Читать книгу "Спасти «Скифа»"

– Так, – кивнул Сотник. – Что с теми диверсантами?

– Одного на месте убили. Другого рано утром сегодня в тюрьме расстреляли.

– Расстреляли? Так и говорят? – уточнил Михаил.

– Ну, не прямо так… Я слышала от одной бабы, которая сама вроде слышала от соседки, у которой мужик в полицаях: тому, другому… нашему, в гестапо гаплык. Вот я и поняла себе так, что убили…

– Или сам… не выдержал… – прибавила Ольга.

– Еще чего говорят? – продолжил Сотник.

– Говорят – добре, мол, что диверсанты никого из немецких солдат и господ офицеров не успели убить. Иначе опять по городу расстрелы бы пошли. Немцы это умеют и любят. Чтобы люди наших ненавидели и не помогали им.

– Понятно… Из-за них, значит, расстрелы по городу и прочие карательные операции, – подытожил Сотник. – Больше ничего?

– А тебе мало, командир? – встрял Чубаров. – Двух боевых хлопцев за фук потеряли! – он погрозил пистолетом в сторону занавешенного окна, спрятал оружие в карман. – Ладно. Помянуть бы надо…

Сотник не возражал – ждал реакции Скифа. Во взгляде капитана Ольга угадала если не враждебность, то уж точно – неприязнь, замешанную на отголосках утреннего разговора, молча прошла в кухню, вернулась с початой бутылкой и кружками.

– Фриц не допил? – кивнул на бутылку Чубаров.

– Между прочим, старший сержант, его в самом деле Фрицем зовут. Майор Фриц Крюгер.

– Очень интересно…

Максим подошел к столу, плеснул самогону в кружки. Их было две, одну пододвинул на край, Сотнику, а когда тот взял – выпил, ничего не говоря, приложил к лицу рукав немецкой гимнастерки, вдохнул несколько раз, вопросительно посмотрел на женщин.

Анна протянула руку к кружке, и Чубаров налил ей сам, немного меньше, чем себе. Ольга, понимая особую важность этого момента для разведчиков, тем не менее выдавила из себя, стараясь не смотреть на Соловья:

– Не пью. Вообще не пью, не могу. Извините…

– Как же ты держалась тут, а, сестренка? – оскалился Чубаров. – Трезвая-то?

– Именно потому и продержалась столько времени, – тон Ольги снова сделался сухим. – О живых думать надо. Я так понимаю, руки теперь у нас у всех развязаны.

– Чем они, по-твоему, были связаны? – вызывающе спросил Сотник. – Мы с Максимом и не собирались штурмовать местное гестапо, чтобы отбить Пашку. Или ты боялась, что он заговорит и все наши планы – к чертям собачьим? Так он знал не больше нашего! И немцы тебя, а заодно и нас, как не знали, в какой норе искать, так и не знают. Можешь считать, если тебе от этого спокойней: не сдюжил Паша Гайдук, сломался, заговорил, только не сказал того, что от него хотели услышать эти твои Брюгген с Хойке, мать их… Потому и убили его, вот так-то!

Ольга ничего не ответила. Повисло тяжелое душное молчание. Наконец Сотник проговорил, немного успокоившись.

– Так, значит… Какие предложения? Допустим, будь мы с Чубаровым тут на пару, без никого больше, отсиделись бы до темноты да рванули огородами. Как-нибудь, да выскочили бы. А нас тут получается, целый кагал. Немец еще… Фриц… Не затыкать же ему пасть пробкой, чтоб не вякал по дороге, не переть же на себе по очереди. И не волоком волочь.

– Он сам пойдет, – сказала Ольга. – Говорю же – военнопленный, тут он готов подчиняться.

– Это за линией фронта он – военнопленный. Или хотя бы за чертой города, – огрызнулся Сотник.

– Согласна. Пока мы тут, Крюгер может выкинуть любой фортель. Ведь на самом деле ему в плен не очень хочется. Потому пеший выход отпадает.

– Мы там микитили с Пашкой, прикидывали варианты, – Сотник потер подбородок, начавший покрываться трехдневной щетиной. – Только обстоятельства вроде как поменялись. Ну и потом мы, ясное дело, рассчитывали тихонько въехать на машине и тихонько выехать. Сейчас другой расклад.

