Читать книгу "Спасти «Скифа»"

Войдя внутрь и миновав черную лестницу, он оказался на параллельной улице, увидел прямо перед собой полуразрушенное здание, а за каменной грудой, в которую бомба превратила стену – ход в подвал и ступеньки. Его уже охватил охотничий азарт, и Чубаров, почти не думая о возможной угрозе, поставил ногу на верхнюю ступеньку.

Чем ниже он спускался, тем плотнее становился запах сырости. Подвал оказался не очень глубоким – вниз вело всего десять ступенек, часть из них – полуразрушенные. Пока признаков того, что в подвале кто-то спрятался, не было, и Чубаров, прижавшись спиной к влажной стене, медленно двинулся дальше вглубь.

Он слишком поздно понял, что его самого подловили – сверху послышался шорох, что-то заслонило свет, и грохнуло еще раз. Только Чубаров бросился на сырой, выложенный неровным кирпичом пол сразу же, как зафиксировал снаружи движение. Он замер, не шевелясь и поджидая, – вряд ли стрелок, додумавшийся спрятаться рядом с подвалом, пропустив немца вниз и ударив сзади, окажется таким же хитрым вторично. Когда враг наконец рухнул, он должен поверить в победу и подойти полюбоваться на поверженного противника, чтобы насладиться результатом собственной охоты.

Так и получилось: зачастили шаги, стрелок споро сбежал вниз, но второго шанса Чубаров ему уже не дал – подпустив максимально близко, рывком перевернул себя на спину, стремительным приемом, работая только ногами, повалил стрелявшего на пол и в следующее мгновение уже лежал сверху, подминая хитреца под себя. Света снаружи оказалось достаточно, чтобы рассмотреть стрелка…

– Тьфу… твою мать!

Максим от неожиданности и какого-то непонятного огорчения ослабил хватку, не отпуская пока только худую тонкую мальчишескую руку, сжимавшую приклад винтовочного обреза. Напавшему на него парнишке даже при неярком свете было на вид лет пятнадцать. Почувствовав, что Чубаров уже не так напирает, тот завертелся ужом, отчаянно пытаясь вырваться.

– Лежать тихо, – велел Максим и, не сдержавшись, добавил: – Ишь, сучонок…

Похоже, русская речь человека в немецкой форме парнишку не сильно удивила. Он попытался достать зубами его запястье, а когда не удалось – злобно зашипел:

– Убивал, гад! Убивай, давай, стреляй лучше…

– Стрелять? Я тебя, малолетка, сейчас просто выпорю! Прямо тут! Ремнем! Штаны твои стяну и по жопе отхожу, понял? Так вот лучше будет…

Без особого труда отобрав у парнишки обрез, Чубаров отпустил пленника, но переместился так, чтобы преградить выход из подвала. Тот сразу же перекатился на пузо, ловко вскочил на четвереньки и отполз к стене. Максим уселся на нижней ступеньке, сунул «вальтер» в карман, перехватив при этом встревоженный взгляд паренька, взял его обрез, поднес ближе к глазам.

– Где взял?

– Пошел ты…

– Я пойду, браток. Я далеко пойду. А вот ты с этим – не дальше соседней улицы. И то если повезет. Где взял, спрашиваю?

– Сволочь…

– Кто?

– Ты! Стреляй, не буду ничего говорить…

– Ладно, – хмыкнул Чубаров. – Я тебя сначала выдеру. Потом, так и быть, отведу к мамке или кто там у тебя… Ну, или к пацанам твоим, компания есть поди… Вот. И расскажу, как ты храбро держался с немчурой поганой. В общем, герой ты, браток! И хватит.

Говоря так, Чубаров одновременно возился с обрезом, и когда закончил свою короткую тираду, управился с казенной частью – теперь то, что когда-то было винтовкой системы Мосина, его умелые и привычные к подобным занятиям руки превратили в бесполезную и безопасную детскую игрушку. Закончив, Максим кинул ее к ногам парнишки. Тот машинально подхватил обрез, наставил на противника, но сразу же опустил, разжал пальцы.

– Давай теперь серьезно… Мне базарить с тобой тут некогда, шкет. Зачем палил? Не ясно разве, что услышат?

– Пускай себе слышат. В городе каждый день где-то стреляют.

А вот этого обстоятельства, которое вполне объясняло относительное спокойствие после выстрела, Чубаров, и правда, не учел.

– Ну, разве так… Понял уже, что не в того шмалил?

– А я не в тебя…

– Ты культурно веди себя, – прикрикнул Чубаров. – Я тебе в бати гожусь, щенок.

– Убили батю. В сорок первом еще…

– Кто живой?

– Мать… Сеструха, только она с вашими не гуляет! Ну, не гуляла…

– Так. Она где?

– Угнали. В Германию, той осенью еще… Могла остаться, если бы с немцами закрутила. Ходил тут один…

Только теперь до Максима истинный смысл происходящего окончательно дошел.

– Так ты, значит, не в меня целился?

– Надо больно! И нельзя. За убитого немецкого солдата или офицера людей вешают.

– Видишь, умный ведь, сам все понимаешь. А вот если бы в меня попал? Или поймали?

– Я тут давно все ходы знаю. Забодаются ловить, – голос парнишки окреп, Чубаров теперь слышал явный вызов.

– В девушку палил, выходит… Нехорошо.

– Овчарка она… Пускай боится!

Максим пока еще только думал, как поступить. И уже жалел, что кинулся в погоню за парнишкой, невольно раскрывшись. Однако в его пользу работало то обстоятельство, что паренек, поняв, что имеет дело с русским в немецкой форме, пока, вероятнее всего, думает, что он – все равно враг. Мало ли наших служит фрицам… Разубеждать его в обратном не хотелось.

