Электронная библиотека » Андрей Караулов » » онлайн чтение - страница 8

Текст книги "Русское солнце"


  • Текст добавлен: 3 октября 2013, 23:34


Автор книги: Андрей Караулов


Жанр: Публицистика: прочее, Публицистика


Возрастные ограничения: +18

сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

Шрифт:
- 100% +

– Какие возражения? – спросил Ельцин.

Дождь вроде как перестал, но Коржаков так и стоял с огромным зонтом – серьезный и злой.

– Ну? – повторил Ельцин.

– Я долго служил на Западной Украине, – тихо начал Шапошников, – и знаю, Борис Николаевич, как там относятся к русским. Если позиции Москвы ослабнут, вокруг русских начнутся такие пляски, что покрикивать… будем часто.

– Ваши предложения?

– Повременить… пока. И – найти другое решение.

– Какое еще… другое?

– Ну… – Шапошников съежился, – иначе как-то все провернуть…

– А как иначе?

– Я не знаю, – развел руками Шапошников.

– И я не знаю! – сказал Ельцин.

– Трудно будет, – продолжил Шапошников, – построить капитализм в одной, отдельно взятой республике, Борис Николаевич. Мы… мы распадаемся, а везде – рубли. Сначала надо, наверное, русскую валюту ввести…

Ветер с такой силой набросился на деревья, что они почти легли на землю.

– Вам не холодно? – поинтересовался Ельцин.

– Ни капли! – вздрогнул Грачев.

– Тогда сидите, – разрешил Ельцин.

– Вы, товарищ маршал, доложите Борису Николаевичу про разговор с Горбачевым, – вежливо попросил Баранников. – В деталях, пожалуйста.

– Не надо… в деталях; Горбачев, понимаешь, уже… прибегал… ко мне, хотел вас, Евгений Иванович, в отставку.

– Сволочь Горбачев, – сказал Баранников.

– Может, костер развести? – предложил Коржаков. – А, Борис Николаевич?..

– Мне не надо, – буркнул Ельцин.

– Кроме того, Борис Николаевич, – упрямо продолжал Шапошников, – если Россия выделяется, так сказать, в самостоятельное государство, нас, русских, ну… всех, кто в России, будет примерно… сто пятьдесят миллионов, – верно? Или – ещё меньше. А американцев… с их штатами… двести пятьдесят миллионов.

– Сколько-сколько? – не поверил Ельцин.

– Двести пятьдесят. По численности их армия станет в два раза больше, чем наша, Борис Николаевич. Чтоб был паритет, придется увеличить призыв, – так? А у нас призывать некого, одни калеки, да и доктрина другая – сокращать Вооруженные силы… раз служить некому…

– Товарищ министр, вы не расслышали, – Грачев встал. – Президент Российской Федерации нашу армию не трогает. Она… армия… как раз и будет тем фундаментом, на котором мы выстроим новый союз.

– Когда он образуется, Паша, конечно, – спокойно возразил Шапошников. – Но пока… я так понял… союз трех. А я не думаю, что Снегур, например, быстро присоединится к… нам.

– А Назарбаев присоединится, – сказал Ельцин. – Вот увидите.

– Конечно присоединится, – согласился Грачев. – Куда он денется?

– Но… – Ельцин помедлил, – все, шта… говорит маршал Шапошников, все это… правильно. Мы же видим, шта в Прибалтике.

– А если Россия посыплется, Борис Николаевич, русские будут заложниками и в Татарии, и в Якутии, и в Калмыкии – везде! – вскочил Грачев. – Нет, товарищи, план Бориса Николаевича – хороший план. Раньше надо было, я так считаю, – раньше!

Грачев посмотрел на Баранникова. Тот кивнул головой. Ельцин вдруг – тоже кивнул.

– Я, конечно, не политик, – воодушевился Грачев, – я даже… не министр… я простой солдат, десантник, но армия, я уверен, сделает все как надо, в лучшем, так сказать, виде… и все как надо поймет!

– Прибалтика – другое государство, – Баранников смахнул с носа капельку дождя, – а мы, славяне, обязательно разберемся между собой…

– Где разберетесь? – не понял Ельцин.

– Ну в смысле дружбы, Борис Николаевич, – уточнил Грачев. – Виктор Павлович в смысле дружбы говорит…

– Колебаться не надо, – продолжал Баранников. – Кремль для Горбачева – это ловушка. Как у Наполеона… А мы с Борисом Николаевичем… с Кутузовым нашим… – до победы!