– Но машина нужна, – согласилась Ольга. – Вы свою где бросили? Хотя… Нет, туда возвращаться не нужно. С машиной, как и рацией, надо попрощаться. Машину Крюгера мы бросили, и если Яровой предатель, то гестапо ее уже нашло.

– Допустим, колеса в прифронтовом городе надыбать не вопрос, – подключился Чубаров. – Вот только далеко мы на них уедем?

– Из города просто так даже немцам не выбраться, – подала голос доселе помалкивавшая Анна. – Надо иметь специальные аусвайсы, с такой полосой. Я слышала, их выдают даже командирам строевых частей.

– Уже теплее, – потер руки Соловей. – Как говорят: раз есть документ, значит, такой же нарисовать можно.

– Подделать? – уточнила Ольга.

– Так и я про это.

– Не получится, – покачала головой Анна. – Эту полоску на аусвайсах не карандашом химическим рисуют. Бланки специальные, типографские, вроде бы даже номерные.

– И чего, попки на посту эти самые номера с чем-то там сверяют?

Глаза Максима сузились, и это выражение на лице бывшего уголовника, как успел убедиться Михаил Сотник, появлялось всякий раз, когда тот задумывал нечто, от чего отступаться не собирался.

– Навряд ли, – ответила Ольга вместо Анны. – Немцы – народ пунктуальный, но сейчас вокруг не та обстановка, чтобы принимать во внимание какие-то там номера. В подавляющем большинстве случаев достаточно самого бланка.

– Ну вот! – лицо Чуброва растянулось в улыбке, блеснула фикса во рту. – Я никогда не поверю, что тут, в таком большом городе, не ошивалось каких-то деловых мужчин. Наш брат фартовый везде живет. Хоть в нашем тылу, хоть в немецком.

– Ты уголовников имеешь в виду? – вскинул брови Сотник.

– А то! Барыги, спекулянты – они ведь должны с кого-то кормиться. Или с них кто-то. Раз так, то из города время от времени надо выходить. И вертаться обратно, ясное дело. Как тут не стырить в нужной конторе бланчишко-другой? Или есть кто-то, кто обязательно настрополится такие вот бумажки так подделывать, что от настоящей хрена с два отличишь. Ну, Ань, ты ж в городе все знаешь?

Теперь на девушку внимательно смотрели три пары глаз.

– Ничего не поняла, если честно, – призналась она.

– Ладно, спрашиваю прямо и в лоб: где найти местных парней, чтоб из деловых, которые могут такой аусвайс, с полоской, по-быстрому смастырить? Как по-другому, не знаю. Только сдается мне, что с такой вот бумажкой на руках может получиться на арапа мимо поста проскочить. В случае чего рванем – пан или пропал, пускай ловят. Если поймают.

Лицо Ольги просветлело.

– А ведь это идея! Почему я сама не додумалась?

– Я промолчу, – Сотник ответил ей вместо Чубарова, после чего переключился на Анну: – Давай, девочка, думай. Ваня Курский дело говорит.

Девушка чуть прикусила губу.

– Кажется, знаю, кто нужен. Есть один безногий, точнее – одноногий. Так его и называют: Митя Инвалид. Ногу ему еще до войны трамваем отрезало. Я так слышала, по крайней мере. Стоит этот Митя каждый день на Благовещенском базаре, у церкви. Кто чего подаст – это уже такое дело. Я слышала краем уха – не Христа ради одноногий живет.

– Ну-ну, – подбодрил Чубаров. – Уже интересно, знакомые дела.

– Он что-то вроде связника, – объяснила Аня. – Опять же не знаю точно, так говорят. У нас в полицаях море уголовников бывших. Напрямую с барыгами, которые менами занимаются и вообще – на черном рынке крутятся, они контачить, ясное дело, не рискуют. Как и те с полицаями. А вот через Митю Инвалида – это запросто.

– Все понял, Соловей? – быстро спросил Сотник.

– Понял, командир. Дальше я уже сам разберусь. Анечка, – Чубаров подошел к девушке, легонько взял за локоть, – ты со мной на ваш этот базар прогуляешься?

