила его глаза, лицо – чуть зловещее от игры теней.

– И за прошлое, и за настоящее прости. Я вёл себя по-скотски.

– Хорошо, что ты это понимаешь.

Линия его рта изогнулась. Взяв за руку, он отвёл меня к байку. Снова повернул к себе.

– Ты же понимаешь, что не должен бросать ребёнка?

Данил промолчал. Хотел поцеловать меня, но я не дала.

– Дань, – остановила, когда он попытался снова. – Я знаю, что это такое отвечать на вопрос, почему у всех есть папа, а у нас нет. И как это больно, тоже знаю. Ребёнок не виноват в том, что происходит в отношениях родителей. Даже если ты не женишься на Наташе, это не меняет того, что ты ему отец.

– Не меняет, – согласился он. – Я и не открещиваюсь.

Отвечать я не стала. Слишком противоречивыми были чувства. Как бы там ни было, меня пожирало эгоистичное желание, чтобы Данил был только моим. Чтобы отцом он был только Мирону и, если сложится, нашим будущим детям. Но я напомнила себе, что он не вещь, чтобы кому-то принадлежать. Главное, чтобы любил он только нас и так, как смотрит сейчас, смотрел на меня одну.

– Я дам этому ребёнку, что смогу. Но жениться на женщине, которую не люблю… – Обхватил мою голову. – Нет, Агния.

– А есть женщина, которую ты любишь?

– Есть, – сказал жёстко.

– И кто она?

– Ты, – прижав к мотоциклу, он повторил: – Ты, Рысь.

Не успели слова раствориться в ночи, его губы оказались на моих. И я, больше не думая, обняла его за шею. Ответила на поцелуй, перебирая завитки на затылке. Обняла второй рукой и прильнула. Травинки щекотали ноги, прохладный металл касался меня сквозь невесомое платье, из леса доносилось уханье совы, и мне казалось, что всё это почти безумие. Но жизнь сама по себе безумие. И это безумие я хотела разделить только с одним мужчиной – с Ягуаром, с отцом своего сына, с тем, кому принадлежало моё сердце.

***

Когда мы вернулись, дом был погружен в умиротворённую тишину. О том, что несколько часов назад отец принимал гостей, напоминала только оброненная кем-то около гаража лента.

Данил помог мне слезть с байка и, как только ноги коснулись пола, прижал к себе.

– Тихо, – остановила его, зная, что, если не сделаю этого, будет поздно.

Разговор на обрыве был для нас сродни падению Берлинской стены. Разумное рухнуло, остались лишь чувства. Перед тем, как вернуться, мы заехали в бистро. Моё роскошное вечернее платье от знаменитого итальянского модельера и костюм Данила смотрелись нелепо среди потёртых расшатанных столиков, но заспанной официантке не было дела до того, перед кем ставить поднос. Я прижималась к Дане и в полутьме пропахшего маслом и дешёвым кофе зала, чувствовала себя свободной в желаниях, в праве любить.

– Пойдём, – вывернувшись, подняла туфлю. Осмотрелась, ища вторую, но не смогла найти.

Данил отошёл к дальнему углу. Нагнулся, а когда распрямился, туфля висела на его пальце. Стало ясно, что сам он не подойдёт. Но как только это сделала я и попробовала забрать своё, Данил убрал руку. Обхватил меня за талию.

– Отдай, – протянула руку. – Дань.

– А что мне за это будет?

Я быстро поцеловала его и, изловчившись, выхватила-таки туфлю. Он хмыкнул. Отпустил меня, и мы прошли в дом. В кухне беспорядка было больше. Не задерживаясь, мы прошли в зал и остановились возле камина. Я хотела обуться, но подумала, что в спящем доме стук каблуков выдаст нас. Выпустила туфли, и они упали возле решётки.

– Хочешь шампанского?

– Хочу, – отозвалась я.

Отойдя к столу, Данил вернулся с бутылкой. Снял с горлышка фольгу и размотал проволоку. Вылетевшая с хлопком пробка ударилась в раму отцовской картины, и та покачнулась. Данил озорно усмехнулся, а я покачала головой.

– Можешь сходить за бокалами, если хочешь, – он подал мне открытую бутылку.