Ельцин, закутанный в полурваные тряпки, больше напоминал больную старуху, но аналогия прозвучала внушительно.

– А то Горбачев выдавит нас из Кремля, – закончил Баранников.

– Как? – не понял Грачев. – Зачем выдавит?

– А ты у министра поинтересуйся, какие у него планы! И вообще: Ельцин – Президент и Горбачев – Президент. Зачем нам с тобой два Президента?

– На фиг не нужно, – согласился Грачев.

– Ну, Евгений Иванович, – Ельцин повернулся к Шапошникову, – убедили они… как?

– А я «за», Борис Николаевич. Чего меня убеждать?

– Нет, вы спорьте… если хотите.

Шапошников промолчал. Стало ясно, что дискуссия закончилась.

– Операцию, я считаю, назовем «Колесо», – предложил Баранников. – Лучше не придумаешь!..

– Почему «Колесо»? – удивился Ельцин.

– Мы ж на колесе сидим, Борис Николаевич!

Все засмеялись.

– Я выслушал, – сказал Ельцин, – спасибо. Окончательно, значит, я пока не решил. Но решу. Во вторник плановая встреча в Минске. Будет Леонид Макарович, буду я, конечно… и Шушкевич. Пусть определятся, понимаешь. Што-о лучше – в разбивку… или, значит, единый кулак!

Ельцин облокотился на руку Коржакова, но встал довольно легко.

– Хорошо посидели! – сказал Ельцин. – С пользой.

Генералы были совершенно мокрые.

– Товарищ Президент, какие указания? – спросил Баранников.

– Зачем еще… указания?.. – пожал плечами Ельцин. – Указание одно: м-можно… в баню, шоб… по-русски… – как, Евгений Иванович?

– В баню – это здорово, – широко улыбнулся Шапошников. – В баню, это по-нашему, Борис Николаевич!

Ельцин быстро пошел к корпусам.

Гулять вместе с Ельциным было сущим наказанием, – за ним никто не успевал. Кто-то окрестил шаг Ельцина «поступью Петра Великого»: так же, вприпрыжку, бояре носились, наверное, за могучим русским самодержцем, строителем своей державы.

Шапошников и Грачев побежали следом.

– А летчику – хана, – Коржаков ткнул Баранникова в бок. – Ты это понял?

20

В приемной Бурбулиса – страшная, пугающая тишина. Окна хмурились, но холодный, грязно-серый свет все-таки пробивался через большие, давно не чищенные гардины.

– Жора… Жорочка, – слышишь? Люстру зажги. – Ирочка, секретарь Бурбулиса, любовалась своими ногтями. – Ж-жор-ра! Гражданин Недошивин! Помогите девушке как мужчина!

Недошивин встал и включил свет.

– Жорик, правду говорят, что ты еврей?

– Да счас! Я из Рязани.

– Вот и верь после этого людям… – вздохнула Ирочка. – А что, в Рязани нет евреев?

Алешка залюбовался люстрой. Вот он, «сталинский ампир»: люстра была здоровенной, богатой и – очень красивой.

В Кремле все напоминало о Сталине. Сама атмосфера, сам воздух этих бесконечных кабинетов, приемных и коридоров были тоскливы. «Тяжело здесь Ельцину, – подумал Алешка. – Или каждый настоящий коммунист в душе все равно ученик Сталина, а?»

Болтаясь по Кремлю, Алешка чувствовал себя дурак дураком. Ему всегда казалось, что кто-нибудь обязательно выкинет его из приемной. Но когда двери кабинетов открывались и высокое руководство, предлагая Алешке чай или кофе, удобно устраивалось в кресле для интервью, Алешка сразу начинал хамить – от страха.

Высокое руководство мгновенно зажималось, принимая его хамство за настоящую журналистику.

Алешка нервничал: уже час дня, а в два тридцать у него интервью с Руцким. Вице-президент сидел в Белом доме, в Кремль Руцкого не пускали.