– Опасно, – предупредила Ольга. – Ты немецкого не знаешь. Сам в немецкой форме. Кто-то обратится, даже случайно, хоть увольнительный пропуск спросят, и все, сгорели. В штатское тебя переодеть – того хуже. Парень видный, полицаев, думаю, в городе знают, не люди, так те же самые полицаи. Внимание ты к себе привлекаешь в любом случае.

– А как тогда? Аня с Инвалидом, что ли, станет базары разводить? Она даже не придумает, чего сказать. А придумает, так не поверят ей, зуб даю.

– Я проведу, – поспешно, словно боясь, что эту идею похоронят, заговорила Анна. – Пускай так идет, в немецком. Под руку пойдем, тихими улицами. Постараемся проскочить мимо патрулей.

– А на Благовещенском ты его в карман спрячешь? Людей там много, и патрули не переводятся, – напомнила Ольга.

– Не части… скифская баба, – жестом остановил ее Максим. – Давай так, Анюта: расскажи подробно, что там есть, вокруг того базара. А еще лучше – планчик какой-никой намалюй. Добро?

Определились минут через сорок.

Риск, что поймают, есть, признал Сотник. Но другого решения пока просто нет. И вряд ли оно в ближайшее время появится. Оставалось дальше надеяться на удачу.

А еще через час Чубаров, поплутав по городу под руку с Аней, укрылся в развалинах недалеко от Благовещенского базара и приготовился ждать. Теперь все зависело от девушки…

11

Митя Инвалид, небритый, с самокруткой в желтых редких зубах, сутулый, в замызганном пиджаке без карманов и кепке с козырьком, закрывающим пол-лица, маячил, опираясь на самодельный костыль, на своем привычном месте, недалеко от Благовещенского собора.

Пополудни базар, и без того в военное время не слишком многолюдный по будням, уже по большей части расходился. Какие-то женщины, видимо, узнав в Ане прачку из казарм, незаметно для прогуливающихся неподалеку полицаев, но так, чтобы это увидела сама девушка, плюнули в ее сторону, что-то прошептав вслед одними губами. Должна ведь была привыкнуть за это время – и все равно поежилась, не слишком уютно, когда все вокруг тебя ненавидят.

Старясь не смотреть по сторонам, чтобы снова не нарываться на полный злости взгляд, Аня пересекла базарную площадь, приблизилась к одноногому, остановилась, роясь в старом ридикюле, проговорила, не поднимая головы, так, чтобы тот услышал:

– Митя?

– А чего? – послышалось в ответ: одноногий ко всему еще и гнусавил.

– Ничего. Поговорить с тобой хотят. Дело срочное.

– Пускай сюда идут, раз хотят.

– Нельзя, Митя, – найдя купюру, Аня наклонилась, положила ее на дно щербатой алюминиевой миски, приспособленной одноногим для подаяний. – Я отойду сейчас, нельзя мне рядом с тобой долго маячить. А ты, как отойду, собирайся и хромай за мной.

И, как учил Чубаров, отошла, не дожидаясь ответа. Даже не оборачиваясь почуяла: засуетился одноногий. Интересно стало, это Максим тоже предвидел, он вообще, как она поняла, такую публику на раз просекает, вообще – умный мужик, не только войной, но и жизнью битый. Это Анна успела понять, пока сюда шли, не молчали ведь – разговаривали так просто, будто и не немецкая на нем форма и войны рядом совсем нет…

Не заметила, как отвлеклась мыслями на Максима Чубарова – еще утром ничего о нем не знала, а сейчас, за каких-то полдня, стал таким родным, словно настоящий Ваня Курский, народный любимец, вот так сошедший с экрана прямо к ней в дом. Но даже если бы Аня не потеряла бдительность на короткое время, все равно – недостаточно у нее оказалось опыта для того, чтобы зафиксировать полицая.

Точнее, как раз полицейский бросился в глаза девушке, как только она появилась на базаре. В сером пиджаке в полоску, несмотря на жару, в темных брюках, заправленных в офицерские хромовые сапоги, которые как раз полировал ему щеткой базарный паренек-чистильщик, с повязкой на рукаве и карабином на плече, он стоял и строго поглядывал по сторонам. Конечно, Анна старалась не привлекать к себе внимания, хоть и не боялась она полицаев – у нее аусвайс, она вольнонаемная, на немцев работает, полицаям на девушек с такими документами вольно разве что облизываться.