Я качнула головой и сделала глоток прямо из горлышка. Сладость шампанского моментально растворилась в терпком, с привкусом дыма поцелуе.

– М-м-м, – прикрыла глаза, потёрлась о Данину щетину и прикусила его подбородок.

Пиджак соскользнул с плеч и упал поверх туфель. Крохотный шаг, и я оказалась вплотную к Дане. С губ слетел новый стон.

– Ты опять меня хочешь, – заключила с тихим смешком.

Пах его был таким твёрдым, что меня в момент охватило огнём.

Данил отстранил меня на сантиметры. Посмотрел в глаза.

– Я не переставал тебя хотеть.

Он обрисовал вырез у меня на спине. Я затаила дыхание. Посмотрела на дверь, снова на него.

– Кто-то может… – он забрал у меня бутылку. Сделал несколько глотков и поставил на камин. Обхватил голову и без предупреждения впился в мой рот.

– Даня, – шепнула сквозь поцелуй. – Родители…

Ему было плевать. Его язык проник так глубоко, что я забыла обо всём на свете. Меня будто швырнули в пламя, выбраться из которого я не могла. Губами он спустился до моего плеча, оставил дорожку влажных поцелуев на шее. Я было попробовала возразить. Удар по ноге, и я со вскриком полетела вниз. Упала на спину, едва успев ухватиться за руку Данила. Он прижал меня собой, навис сверху.

– Ты подставил мне подножку, – возмутилась и застонала от его касания к груди.

– Именно, – быстро поцеловал в скулу. Прихватил зубами кожу и лизнул. – Мне понравилось укладывать тебя на лопатки.

Возмущение потонуло в поцелуе. Подол платья задрался под натиском Даниных рук. С трусиками он справился уже без моей помощи.

– Завтра же ко мне переедешь, – безапелляционно заявил он, целуя мою грудь. Его губы сменял язык.

– Обойдёшься, – схватила его за волосы, выгнулась.

– Ни хрена не обойдусь, – рванул платье ещё ниже и, шумно дыша, посмотрел в лицо.

Я замерла. Погладила его по линии роста волос, коснулась тёмных колючих скул. Он поймал мою руку, поцеловал каждый палец, ладонь, укусами-поцелуями добрался до запястья и втянул носом у местечка, куда, собираясь, я капнула духами. Прошёлся языком.

Я отдёрнула руку. Услышала, как расстегнулась молния. Почувствовала движение его бёдер. Он вошёл медленно, глядя мне в глаза. Если бы я и захотела закрыть веки, не смогла бы.

– Завтра ты переедешь ко мне, – повторил с рычанием. Остановился и, склонившись, жёстко поцеловал. Укусил до боли, протаранил язык своим и снова прикусил.

– Обойдёшься, – отвела ногу в сторону, вторую закинула ему на бёдра и подалась навстречу.

Он выругался, зарычал, подался назад и опять до упора в меня.

Прядь волос упала ему на лоб, я изогнулась. Кое-как расстегнула несколько пуговиц его рубашки. Коснулась завитков на груди. Он двигался ритмично и быстро, с каждым движением заполняя пустоты в моей душе, отогревая замёрзшее в одиночестве сердце. Держал взглядом, скалился и тяжело, шумно дышал.

Губами по виску, по щеке. Обхватил меня за шею.

– Завтра, – в меня, – ты, – снова, – переедешь, – до сладко-острой боли, – ко мне.

– Хрен тебе, – я сильнее сжала волосы на затылке. Приподнялась и поцеловала его сама. Он зарычал, и я губами поймала его рык. Он попытался перевернуться, как и на поляне, но я запротестовала. Мы оказались лежащими на боку. Взгляд глаза в глаза, навстречу друг другу.

– Агния…

– Данил…

Мы одновременно застонали. Он прижался губами к моему рту, я вдохнула собственное имя. По его мощному телу прошла дрожь, я задрожала сама.

– Люблю, – прошептала ему в шею. – Люблю тебя. Так давно…

Он прижал к себе мою голову. Порывисто поцеловал в волосы и уже спокойнее в висок. Слитые в клубок из пламени, скомканной одежды и влажных тел, мы лежали на ковре перед камином и шумно дышали.