Недошивин ерзал на стуле:

– Геннадий Эдуардович сейчас освободится… просто через минуточку. Крайне занят… вот. Хотите чай, кофе…

– Спасибо… – Алешка важничал. – Кофе я не очень…

– Мутное не пьете, – Недошивин заулыбался, – как это правильно, Алексей Андреевич! В театре Сатиры был такой артист – Тусузов. Он жил почти сто лет и никогда, даже летом, не уезжал из Москвы. «Знаете, почему я до сих пор не помер? – спрашивал Тусузов. – Во-первых, я ни разу в жизни не обедал дома. Во-вторых, не пил ничего мутного…»

Недошивин засмеялся.

– А молоко? – поинтересовался Алешка.

– Молоко?.. – Недошивин полез в карман за сигаретами. – Оно вроде не мутное, молоко. Оно белое.

– Белое, да… – Алешка кивнул головой.

– Говорят, молоко после сорока… желудок вообще не усваивает, – заметила Ирочка.

– А сыр? – спросил Алешка.

– Там, где молоко, там и сыр.

– Сколько же болезней на свете… – протянул Недошивин.

– Ой, Жорик, не говори…

На столике с телефонами пискнула, наконец, красная кнопка. Алешка что-то хотел сказать, он любил, когда последнее слово оставалось за ним, но Недошивин вскочил:

– Геннадий Эдуардович приглашает! Вот и дождались, слава богу!

Алешка встал. Недошивин любовно сдунул с его свитера белую нитку, взял Алешку за плечи и легонько подтолкнул его к дверям:

– Ни пуха ни пера, Алексей Андреевич!

«Я чё… на подвиг, что ли, иду?» – удивился Алешка.

Он медленно, словно это мина с часами, повернул ручку и легонько толкнул дверь:

– Это я, Геннадий Эдуардович!

Бурбулис всегда, в любую минуту, был спокоен, как вода в стакане.

– Привет, Алеша. Иди сюда.

«Встреча без галстуков», – догадался Алешка.

– Все-таки у Мэрилин лицо совершеннейшей идиотки, – вздохнул Бурбулис и откинул в сторону «Огонек» с фотографией Мэрилин Монро. – Неужто она была любовницей Кеннеди?

Бурбулис встал, сел на диван и показал Алешке место рядом с собой.

– Из женщин, Алеша, я всегда боялся резвых глупышек… Садись, поговорим. Выпьешь чего-нибудь?

– Я не пью, Геннадий Эдуардович.

– Я тоже… – поморщился Бурбулис. – Знаешь, Алеша, что такое демократия? Это, Алеша, строй, который подгоняет робкого и осаждает прыткого.

«Класс! – подумал Алешка. – Интересно, он сам придумал или подсказал кто?»

– Вот ты, Алеша, умный и способный человек; нашу беседу я по-прежнему считаю своим самым серьезным интервью за прошлый год.

– Я его в книгу включил, Геннадий Эдуардович. Второй том диалогов «Вокруг Кремля».

– Кто издает?

– АПН…

– Будут проблемы… ты скажи. С бумагой, например.

– Спасибо, Геннадий Эдуардович, – тихо сказал Алешка. – Спасибо.

Бурбулис смотрел на Алешку так, будто он – цветок в оранжерее.

– Люди, которые будут жить в двадцать первом веке, Алеша, уже родились. Ты ведь не женат, я знаю? Все время на работе? Значит, отдавая всего себя… Борису Николаевичу и нам, его соратникам… ты сегодня строишь не только свое будущее, но и свою личность, – согласен? И я, Борис Николаевич… мы все, Алеша, очень рациональны в общении с людьми. Сейчас возникла потребность временного союза двух типов культур: книжной и командно-волевой. Ты должен, Алеша, понимать: сегодня Борис Николаевич освобождается от своих собственных предрассудков и помогает освободиться другим – каждому от своих. Если ты с нами, если ты в нашей команде, ты можешь быть совершенно спокоен: двадцать первый век – твой и от тебя, взамен, требуется только доверие. Второе условие: ничему не удивляться, – ничему и никогда. Свобода есть испытание, мучительный выбор. А культура Бориса Николаевича «мучительного выбора» не предусматривает. У Бориса Николаевича – иначе: чем проблема сложнее, многофакторнее, тем больше ему хочется сразу её упростить. Его утомляет излишняя детализированность, но что делать, Алеша, у каждого человека есть свои обидные слабости! Короче, так: от имени Бориса Николаевича я с удовольствием предлагаю тебе работу в Кремле – в пресс-службе Президента. Вот так, Алеш-кин! Не ожидал?