Вот только упустила из виду: полицай приклеился к ней внимательным взглядом, как только она возле Мити Инвалида задержалась дольше, чем положено, чтобы кинуть подаяние и пойти восвояси.

Конечно, не могла Анна заметить, как насторожился полицай…

После того как инвалид засуетился и похромал за девушкой в сторону развалин, полицейский как бы невзначай поправил ремень карабина на плече, кинул на радость чистильщику папиросный окурок под ноги, в базарную пыль, и двинулся за одноногим.

Не увидел полицая и более опытный Чубаров: когда Анна, а после и Митя Инвалид появились в поле его зрения, за ними уже никто не следовал…

Поравнявшись с местом, где поджидал Чубаров, девушка остановилась, дождалась, пока одноногий подхромает ближе, кивнула в сторону развалин.

– Туда, – бросила коротко и, как было приказано, пошла обратно, в сторону базара.

Глянув ей вслед, Митя потоптался в нерешительности, потом поудобнее ухватился за костыль и, зыркнув по сторонам, прошел огромную, в полтора человеческих роста, груду битого кирпича: бомба попала в здание, стоящее у шоссе. Одноногий сам видел, как пленные красноармейцы несколько дней подряд расчищали в этом месте проезд.

Увидев возле уцелевшей глухой стены человека в немецкой форме, Митя в первый момент испугался. Но услышав русскую речь:

– Не боись, землячок! – несколько успокоился.

– Чего надо… землячок? – спросил он, и тут же задал другой, чуть запоздалый вопрос: – Кто такой, откуда?

– Свои, не менжуйся, – Чубаров скривил угол рта в иронической улыбке, сделал несколько шагов, приближаясь к Мите, и только хотел начать разговор, ради которого затеялось все это, как услышал за спиной справа от себя отрывистое:

– Свои, говоришь?..

12

ОТ СОВЕТСКОГО ИНФОРМБЮРО

Из вечернего сообщения 8 июля 1943 года

Нашими войсками на Орловско-Курском и Белгородском направлениях за день боев подбито и уничтожено 304 немецких танка. В воздушных боях и зенитной артиллерией сбит 161 самолет противника.

Жители советских районов, оккупированных немцами, оказывают героическое сопротивление немецко-фашистским захватчикам. Недавно на станцию Славута (Украина) прибыл эшелон с советскими гражданами, которых немцы насильно увозили на каторгу в Германию. Находившиеся в одном вагоне женщины задушили четырех немцев-конвоиров и скрылись.

Партизанский отряд «Железняк», действующий в одном из прифронтовых районов, подорвал 2 железнодорожных эшелона противника. Разбиты паровоз, 11 вагонов с войсками и 2 платформы с зенитными орудиями. Другой отряд партизан за две недели пустил под откос бронепоезд и 3 воинских эшелона противника. Разбито 2 паровоза. 15 вагонов и 2 бронеплощадки.

13

На этот раз Брюгген решил не поднимать пленника к себе в кабинет – спустился к Гайдуку в подвал сам.

С раннего утра для Кнута слишком быстро менялся калейдоскоп событий, ни одного из которых он так толком и не запомнил. Почувствовал только, что очень устал, – а такие ощущения приходили редко, и обычно Брюгген считал накатившую ощутимую усталость своеобразным барометром собственного успеха. Как правило, когда очередная охота только начиналась, он мог действовать, как механический человек, придуманный каким-то писателем-утопистом. Но как только до успеха оставалось несколько шагов и Кнут чувствовал это, груз пережитого тут же падал на плечи. Даже врожденная хромота, о которой Брюгген как-то даже забывал, начинала проявляться до такой степени, что левая, короткая нога, ныла и побаливала, словно Кривоногий бежал наравне с нормальными спортсменами спринтерскую дистанцию, выкладываясь при этом изо всех сил.

Кнут Брюгген в глубине души был даже немного недоволен, что командировка в Харьков оказалось слишком уж простой по решению. Всего-то верно предугадал появление диверсантов, о чем вполне мог догадаться даже такой болван, как Хойке. Распорядился поставить засаду на явке беспалого, что местному гестапо тоже вполне по плечу, и потом завербовать пленника, который сам охотно шел на вербовку. Осталось дождаться, пока остальные сами придут в ловушку.