Я наконец закрыла глаза. Расстегнула последнюю пуговицу на его рубашке и провела ладонью по животу, по боку, по мускулистой спине. Услышала его тяжёлый выдох и тронула губами плечо.

– Ты хуже отца, Дань. Но я всё равно тебя люблю. И буду любить.

– Люби, Агния, – хрипло ответил он. – Может быть, это сделает меня лучше. Хотя бы для тебя.

Взяв плед и шампанское, мы вышли в сад. Устроившись на маминых качелях, я прижималась к Дане и смотрела на светлеющее небо.

– Я знаю место, где открывается потрясающий вид на рассвете. Правда оно далеко.

– В твоей Америке.

– Угу, – потёрлась о него носом. – Только она не моя.

– Не суть. Найдём что-нибудь поближе. Я тоже знаю несколько отличных мест.

– Например?

– Например плато Канжол.

– Где это? В Мексике?

– Нет, в Кабардино-Балкарии. В горах. Я был там лет десять назад. Мы обязательно съездим туда вместе. Ты должна это увидеть.

Я тихонько засмеялась. Взяла шампанское, но бутылка оказалась пустой. Да и ладно. На землю возле нас слетела птичка и, кокетливо склонив голову на бок, чирикнула. Данил погладил меня по руке. Накрыл кисть своей и оттолкнулся, раскачивая качели. Птица испуганно вспорхнула и скрылась из вида.

– Ты мне ещё маковое поле обещал…

Зазвонивший телефон не дал Данилу ответить. Нахмурившись, он вытащил его. Помрачнел ещё больше. Мельком я увидела на дисплее фотографию. Наташа. И что ей понадобилось в такую рань?!

– Извини, детка, – Даня сжал мою руку и встал. – Да, – услышала я. – Наташ, в чём дело, мы же… Мать твою!

Он рыкнул, отошёл дальше. Я следила за ним взглядом, но уловить сути разговора не могла, хоть и слышала почти всё, что говорил Данил. С каждым словом он становился всё злее. Я спустила ноги с качелей.

– Чёрт подери, – процедил Даня, убрав телефон и пошёл обратно.

– Что случилось? – встала навстречу.

– Мне нужно съездить к ней, – сказал зло.

– Зачем?

– Она угрожает, что сделает аборт. – Он опять чертыхнулся. – Если я не приеду, чтоб её.

Меня охватило нехорошее предчувствие. Внутри вдруг стало холодно, как будто задуло множество ледяных ветров.

– У неё истерика. Хрен знает, что на неё нашло. Съезжу к ней и обратно.

– Нет, Дань, – вцепилась в его руку прежде, чем успела понять, что делаю. Данил непонимающе посмотрел на меня. – Пожалуйста, не надо. Останься.

– Я должен съездить к ней, – отцепил мою руку.

– Не должен. Она же просто шантажирует тебя.

– Скорее всего, – согласился он. – Всё в порядке, Агния.

Я замотала головой. Пять минут назад было в порядке, а сейчас меня затапливало непонятно откуда взявшимся отчаянием. Словно только что выстроенный мирок не выдержал натиска нового дня и начал рассыпаться.

– Я вернусь, – Данил сжал мою кисть. – Что бы там ни было, я вернусь к тебе, Рысь, – уголок его губ искривился. Рука оказалась у меня на шее. – Я всегда буду возвращаться к тебе, – быстрый поцелуй. – Запомни.

Поправив плед на моей груди, он быстро пошёл к гаражу. Я поплелась следом, но Данил остановил, показал на дом. Я послушалась. Почему, не знала сама. Но в двери так и не вошла. Стояла и смотрела на выезд. Пару минут, и воздух наполнило рычание мотора. Благо, шампанского Даня выпил всего-ничего. Чёрный шлем, чёрный Харлей… Сжала пальцы сильнее. Выведя мотоцикл из гаража, Данил повернулся ко мне. Поднял руку и приложил к сердцу. Я повторила и стояла так до тех пор, пока рёв мотора не стих. Наступила тишина, а я продолжала стоять. На ветку ближайшей ко мне яблони опустился ворон. И, не успела я подумать, что крик одинокого ворона – плохая примета, тот огласил им сад. Я похолодела.

– Пошёл, – махнула на птицу. Ворон покосился на меня, но не улетел. – Пошёл! – сняла плед и махнула снова. – Пошёл, сказала! Убирайся!