– Конечно нет, Геннадий Эдуардович…

– Маленький ты еще, – улыбнулся Бурбулис, растворяясь в своей собственной улыбке. – Впрочем, молодость, Алеша, это тот недостаток, который быстро проходит.

Алешка заметил, что улыбка у Бурбулиса – почти женская.

– Теперь о твоих функциях. Они, Алексей, у тебя особые, то есть все, о чем мы говорим, это аnter nu, на ушко, так сказать, не для чужих.

«Смотри-ка, – подумал Алешка, – дядька Боднарук был прав. Меня даже не спрашивают, надо мне это или нет…»

– Не скрою… – Бурбулис чуть-чуть подался вперед и наклонил голову, – ты нужен мне, прежде всего мне, понимаешь? Ты будешь выстраивать… именно выстраивать, Алеша… мои отношения с вашим братом – журналистом, причем выстраивать их неторопливо, камушек к камушку. Будешь отбирать умных и преданных нам, нашему делу людей. Будешь публиковать статьи против наших противников, не только коммунистов, они сейчас – живые мертвецы. Куда опасней, Алеша, другие люди, например – Скоков. Еще опаснее Руцкой. Ты будешь знать, что пишут обо мне газеты, запоминать тех, кто пишет негативно, встречаться с этими людьми, если это, конечно, не «Советская Россия» и не «Правда». Ты – человек контактный, вот и будешь… да? превращать моих врагов в моих же друзей. То есть… ты понял, Алешка?.. пора строить образ Бурбулиса! Свяжись с Карауловым из «Независимой газеты», с Леней Млечиным, – работайте, мальчики! Но знай, в твоем лице, Алеша, мне нужен человек родной. Как жена, допустим… Или – как сын. Мы поможем тебе перебраться в Москву, сделаем квартирку, небольшую, но уютную, чтобы ты и я могли бы контактировать неформально, так сказать, сугубо дружески, как родные люди. Мы с тобой, Алеша, быстро найдем общий язык, я так чувствую, я… редко ошибаюсь… – ну что, я не прав?

Услышав про жену, Алешка все понял и теперь – тихо веселился. «Как я ему… – а?» – мелькнула мысль.

– Вы правы! Вы ужасно правы, Геннадий Эдуардович!

– Ну вот и славно! Какая ты умница, Алеша!

– Вы мне очень симпатичны, Геннадий Эдуардович. Как политик.

Бурбулис быстро повернул голову:

– Ну-ка, посмотри мне в глаза! А как человек?

– Тем более как человек, – добавил Алешка – Только не пойму, Геннадий Эдуардович… зачем все-таки меня из «Известий» выгнали?

– Чтобы ты, – Бурбулис мягко улыбнулся, – почувствовал вкус к теневой политике, Алеша. «Известия» от тебя не уйдут.

– Когда приступать?

– Ты уже приступил.

– Понял.

– Отлично! Теперь скажи… – Бурбулис пристально посмотрел на Алешку, – тебя ничто не смущает?

– Я не девочка, Геннадий Эдуардович!

– Как хорошо! Да ты не девочка…. меня это устраивает. Приступай к работе!

– Можно не сразу, Геннадий Эдуардович? – Алешка встал. – Через полчаса у меня интервью с Руцким, в воскресенье Руцкой летит в Тегеран и берет меня с собой.

– Опасная дружба, Алеша. Руцкой – подлая фигура. И временная. Надо дружить с порядочными людьми. Не с юродивыми.

– Да… какая дружба! – Алешка махнул рукой. – Просто я там не был… нигде, а мне обещали интервью с Хекматьяром.

– Кто обещал? – Бурбулис поднял голову.

– Андрей Федоров.

– Из МИДа?

– Кажется, да. Теперь он советник Руцкого.

– Опасная дружба! – Бурбулис сладко посмотрел на Алешку, и вдруг – опять улыбнулся.

– Могу не ехать… – твердо сказал Алешка.

– Ладно, гуляй! Текст Руцкого закинь Недошивину. Как приедешь, пиши заявление. А ещё лучше… – Бурбулис задумчиво барабанил пальцами по собственной коленке, – лучше… пиши-ка его прямо сейчас. Там, в приемной…

Бурбулис встал, прошелся по кабинету и вдруг быстро подошел к Алешке:

– Учти, Алексей, я – человек преданный. Я – человек с тайной… и ты тоже… человек с тайной. И тайна сия… сам понимаешь… велика есть, а в своих высших проявлениях любовь, Алексей, всегда затрагивает те же струны души, что и смерть. Понимаешь меня?