Вот только будет ли среди них Скиф и не убит ли за это время Крюгер – этого штурмбаннфюрер просчитать, к сожалению, не мог.

Как и понимал: пленный диверсант тоже этого не знает. Хотя, признался себе Кнут, на самом деле уже не имеет значения, жив майор или нет. Если жив – его карьера закончена, и очень может быть, что именно ему, Брюггену, вскоре поручат организовать Крюгеру что-то вроде автомобильной катастрофы, а еще лучше – нападения партизан, во время которого тот героически погибнет в перестрелке.

При появлении штурмбаннфюрера Гайдук рывком поднялся, но Брюгген жестом попросил его не вставать, сам присел рядом на грязные доски, снял фуражку, ослабил черный галстук, расстегнул две верхние пуговицы на кителе.

– Есть новости? – спросил Павел.

– Из тех, что были бы интересны вам, – нет.

– Вы держитесь.

– Вы тоже, Павел. Но, по-моему, пора вам сдавать свой последний бастион.

– О чем вы?

– Ваши товарищи, Павел. Ваши бывшие товарищи. «Хорьх» со всем содержимым, в том числе – с рацией, найден там, где вы указали. Понимаю, что это глупость, но район оцепили и блокировали, а снять засаду я велел, – Кнут взглянул на циферблат, – сорок минут назад. Нужно было убедиться окончательно, что ваши товарищи умнее, чем кажется, и не вернутся к машине хотя бы за рацией.

– Вы всех считаете дураками?

– Не обижайтесь, Павел, вам уже это не идет… Думаю, ваше НКВД поступило бы точно так же в аналогичной ситуации. Но за рацией никто не пришел, и вряд ли придут, хотя пост там оставлен, и это значит: после провала явки остальным удалось найти для себя убежище. Теперь… – Брюгген на несколько секунд закрыл лицо рукой, провел снизу вверх, будто стряхивая невидимую пелену. – Наши пеленгаторы работали в усиленном режиме, начиная с того момента, как мы с вами пришли к соглашению. И работают до сих пор. Однако ни один передатчик за это время даже не попытался выйти в эфир. Что из этого следует, Павел?

– Понятия не имею.

– Просто не хотите обсуждать… Ну, это не имеет значения. Никто не выходил в эфир. Значит, никто не пытался передать сведения, ради получения которых ваша группа оказалась в Харькове и ради которых тот, кого называют Скифом, пошел ва-банк. Кстати, вы точно не знаете, кто скрывается за этим позывным?

– Нет. Зачем бы я скрывал в таком случае? И потом, вы ведь наверняка знаете это без меня.

– Конечно. Думаю, вам будет интересно: это женщина, Павел. Удивлены?

– А нужно? – вопрос Гайдука прозвучал неуверенно.

– Когда все закончится и у нас будет больше времени для общения, покажу ее досье. Классический пример глубокого внедрения агентуры, операция вашей разведки достойна уважения. Если бы не крайние обстоятельства, фрейлейн Скиф, как я ее назвал для себя, еще долго могла держаться на своей легенде… Ладно, после об этом. Важно другое: даже если фрейлейн Скиф и ваши товарищи все-таки встретились, даже если майор Крюгер каким-то образом развалился до задницы под жестким давлением, сведения, которые он сообщил или мог сообщить, по-прежнему не переданы вашему командованию. Времени остается все меньше, и потому я ожидаю активных действий. Значит, Павел, пришло время сказать, как и где нужно ожидать группу. До этого момента она никак себя не проявила, на что я искренне надеялся, – Брюгген придвинулся к Гайдуку. – Мне очень хотелось, Павел, устроить тому, кого удастся взять живым, очную ставку с вами. Здесь, в этой камере. Или у меня в кабинете – так даже лучше. Мне хотелось понаблюдать за реакцией как вашей, так того или тех, для кого вы пока мертвы. Но устроим очную ставку в другом месте. Где?