Наконец он с шумом поднялся в воздух. Дверь за спиной открылась, из дома вышла мама.

– Агния, – встревоженно посмотрела на меня. – Это ты кричала? Что случилось?

– Т-там, – посмотрела на яблоню. – Там был ворон. И…

Мама нахмурилась. Я поглубже вдохнула.

– Пойдём в дом, мам, – попросила я. – Просто прогнала его. Не люблю я ворон.

***

Первым делом мама поставила греться чайник. Как по мне, кофе был бы лучше, но чай она всегда заваривала настолько душистый, что отказываться было бы грехом. Пока грелась вода, мама собрала посуду и поставила в посудомоечную машину. Вытерла стол и расстелила вышитые ею же салфетки. Всё это она делала легко, хотя я была уверена, что гости разъехались поздно.

– Оставь ты всё, мам, – забрала у неё тряпку. – Давай я уберу. Вы же с папой наверняка под утро легли.

– А ты вообще не ложилась.

Я смутилась. Мама посмотрела пристально, но без осуждения. Конечно же, она всё поняла. Да и к чему было скрывать?

– Где Данил?

– По делам поехал, – отвернулась, сделав вид, что вытираю столешницу. Сама же просто боялась, что мама заметит мою тревогу. Мысленно повторила себе, что это просто разговор. Не помогло. Сердце беспокойно ныло. Мама коснулась моего плеча. Лёгкое, успокаивающее прикосновение.

– Оставь, Агния. Давай выпьем чай и пойдём спать.

– Не выйдет. Скоро Мирон встанет.

Я вернулась к столу. Дождалась, пока мама зальёт кипятком травы.

– Он отменил свадьбу с Наташей, – призналась я.

Мама не удивилась. Как занималась тем, что перекладывала в пиалу из банки смородиновое варенье, так и продолжила этим заниматься.

– Эта свадьба с самого начала была плохой идеей, – между делом отозвалась она. – Я рада, что они с Натальей вовремя остановились. Для женщины нет ничего хуже, чем прожить жизнь с нелюбимым мужчиной. А Данил её не любит.

Я промолчала. В курсе мама Наташиной беременности или нет – не важно. Заметила заглядывающего в окно голубя.

– Прогони его, – попросила стоявшую ближе маму.

Она глянула на меня. Я показала на окно.

– Прогони его, пожалуйста.

– Да что с тобой?

– Мам…

Просьбу мою мама выполнила. Но беспокойство из её глаз никуда не делось. Я зажала ладони между коленок. Не говорить же ей, что крик одинокого ворона и голубь в разных фольклорных преданиях служили предвестниками беды. Глупо, конечно.

– Не люблю голубей. И ворон.

– Раньше не замечала этого за тобой.

Я пожала плечами. Мама подвинула ко мне пиалу с вареньем и дала ложечку. У меня появился повод отвести взгляд.

Чай мы пили в тишине. Только время от времени нарушали её несколькими словами. Мама зевнула, прикрыв рот ладонью, и я всё-таки отправила её к отцу. Сама же вернулась в гостиную и, устроившись на диване, положила рядом телефон. Взгляд упал на туфли возле решётки.

– Первая любовь – любовь последняя… – шепнула я и улыбнулась, задумчиво вспоминая, как увидела Данила впервые. Как же давно это было…

Вытянулась на диване, положив голову на подлокотник. Закрыла глаза. До момента, как проснётся Мирон, у меня было ещё часа полтора. И то хорошо. Но только я стала проваливаться в сон, телефон зазвонил.

– Да, – взяла, ещё не отогнав сонливость. Даже на номер не посмотрела.

– Вы Агния?

– Да, – плохо соображая, что к чему, ответила я. Но сердце уже резануло.

– А вы…

– Ваш номер единственный в списке экстренных вызовов.

– Экстренных вызовов кого? – вот тут я проснулась окончательно. Сразу же подумала про Мирона, вскочила и было бросилась к лестнице, но опомнилась. – Кого?! – повторила с нотками прорвавшейся истерики.

– Данила Каширина. Его доставили к нам в больницу. Сейчас он в операционной.