– А как же, Геннадий Эдуардович… – Алешка кивнул головой. – Как же не понять…

– Теперь иди.

– До свидания, Геннадий Эдуардович!

– Привет.

Алешку душил смех.

Случайно или не случайно, но Недошивин был в приемной.

– Ну как, Алексей Андреевич?

– Нормально… Жора. Можно листик?

«Государственному секретарю Российской Федерации, господину Бурбулису Г.Э.

Прошу согласия на мою работу в пресс-службе Президента РСФСР…»

Недошивин аккуратно заглянул через плечо.

– Поздравляю, Алексей Андреевич!

– Рано пока, – возразил Алешка и вдруг громко, отчаянно захохотал.

– Что случилось? – подлетел Недошивин. – Может, водички?

Он привык к тому, что люди от Бурбулиса выходили в разном настроении.

– Ничего, ничего!.. – Алешка весело взглянул на Недошивина. – Это я от радости, так сказать…

21

Конечно, Егор Тимурович Гайдар смущался того обстоятельства, что в Белом доме он оказался совершенно случайно, что у него нет опыта – вообще никакого, ибо прежде он руководил всего лишь малюсеньким институтом с коллективом в сто человек, а ещё раньше, всего год назад, он, Егор Гайдар, был просто журналистом, работал в «Коммунисте», потом в «Правде»… – но он смущался недолго.

В этой семье ценилась решительность – всегда. Жизнь военного журналиста Тимура Гайдара, его отца, это не жизнь, а сплошные марш-броски: Куба, Москва, Югославия, снова Москва и снова Югославия – остановки по всему миру.

Гайдар был воспитан строго. Ему с детства приказали не плакать. Марш-бросок как высший смысл жизни, как шанс быть там, где творится история, как знак судьбы. Лучшие годы Аркадия Гайдара-Голикова – Гражданская война. Лучшие годы Тимура Гайдара – события на Плайя-Хирон, бородатый Фидель и вечно косматый Че Гевара, Карибский кризис. Лучшие годы Егора Гайдара – Белый дом, события 91-го года.

Марш-бросок: можно – с шашкой в руках, можно – с лейкой и блокнотом (а то и с пулеметом), можно – просто с поднятыми кулаками, – неважно. Три поколения, цель все та же: «мы наш, мы новый мир построим, кто был ничем, тот станет всем!»

В «Интернационале» так и указано: кто был ничем.

Если Чубайс сразу, с первых же дней строил страну, Россию, только для себя и своих друзей, то Гайдар и в самом деле верил, что он спасает экономику от обвала.

Перестройка Горбачева закончилась разрухой, рынок, построенный Гайдаром, пустил Россию по миру.

В нашей стране все мгновенно переходит в свою противоположность.

По Гайдару, экономика Советского Союза сводилась только к командно-распорядительной системе, – только! Ничего другого Гайдар в советской экономике не видел. Ему было некогда ездить по стране; в Сибири, например, он вообще ни разу в жизни не был. И не только в Сибири: Гайдар не был на Алтае, на Дальнем Востоке, на Камчатке, в Карелии, на Севере, а в Краснодарском крае он посещал только город Сочи. Да, Гайдар очень хотел, чтобы в экономике страны было бы больше здравого смысла, но он искал его не в самой России, где, как выяснилось, все ни к черту не годится (непонятно только, каким образом СССР заставлял прислушиваться к себе весь мир, не в одних же танках и пушках здесь было дело), и уж тем более Гайдар не искал его, этот здравый смысл, в людях, которые худо-бедно, но все-таки построили в России все эти заводы и фабрики, – нет: встречаться с людьми у Гайдара не было ни времени, ни желания. Он вообще ни с кем не советовался. Точнее, он советовался только со своими тетрадками, где были конспекты книг Бернштейна, Эрхарда, Гароди и Шика. Как все избалованные домашние дети, Гайдар сторонился тех людей, от кого пахло потом, кто все эти годы мотался по стройкам России на «газиках», кто привык курить «Беломор» и крыть матом бездельников. И хотя Эрхард в «Благосостоянии для всех» предупреждал, что в мире нет и не может быть универсальных экономических законов, ибо экономика, а значит и рынок, в каждой стране прежде всего зависят от самой страны; от её земель, географии, от её природных богатств и климатических условий, а самое главное – от её людей, ибо люди, их привычка к труду везде разные… – увы, Гайдар выводил именно некие «законы» и с размаха, как грязью в окно, вываливал их на Россию.