Штурмбаннфюрер буквально выплюнул этот вопрос, глядя Павлу прямо в глаза, и даже полумрак камеры не скрывал блеснувшего в них азарта.

– Раньше, чем после полуночи, не выйдет, – спокойно ответил Гайдук, не отводя взгляда.

– Почему?

– Сами же сказали – сейчас они засели в каком-то убежище. Засветло выходить не рискнут, да мы так и не договаривались. Предполагалось, что возвращаться будем не одни, пленного майора как-то нужно переправить без осложнений. Темное время суток для такого перехода вполне подходит.

– Разумно. Вы предусмотрели возможность, при которой Скифа не удастся найти?

– Не знаю. С начальством общался командир группы. Нам он довел: выходим, как бы карта ни легла. Конечно, вернуться обратно, не выполнив задание, равносильно его провалу. Но и не вернуться совсем, даже не дать знать о неудаче, при сложившейся ситуации намного хуже. Так хоть наше командование сможет дать положению верную оценку и принять то решение, которое сочтет верным.

– Итак, пути отхода предусмотрены при любом развитии событий?

– Да, господин штурмбаннфюрер. И одно такое место я определил сам. Главное – добраться до него. Потом мы должны были уйти по воде – такой возможности точно не предусмотрено, ведь верно?

Некоторое время Брюгген молчал, старательно прокручивая в голове услышанное и понимая, до какой степени прав сидящий перед ним коренной харьковчанин, как свой карман знающий родной город.

– По воде? – переспросил он, не находя других слов.

– По воде, – кивнул Гайдук. – Если вы принесете мне сюда подробную карту города, я покажу, в каком месте мы планировали подобраться к реке и тихо, без шума, спуститься вниз по течению за городскую черту, мимо ваших полицейских постов и контрольных пунктов.

– Вы хотите сказать, что это возможно?

– Если бы я не попался вам или, – пауза, – вам попался не я, это было бы очень даже возможно. Прошлой ночью никто уйти не мог. Этим днем – тоже. У вас остается только эта, последняя ночь. И единственная возможность взять всех.

Приплывут, как рыбки, подумал Брюгген. Их выловят из воды, как глупых карасей. Это будет операция «Улов»: так он ее назовет, вернее – уже назвал.

– Вы не просто укажете место, – Кнут поднялся, застегивая китель. – Вы пойдете туда вместе со мой и нашими людьми. Я все же хочу наблюдать, как вы стоите на берегу, а к вам подводят выловленных, мокрых…

– Я вас понял, господин Брюгген. Вы еще успеете насладиться свой победой и моим унижением тоже. Отказаться могу?

– Нет.

– Хотите, чтобы я оставался подонком до конца?

– А вы уже жалеете, Павел? – Брюгген подошел к двери, стукнул кулаком, подзывая охрану. – Я хочу, чтобы у вас совсем не осталось дороги назад. Думаю, вы хотите того же. У вас, – снова взгляд на часы, – еще будет время признаться в этом себе.

Примерно через час Гайдука все-таки вывели из камеры, надев наручники, которые сняли, когда ввели в кабинет Брюггена.

На столе уже разложили подробную карту города, Павел все понял и, внимательно рассмотрев ее, нашел наконец нужное место. Взял со стола отточенный карандаш и обвел небольшой участок.

– Тут.

Брюгген молча взглянул на Хойке, стоявшего чуть поодаль. Тот наклонился, близоруко щурясь, потом постучал пальцем внутри очерченной территории, чуть ближе к левому нижнему краю круга, и Гайдук отметил: у начальника гестапо пальцы тонкие, даже с маникюром на ногтях, кто бы мог подумать…

– Здесь контрольный пост. Мимо не пройдут.

– Вы не могли знать, что здесь пост, – Брюгген повернулся к Гайдуку всем корпусом. – Или блефуете, и я в вас разочаруюсь…

– Мы не знали, – оборвал его Павел. – У нас не было схемы расположения постов по всему периметру Харькова, правда. Когда я предложил вариант отхода по воде, возможность того, что придется пройти мимо постов еще на территории города, допускалась.

– И что?

– Решение задачи отложили, – Гайдук оставался спокойным. – Потом сами знаете же, как наши планы поменялись. Но, думаю, именно сейчас группа…

– То, что от нее осталось, – уточнил Хойке.