Больше я ничего не слышала. Что телефон выпал, поняла только, когда он ударился об пол рядом. Попыталась схватиться за что-нибудь, но не смогла. Колени вдруг ослабли, голова поплыла, дыхание остановилось.

Авария, операционная… А перед глазами чёрный ворон, в ушах – его громкий короткий вскрик. И темнота. Темнота, в которую проваливалась я сама.

Глава 20

Агния

Если бы не Мирон, я бы рассыпалась на части. Что происходило дальше, осталось в памяти отрывками. Только сын не давал мне впасть в отчаяние, только благодаря ему я находила в себе силы держаться. Пока мы ехали в больницу, прижимала его к себе, ища в нём опору. Мама сидела рядом, отец вёл машину.

Только мы оказались в больнице, я бросилась к окошку регистратуры.

– Данил Каширин, – обратилась к грузной женщине. – Мне звонили.

Она глянула на меня из-под нависающих век и на удивление быстро принялась просматривать бумаги.

– Мне сказали, что он в операционной. Пожалуйста…

Что значило это «пожалуйста», я и сама не знала. Было ли это просьбой поторопиться или мольбой. Наверное, всем сразу. Женщина послюнявила пальцы и перевернула листок.

– Пятый этаж, – наконец сказала она. – Поступил в тяжёлом состоянии. По тем данным, которые у меня есть, операция ещё не закончена. Но вы можете…

– Спасибо, – дальше слушать у меня не хватило выдержки.

Я осмотрелась в поисках лифта, но не увидела ни указателей, ни створок. Мама стояла в нескольких метрах, поглаживая по голове Мирона и что-то говорила отцу.

– Девушка, – окликнула меня работница регистратуры. Я уже успела забыть о ней. – Лифт за углом направо. По коридору до конца. Как только операция закончится, врач поговорит с вами.

– Спасибо, – шепнула я. Быстро подошла к родителям и пересказала всё услышанное.

Мирон хмурился. В машине он несколько раз спрашивал, что случилось, почему я так переживаю и куда мы едем. Но всё, что я могла – повторять, что всё хорошо. Всё хорошо. Всё обязательно будет хорошо. Должно быть.

Вчетвером мы поднялись на нужный этаж. Мама остановила медсестру, выяснила, где операционная. Сама я почти ничего не соображала. От рациональности осталось только понимание – нужно ждать.

– Он крепкий парень, девочка, – положил отец мне ладонь на плечо.

– Пап… – плаксиво выдавила я. Сорвалась, всхлипнула.

Это я должна была поддерживать его, а не он меня. Отец потрепал меня, ещё раз хлопнул. Взглядом показал на скамейку. Я уселась. Он же, взяв Мирона, пошёл в другой конец коридора. Мы с мамой проводили их взглядом.

– Он к Наташе поехал, – сказала я едва слышно. – Она ему позвонила. А он… Он сказал, что вернётся. Что он всегда будет возвращаться. Мам…

– Тихо-тихо, – мама взяла меня за руку. – Если Данил так сказал, значит, так оно и будет.

– Но если состояние тяжёлое…

– Так всегда говорят, Агния. Хорошо, что тяжёлое. Если бы было плохо, сказали бы, что его доставили в критическом состоянии. А так всё хорошо, – мама сжала мои пальцы. – Повтори.

– Всё хорошо, – едва шевеля губами, выдавила я и тут же шмыгнула носом.

Мама ласково погладила меня по руке. Посмотрела на наши пальцы, мне в глаза и приободрительно улыбнулась кончиками губ. Посмотрела в сторону отошедших мужчин. Вздохнула.

– Я его люблю, – голос не слушался, дрожал. – Мам, я его так сильно люблю. Если что-нибудь случится, я не переживу.

– Я знаю, девочка моя. Знаю. Но если любишь, ты не должна о плохом думать. Ты должна верить в него.

– Я верю, – кивнула быстро. – Верю.

Мама опять улыбнулась. Я ещё раз кивнула.

Вернувшись, папа протянул мне бутылку воды. Она оказалась неожиданно холодной. Не открывая, я положила её рядом. Общее настроение передалось Мирону. Он стоял с упакованным в яркую обёртку круассаном в руках, но не делал попытки развернуть его. Я вдруг поняла, что начисто забыла про завтрак. Время словно стало абстрактным в момент, когда я ответила на вызов.