Самое главное: метод шоковой терапии, который выбрал Гайдар, может быть использован для лечения рынка, но сам рынок нельзя выстроить «на шоке». Рождение рынка это как рождение ребенка, шок, если его применять конечно, ребенка либо убьет, либо сделает его уродом. Так и получилось в России – уродливый рынок. Ведь никто так и не объяснил – почему только? – что продукты при Гайдаре появились в магазинах не потому, что их вдруг, буквально за две-три недели стало больше (откуда бы им появиться за две-три недели?), а просто потому, что денег у людей стало меньше, что Гайдар построил рынок без денег, что если прежде (всегда!) товары уходили из магазинов с черного хода, то теперь черным ходом для людей стал сам вход в магазин – вот и все!

А когда Гайдар увидел (как не увидеть?), что единственное достижение его реформ – это рынок без денег (то есть нечто несусветное с точки зрения экономики), он так же лихорадочно, спасая прежде всего самого себя разумеется, начал создавать «людей с деньгами», то есть объявил приватизацию.

Весь мир опять разинул рты.

Канадский клуб «Ванкувер кэнакс» купил хоккеиста Павла Буре за 25 миллионов долларов, да и то временно – на пять лет. А Новороссийский морской порт со всеми его терминалами Гайдар приватизировал за 22,5 миллиона долларов, то есть за 0,89 клюшки Буре. А вот другие расценки:

– завод «Красное Сормово» в Нижнем – 21 миллион долларов, или 0,84 клюшки,

– кондитерская фабрика «Красный Октябрь» – 21,055 миллиона долларов, или 0,85 клюшки,

– Северное морское пароходство – 3 миллиона долларов, или 0,12 клюшки,

– Горьковский автомобильный завод (100 тысяч рабочих) – 25 миллионов долларов, или одна клюшка Буре – и т.д. и т.д.

Да, осенью 91-го в России были пустые магазины, но не было голода, работали рынки, у людей ещё оставались какие-то деньги, пусть не много, но они были, а после «обыкновенного чуда» Гайдара в магазинах появилось абсолютно все и – начался голод, то есть пришла смерть.

В 92-м, впервые после Великой Отечественной, население только в Российской Федерации сократилось на семьсот тысяч человек. В следующем году наша страна потеряет уже миллион людей. С 93-го население России будет каждый год уменьшаться в среднем на миллион человек, а 98-й, после обвала в августе, станет самым ужасным – миллион двести семьдесят тысяч человек.

Сегодня плотность населения в России меньше, чем в пустыне Сахара. Она ведь пустынная, наша огромная страна, самая богатая на белом свете. Гайдар верил: колхозы и совхозы вот-вот перестанут – по всей России – сдавать зерно. Бартер заменит денежный оборот. Впереди – полный разрыв экономических связей, гиперинфляция, паралич транспорта и системы теплоснабжения, очереди за талонами на продукты и (Гайдар в этом не сомневался) печками-буржуйками.

Он был как в лихорадке. Он верил, что ужас – неотвратим.

Это был именно марш-бросок: сейчас – или никогда! Гайдар ещё не знал, какая это страшная вещь – самоуверенность власти.

Получив пост вице-премьера, Гайдар на минуту заскочил в Белый дом, в свой новый кабинет, засунул Указ Ельцина «О Е.Т. Гайдаре» в карман и вместе с Андреем Нечаевым, своим приятелем, с этого дня – заместителем министра экономики и финансов, понесся в Госплан, прихватив с собой (зачем только?) постового милиционера из Белого дома.

Гайдар тут же – чем не матрос Железняк, да? – объявил насмерть перепуганным чиновникам, что с этой минуты (хотя Горбачев и не давал ему таких полномочий) Госплан переходит под юрисдикцию России, что у Госплана теперь новый начальник – Андрей Нечаев, поэтому нужно немедленно освободить кабинет председателя, и приказал всем (именно так: всему Госплану) немедленно начать работу над программой по сокращению производства вооружений.