– …группа, – его замечание Павел пропустил мимо ушей, – ищет способ, как пройти контрольный пункт. Что это за способ – я, как вы понимаете, подсказать вам не могу. Разве повторюсь: договорились действовать по обстановке, так что наши вполне могут импровизировать.

14

За спиной Чубарова сухо щелкнул затвор.

– А ну, поглядим, кому ты тут свой!

Карабин, машинально определил Максим, мысленно уже понося себя последними словами за потерянную бдительность и даже не находя в этом ничего удивительного: отдыхать им сегодня все-таки пришлось очень мало.

Еще не видя неожиданно появившегося противника, Чубаров уже прикинул: инвалид не в счет, тот, за спиной, явно один, и даже если Митя поднимет крик, он успеет выстрелить. Полшага назад, бросок влево, чтобы выйти из сектора обстрела, пока противник поймет, что к чему, можно успеть выхватить пистолет, перекатиться уже по земле, выстрелить на звук снизу, не сразу уложить, так хотя бы зацепить пулей, добить всегда можно.

О последствиях думать не хотелось, так же, как и не хотелось оставлять командира одного, да еще влетев вот так, по собственной неосторожности.

– Руки! – приказали сзади. – Ствол на землю! Повернись!

– Ты решай, баклан, руки в гору или ствол на землю, – процедил Чубаров сквозь зубы.

– Хорэ базланить, хмырь болотный! – послышалось в ответ. И сразу, одновременно с пониманием, что подловил его не кто иной, как закоренелый блатарь, донеслось удивленное: – Э, стой! А ну, повернись!

– Ты не разглядел? Женихаться хочешь, потрох дешевый?

– О-па! – тон блатаря внезапно изменился. – Какие люди без охраны! Соловей, ты, что ли?

Теперь и Максим понял: этот голос он уже где-то слышал. Давно, в прошлой жизни. Но когда жил ею, то слыхал его достаточно часто. Он повернулся, уже не опасаясь выстрела, понимая – ему удастся выиграть время для новой игры.

– Копыто? – удивление изображать не пришлось – оно и впрямь оказалось искренним.

– Кому Копыто, а кому – господин полицейский! – стоявший за спиной полицай, который сделал небольшой крюк, обошел развалины и подобрался к месту, где Чубаров поджидал Митю, с тыла, отвел ствол карабина в сторону.

Теперь Максим смог разглядеть его как следует и убедиться – бандит Венька Копытов, больше известный под кличкой Копыто, за те восемь лет, что они не виделись, совсем не изменился. Те же хитро бегающие прищуренные глазки, тот же нос в форме неправильной картофелины, те же густые, сросшиеся на переносице брови.

Нельзя сказать, что они дружили. Но и врагами тоже не были: познакомились как-то на «малине» под Ростовом, после пересекались время от времени по жизни, а потом полгода чалились в одном бараке – Копыто пришел с одним из новых этапов, а Соловью оставалось сидеть несколько месяцев.

– Здорово, что ли, – Максим первым шагнул навстречу старому знакомому, протягивая на ходу растопыренную пятерню.

– Целоваться не будем, – предупредил Копыто.

Жать протянутую руку он не спешил, так же, как и надевать на плечо карабин. Хотя стол уже не смотрел на Чубарова, оружие полицай все равно держал наизготовку. Вместо этого он посмотрел на Митю Инвалида, который с интересом наблюдал за происходящим, цыкнул сквозь зубы:

– Давай, вали отсюда. На атасе побудь, я тут, вишь, дружка старинного надыбал. Побазарим пока…

– Раз такое дело, Копыто – хромал бы он вообще отсюдова, – Чубаров не опускал руку. – Как я себе просекаю, этому убогому ты – пахан. Ну а мне как раз пахана и надо было.

Помолчав и немного подумав, полицай жестом велел Мите Инвалиду убираться. Тот, подчиняясь, пошел прочь, даже не пытаясь оглянуться.

– Слышь, Копыто, пускай бы он вообще тут не ошивался. Ему про наши дела знать без надобности. Время такое, пойдет звонить…

– Не пойдет, – прервал его полицай. – Ты мне хоть и корешок был до войны, да только я ведь разное про тебя слышал, Соловейка. Ходили слухи, вроде как перековался ты, краснопузым заделался… Теперь вот форма на тебе немецкая… Ты как тут вообще нарисовался, а, Соловей?