– Давай разверну, – хотела было помочь сыну, но папа не дал.

– Сам развернёт, если захочет. Взрослый парень.

Конечно, взрослый.

– Я пить хочу, – заявил Мирон. Но когда я подала ему бутылку, не взял. – Не хочу воду. Она невкусная и холодная.

– А что ты хочешь? – не стала настаивать.

Обёртка круассана зашуршала у сына в руках. Я опять подумала, что ему надо позавтракать. Я должна была по возможности оградить его от плохого, только как, если отойти от двери было сродни самоубийству?

– Горячий шоколад хочу, – посмотрел на меня из-под тёмных нахмуренных бровей. – Или то, что ты всё время пьёшь. Только чтобы было много сахара.

Вряд ли в больнице было кафе, чтобы исполнить его желание. Разве что аппарат с дешёвым кофе. В свои шесть Мирон, к удивлению, любил сделать пару глотков из моей чашки, когда я завтракала. Но кофе я всегда варила сама, а тут… Только хотела сказать сыну, что с этим придётся подождать, он повернулся в другую сторону.

– Я видел эту тётю, – вдруг сказал он. – Когда мы уезжали от бабушки, она выходила из такси.

Я резко посмотрела в ту же сторону. Надежды, что сын ошибся или я неправильно поняла его, рассыпались в долю секунды. Звук быстрых шагов наполнил холл больницы.

Охваченная бешеной яростью, я поднялась. Мама попыталась остановить меня, но я отдёрнула руку. Пошла навстречу.

– Что ты тут делаешь?

– Где Данил?! – нервно, почти истерично спросила Наташа. – Где он?! Я позвонила ему, а мне сказали…

– Что бы тебе ни сказали, тебе здесь не место.

– А тебе место?! Тебе везде место?! Где Данил?

– В операционной, – всё-таки ответила я.

Наташа приоткрыла губы. Потихоньку заскулила, сжала концы болтающегося у неё на шее шёлкового шарфика с такой силой, что кожа на костяшках пальцев натянулась. Бледная, с неаккуратно лежащими волосами и лихорадочно блестящими глазами, она отступила на полшага и затрясла головой.

– Нет, – прошептала едва слышно и тут же громче: – Нет! Это… Я не хотела, – снова шёпот. – Я…

– Что ты сделала?! – бросилась к ней. – Что ты не хотела, Наташа?!

– Ничего, – она словно пришла в себя. – Ничего не хотела! Только чтобы он со мной был, понимаешь?! Со мной! Почему всегда всё тебе должно доставаться?! Почему, Агния?! Я должна была за него замуж выйти, а ты…

– А я вернулась?! Да, я вернулась! И Данил решил…

– Если бы не ты, он бы ничего не решил. Мы бы поженились, у нас была бы семья! Я его любила всегда, ты это понимаешь? Я…

– Это я его всегда любила! – на глазах выступили слёзы. – Я!!! Любила и люблю, а ты…

Наташа громко всхлипнула. Замотала головой, и её лежащие на плечах волосы задвигались, как ручные чёрные змеи. Шарфик она так и не отпускала.

– Нет!

– Да, Наташа!

Она повернулась, увидела родителей. Подбородок её вдруг затрясся, губы дрогнули. Не обращая на нас внимания, мимо прошла медсестра. Другая вышла из дверей операционной. Вид у неё был уставший, на халате – пятно засохшей крови. Сердце у меня заколотилось до тошноты быстро, перед глазами заплясали точки.

– Как Данил? – я рванула к ней. – Скажите, как он? Как прошла операция?

– Операция ещё не закончилась, – устало ответила медсестра. – Появились некоторые сложности. Как всё закончится, с вами поговорит хирург.

– Какие сложности?! – меня начинало трясти. Вспомнился ворон и его короткий вскрик, сизый голубь, прогуливающийся по подоконнику. Рёв Харлея и слова Дани, которые он сказал перед тем, как уехать. Его поднятая ладонь и моя собственная тревога, нежелание отпускать и предчувствие беды.

– Какие сложности? Что с ним? Скажите! Пожалуйста!