Почему? Почему вооружений? А потому, что гуманитарная интеллигенция больше всего ненавидела военно-промышленный комплекс.

Надо же с чего-то начинать! В этот же день сразу после обеда Гайдар встречается с тишайшим Леонидом Алексеевичем Алексеевым, председателем Гознака: приказ срочно печатать денежные купюры в 200 и 500 рублей. И – новые встречи, новые приказы, сплошные отставки, полная смена правительства…

«Пусть сильнее грянет буря!..»

Комплекс буревестника. Это – от деда. Семейная традиция? «Тимур и его команда» – те, кто побеждает на улице, побеждают везде…

Пустые продовольственные магазины, которые вдруг стали ломиться от колбасы, сыра, ветчины и даже мяса, сбили с толку русскую интеллигенцию.

Многие действительно образованные люди поверили, что Гайдар – гений экономики. Гавел в Чехии и Бальцерович в Польше, спасшие, причем как-то незаметно, без особой шумихи, – экономику своих стран от катастрофы, кумирами в Москве не стали. А Гайдар стал! Было объявлено, что время «либеральных реформ» требует большого мужества, поэтому московская интеллигенция, махнув рукой на свои пустые кошельки и холодильники, была согласна мучиться за «новую Россию» (то есть недоедать) до самого своего смертного часа.

Смертный час не заставил себя ждать. Больше всех от «либеральной политики» (что в ней «либерального», кто-нибудь скажет?) пострадали именно те, кто превозносил Гайдара на митингах.

Против Гайдара были Шаталин, Петраков, Ситарян, Абалкин, Аганбегян, Богомолов, Лисичкин, – все, кто разбирался в экономике.

За Гайдара – писатели, поэты, публицисты, историки, часть технической интеллигенции. А ещё артисты, особенно – артистки.

За Гайдара был, конечно, и весь криминал: те двести с лишним миллиардов долларов, которые «новые русские» и вывезли из России, «отмывались» именно в 91-93-м годах.

Самое обидное: сражаясь за Гайдара, русская интеллигенция искренне считала, что она выступает против бывших членов Политбюро, ЦК, генералов КГБ и ВПК, которые перебежали из кремлевских и околокремлевских зданий в Верховный Совет России.

Такие уроды, как генерал Макашов, сидели в Лефортово, но присутствие среди депутатов бывших членов ЦК, высших армейских генералов и генералов КГБ или, скажем, малосимпатичного, хотя и безобидного Юрия Манаенкова, ещё недавно секретаря ЦК, воспринималось (ими) как оскорбление державы. Выступая в Верховном Совете, Гайдар бросал вызов всей стране, всей целиком, а получалось, что он борется с теми, кто сидит напротив него в зрительном зале. Ну как его не поддержать?

Когда Гайдар и его «либеральный рынок» удивили Буковского, московский бомонд решил, что Буковский либо отстал от жизни, либо… несколько спятил.

Когда завопил Травкин, ему тут же напомнили, что при коммунистах он был Героем Социалистического Труда.

Когда выступил Зиновьев, его объявили врагом.

Когда… очень-очень осторожно, со всей возможной деликатностью стала – вдруг – задавать какие-то вопросы Елена Георгиевна Боннэр, великая женщина России, москвичи, особенно те, кто очень любил Дом кино, стали шептаться, что Боннэр, увы, это не Сахаров…

Но когда сатирик Задорнов увидел в щеках Гайдара «закрома Родины»…

Интеллигенция могла стерпеть все, что угодно, только не кощунство.

Далее в Российской Федерации стали твориться вещи, совершенно необъяснимые. Гайдар понимал, что отпуск цен, когда рубль, наконец, действительно наполняет себя товарами, есть реальный шаг к его конвертации. Если рубль – конвертируем, если его можно свободно менять на доллары, Западу, Соединенным Штатам, которые уже не в состоянии сбыть все свои «сникерсы» и «твиксы», становится выгодно продавать их в России. О, какой рынок открывался! А ещё выгоднее, например, закинуть на русские прилавки «ножки Буша» – в некоторых штатах, скажем Калифорнии, они стоят около шестидесяти центов за паунд, а в Арканзасе, например, их вообще запрещено употреблять в пищу, ибо нельзя, как сказано в законах Арканзаса, есть то, что у кур «находится близко к земле». Именно потому, что «ножки Буша» на самом деле вообще ничего не стоят, становится выгодно, очень выгодно всучить их бывшему советскому человеку хотя бы за полтора-два доллара. А у бывшего советского человека, который (спасибо Гайдару!) уже научился считать каждую копейку, нет выхода: «ножки Буша» дешевле, чем подмосковная курятина, потому что у нас – нелепое сельское хозяйство, дорогие комбикорма и т.д. и т.д. Ну куда нам сразу, в один день, «догнать и перегнать» Америку!