– Здоровкаться будем или как?

– Ствол бросай.

– Ладно.

Легко выдернув из кармана брюк «вальтер», Максим кинул пистолет себе под ноги, переступил через него, снова протягивая руку:

– Теперь – здорово, или как?

Не спеша, заметно выдерживая марку и демонстрируя, кто тут хозяин положения, Копыто закинул ремень карабина через плечо, принял руку, коротко и крепко пожал.

– Ну, так может, теперь расскажешь, чего ты тут тихаришься? Да еще в этом вот немецком барахле?

– А ты как стал господином полицейским, а, Копыто? Это ж сучье дело, законы ведь знаешь…

– Мы с тобой, Соловей, сейчас не на сходняке и не на правилке, чтобы ты вот так мне предъявлял, – Копыто многозначительно скинул карабин с плеча, но не взял наперевес, лишь опер приклад о битый кирпич. – И потом, сейчас я банкую, так что тебе первому и отвечать.

– Нам же нечего делить, Копыто, скажи?

– Нечего, тут правда твоя. Фраер ты честный был, сколько я тебя знаю и сколько слыхал. Правда, опять же другие чутки про тебя гуляли…

– Доказать здесь, – Соловей обвел рукой развалины, – никто ничего не может. Хочешь верить – верь. Не хочешь – давай, бери на мушку и веди, куда собирался. Только выгода тебе с этого, Копыто, будет малая. Может, немецкий крест, может – деньгами дадут. Может – шнапсом. К марухам сходишь, Копыто, есть тут, в Харькове, марухи-то?

– Времени у меня мало, Соловей. Сам понимаешь, время сейчас такое и работа у меня такая: не могу я даже старого корешка вот так, запросто, на все четыре отпустить, если немцы постоянно краснопузых диверсантов шукают. Кто знает, вот форма на тебе ихняя, опять же слухи про тебя – перековался, то, се…

«А вот здесь ты прав, – подумал Чубаров, – времени действительно мало. Даже меньше, чем ты, Копыто, думаешь».

– Значит, так, – заговорил он. – Как откинулся, осел в своем родном Курске. Не в самом, понятно – там отсвечивать приходилось. Приспособился шофером в совхозе, при тамошнем МТС. Там, чтоб ты знал, тоже жить можно и дела такие крутить… Ладно, то отдельная история, когда-нибудь расскажу. В сорок первом кидают меня на фронт, баранку крутил на полуторке. Ближе к осени налетели немцы, фронт прорвали, попал я в плен. Что мне, больше всех надо? Выкликали, кто хочет послужить великой Германии – вышел из строя. Удавить хотели – не дался. В общем, отправили меня вместе с другими такими же, глубоко в тыл: Ковель, Ровно, Винница. То лагеря охраняли, то еще какие ихние объекты… Ну, тоже история другая. Закорешился с такими, как сам, начали дела потихоньку налаживать. Кинут нас на облаву, жидов, к примеру, искать. А у тех золота во рту! Да и прятать они всякого «рыжего» барахла горазды, что угодно суют, лишь бы откупиться. И не только жидята: золота и серебра у хохлов да русских тоже попрятано – будь здоров! Не надо замки ломать да в форточки лазить – сами все тащат.

– Мародеры, – вставил Копыто.

– Как хочешь, так и называй. А мне больше другая присказка по душе: кому война, кому – мать родна. О как! Ну, зарвались мы один раз. Кто заложил – не знаю, да и не важно это теперь. Грозил нам концлагерь – это ведь мы, получается, у немцев добычу отбирали. Другое важно: я один успел вовремя ноги сделать. Из Житомира сюда пробираюсь.

– Сюда? В Харьков?

– Дальше. Тут до Курска недалече, а там я – как жаба в болоте, бульк – и нету меня. Форма – так, маскировка. Другой не было.

– И как же ты тихаришься?

– Не поверишь, Копыто: считай месяц по ночам иду. Как говорят, огородами. Везде люди живут, кого припугну, кто пожалеет, вот так сюда и добрался.