Медсестра шевельнула рукой, и я поняла, что схватила её за рукав. Отпустила и с мольбой, почти беззвучно, повторила:

– Пожалуйста, скажите. Он…

– Кровотечение, – сдалась она.

Я прижала пальцы ко рту, давя готовый сорваться вскрик. – Извините, девушка. Дождитесь конца операции, врач всё вам расскажет. Я не имею права.

– Он же не умрёт?! – рядом оказалась Наташа. – Он не должен умереть! Я не хотела. Я… Это я виновата. Я сказала…

Я резко развернулась к ней. За спиной слышался удаляющийся звук шагов. Наташа пыталась держаться, но рот её искривился. В конце коридора снова кто-то появился. Я не видела ничего – только бывшую подругу и катящиеся по её лицу слёзы.

– Это я виновата, – повторила она. – Я! – закричала вдруг. – Я всем зло приношу! Вначале Владик, теперь Даня…

Владик? Я перестала что-либо понимать. Смотрела на Наташку, не в силах сообразить, что она имеет в виду.

– Владик? – прошлое вернулось снежной бурей. Вечер, мокрый борт бассейна и тело маленького мальчика. Бездыханное, холодное. Попытки привести его в сознание и вой Скорой.

– Что ты сказала Данилу?! При чём тут Владик?!

– При всём! – закричала Наташа, плача. – Это я виновата в том, что он утонул! Я! Тем вечером… Это я, а не ты! Я разрешила ему поиграть у того проклятого бассейна! Я! А сегодня… Я Дане наговорила ерунды! Только я не хотела… Я так боялась сказать про Влада, – крик перешёл в откровенный плач.

По моим щекам тоже катились слёзы. Сердце билось. Боже, я столько лет думала, что брат утонул по моей вине, а она…

– Он же был маленький, – прошипела я. – Как ты могла?!

Наташа зашлась плачем.

– Прости, – надрывисто зарыдала. – Я…

– Хватит! – по холлу прокатился голос мамы. Резко она схватила Наташу за руку. Отпустила. В глазах её стояли слёзы, а голос звенел. – Никто не виноват! – выговорила она твёрдо. – Никто из вас! В смерти Влада виноваты мы с отцом. Вы были детьми. Нам нужно было оставить с ним няню, а не перекладывать на вас свои обязанности, – она почти шипела. Зло и отчаянно, но злость эта не была направлена на Наташу. – Вы не виноваты, – повторила, посмотрев на нас по очереди. Мой сын умер много лет назад. Оставьте его в покое. Его нет. И вашей вины в этом тоже нет.

Наташка отрицательно замотала головой. Несколько раз подряд повторила «простите». Мама взяла её за руку и посмотрела в глаза.

– Ты не виновата, – чётко разделяя слова, сказала она. – Я тебя почти потеряла из-за прошлого, – уже мне. – Данил уехал. Влад умер. Его нет. Но мы есть, и я не хочу снова потерять кого-то из вас.

Подошедший к нам Игорь взял Наташу за плечи. Она дёрнулась, но он удержал. Я вдруг вспомнила, что сама позвонила ему и попросила приехать в больницу. Зачем, сейчас сама не понимала. Мама замолчала. В её влажных глазах была решимость и твёрдость. Отец хранил молчание. В немой сцене слышно было только свистящее дыхание Наташи.

– Пойдём, – Игорь потянул её в сторону.

Наши с ним взгляды встретились. До меня вдруг дошло, что руки его лежат на её плечах не так, как лежали бы руки друга. И тела их соприкасаются тоже не так. То ли у меня окончательно помутился разум, то ли…

– Пойдём, Наташа, – сказал он настойчиво. – Лучше я увезу её, – сказал мне. – Позвоню тебе.

Кажется, я кивнула. На большее меня просто не хватило. Прижалась к стене и закрыла глаза. Из груди вырвался стон. Владик… Попыталась вспомнить его, его смех, но в памяти был только холод. Его холодное мокрое тело, холодные пальчики, холодные мёртвые губы.

– Вы были детьми, – прозвучал мамин голос совсем близко. Я подняла веки и увидела её, стоящую рядом. – Никто не виноват. Несчастья случаются, Агния. Случаются, но нужно жить дальше. Мы с отцом живём. Отпусти и ты уже наконец прошлое. У тебя есть настоящее.