Результат: русские птицефабрики (все!) терпят убытки, разоряются, сотни птицефабрик – умирают. Кока-кола незаметно вытесняет с русского рынка русский квас. Следом – крюшоны и лимонады. Минеральная вода «Перье» – «Боржоми», «Ессентуки» и «Нарзан». Маргарин «Рама» оказывается дешевле вологодского масла, а пиво «Амстердам» – чем «Жигулевское», да и как же «Амстердаму» не быть дешевле, если это – вообще не пиво, это отходы от «Хайнекен», то есть помои, которые раньше сливались в канализацию, а теперь идут на экспорт в Россию.

«Упса» вытесняет отечественный аспирин (когда его становится меньше, «Упса» резко вырастет в цене), русский лен и русский трикотаж бессильны перед дешевым китайским и турецким ширпотребом, австралийский глинозем оказывается не хуже собственного, ачинского, и поэтому (поэтому!) его нужно завозить из порта Мельбурн в Саянск и Братск – и т.д. и т.д.

Создавая «новых русских», Гайдар и его ближайший сподвижник, старый товарищ по ленинградским семинарам Анатолий Чубайс, раздают все, что принадлежит государству, кому ни попадя, приватизируя – в иные месяцы – по девять – двенадцать крупнейших российских заводов в день.

Разумеется, новые владельцы клянутся поднять свои предприятия на неслыханную высоту. Вложить в них огромные деньги. Не обижать рабочих. Там, где заводы создали вокруг себя города, заниматься школами, стадионами, клубами, прачечными – социальной сферой. И даже (даже!) делиться с рабочими прибылью, раздавая им акции.

Иными словами, приватизация идет под честное слово.

Если бы в Англии, где Тэтчер очень осторожно, с большим количеством сопутствующих законодательных актов приватизировала часть железных дорог страны, кто-то из новых владельцев вдруг решил бы (не дай бог, конечно) разобрать рельсы, государство тут же ударило бы его по рукам. Причем больно. Да, он – хозяин, но это вовсе не значит, что ему теперь можно делать все, что он хочет, ведь он хозяйничает на территории Англии, над ним – власть государства. А в России все получилось иначе! Купили, господа? Ну и на здоровье! Судьба «ЗИЛа», который стоит не менее миллиарда долларов (точно подсчитать просто невозможно), могла быть просто ужасной. «ЗИЛ» купила за пять миллионов долларов (за пять!) малоизвестная фирма «Микродин», объединившая несколько магазинов бытовой техники в Москве. Скоро выяснилось, что господин Ефанов, новый владелец «ЗИЛа», покупал не сам «ЗИЛ», а землю под ним. «Микродин» подсчитал, что гораздо выгоднее, оказывается, снести к чертовой матери все автомобильные цеха и устроить на их месте склады (или городскую свалку, неважно!), ибо «ЗИЛ» имеет хорошие подъездные пути – водный, автомобильный, железнодорожный…

Что, Егор Тимурович не знал, что он делает? Знал. Сводки о том, что происходит в стране, каждый день ложились на его рабочий стол. Но у Гайдара была так называемая «рыночная психология»; что выживет – то выживет, что умрет – то умрет…

Неважно, какой ценой выживет, неважно, кто и как умрет…

Рынок загнал Гайдара в ловушку. Он ужасно боялся, что на волне маразма, который он же и сотворил, к власти в стране опять придут большевики. Он не мог признаться (у него уже не было на это политического права), что русский рынок – это не рынок, ибо если этот рынок на 85 процентов контролирует криминал, причем по всей стране, значит, будут свистеть пули, но не будут снижаться цены – криминал не позволит. Гайдар решил идти до конца, сбивая всех с толку своей упрямой решительностью, хотя и понимал, конечно, что он строит Россию не капиталистическую, а криминальную.


Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 | Следующая
  • 3.3 Оценок: 11

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.


Популярные книги за неделю


Рекомендации