– Значит так, народный мститель… На первый раз – только на первый, понял? – я тебя прощаю и отпускаю к мамке. Если хочешь, чтобы она пожила еще, ты тоже вместе с ней, соседи ваши, кто там еще… Ну, ты понял меня: сиди тихо, не высовывайся, по людям из засады больше не стреляй, тем более, что стрелять ты еще не наловчился. Кто с кем в городе гуляет – это не таким соплям, как ты, решать. Огрызаться будешь – разозлюсь, тогда уже по-другому поговорим. С мамкой твоей поговорим, как такой расклад?

Парнишка молчал, закусив от обиды и злости на самого себя нижнюю губу.

– Понял меня, спрашиваю? Или вместе до патруля прогуляемся? Другим покажешь, какой ты геройский хлопец…

– Понял, – поцедил сквозь зубы парнишка.

– Ну, с этим все, похоже. Где обрез взял?

– Нашел, – неохотно ответил он. – Полно валяется, искать только надо…

– Так вот – не надо. Не ищи больше. Сегодня ты на меня наткнулся, а я добрый. Сиди тихо. Если не ты один такой, другие есть, которые так же к женщинам относятся тут… В общем, лучше остальным тоже скажи – не надо. Нарываетесь ведь.

– Овчарки свое огребут еще, – упрямо проговорил парнишка.

– Огребут, огребут, кто сомневается? Только пускай лучше не сейчас. И не от таких, как ты… Лет сколько?

– Сколько надо…

– Я вопрос задал! – Чубаров снова грозно повысил голос.

– Четырнадцать… С половиной…

– До пятнадцати хочешь дожить? И дальше? Хочешь ведь. Все хотят. И доживешь, только веди себя правильно.

– Так, как ты? – парнишка кивнул на его немецкую форму. – Вот так нормально, да?

– Соображаешь, – ухмыльнулся Максим. – Понимаешь мало, соображаешь по теме. Нет, так, как я, тебе еще рано. А послушать меня советую. И вообще – засиделся я тут с тобой.

Чубаров, хлопнув себя по коленям, как бы подводя черту под их не слишком предметным разговором, поднялся. Больше с этим харьковским парнишкой ему пока говорить было не о чем. Без опаски повернувшись к нему спиной, Чубаров поставил ногу на верхнюю ступеньку, потом, словно вспомнив что-то, спросил:

– Звать тебя хоть как?

– Тебе зачем?

– Богу за тебя молиться буду. Сам, знаешь, как-то не сильно верю. А за тебя – буду.

– Бога нет, – вырвалось у парня.

– Комсомолец?

– Не успел…

– Значит, бог для тебя есть. Знаешь, почему? На меня нарвался, потому что. С другим и разговор у тебя другой бы получился. Не тут… Так как зовут?

– Юрко, – пробормотал парень.

– Дурко! – вырвалось у Чубарова. – Ладно… Юрко… Будь, не кашляй! И подумай, про что мы тут поговорили. Я уйду, ты посидишь еще, до ста досчитаешь, после тоже можешь… Лучше послушайся…

И Максим пошел прочь, не оборачиваясь. Теперь рано повзрослевший и так же рано ставший злым паренек Юрко перестал его занимать: нужно быстро и незаметно вернуться обратно, за Анной, которая, оказывается, рискует не чуть не меньше, а может, даже больше, чем все они вместе взятые – в них не стреляют из-за угла…

О своей встрече Чубаров решил не рассказывать ни Анне, ни тем более – Сотнику со Скифом. Девушку успокоил, сказав, что просто обшарил близлежащие дворы, ничего опасного не нашел, да и не было его, как оказалось, всего-то минут тридцать. И заодно попросил Аню вообще не упоминать об этом странном происшествии. Сейчас есть дела поважнее – им всем нужно выбираться из города как можно скорее.

До дома добрались теперь уже без приключений, так же скрытно, и о своей неожиданной встрече с Копытом, сулившей новый поворот событий, Максим рассказал с ходу. И он, и остальные понимали: ничего изменить нельзя, во всяком случае – не хочется отступать от заранее продуманного плана. Тем более, что другого просто нет и, судя по всему, придумать какой-то запасной вариант уже не удастся.

Сотник спросил только:

– Не сдаст?

– Не должен, – развел руками Соловей. – Мы ж по любому, командир, кота в мешке искали. Торкались, как слепые. Блатные – они вообще себе на уме.

– Вряд ли сдаст, – согласилась Ольга. – Я немножко знаю эту публику. Не блатных – полицаев, – уточнила тут же. – Эти точно себе на уме. Для этого не обязательно иметь уголовное прошлое. Другое плохо…

– Что?

– Если, скажем, этот твой Копыто ничего не достанет, а побрякушки отобрать захочет?

– Допускаю, – коротко ответил Чубаров.

– Отобьемся, – уверенно сказал Михаил.

– Ну, ладно, там-то отобъетесь. И дальше что? Последняя ночь, с рассветом придется на прорыв идти. И я не уверена…

– А вот это – отставить! – резковато оборвал ее Сотник. – Надо быть уверенной. Между прочим, если полицай все-таки принесет документ, рассчитываться с ним будет нечем. Колечек золотых нету больше?

– Нет, – Ольга ограничилась коротким ответом, не принимая его иронии.

– Значит, думать надо. И еще: по поводу путей отхода. Проговаривали мы несколько вариантов… – он взглянул на часы. – Только давайте все-таки еще отдохнем. Не будет такой возможности больше. А переговорим после.

Но удалось поспать только ему и Чубарову – сработала опять окопная привычка ловить для сна любое подходящее время.

Ольга чувствовала, как нервы сдают, срываются, словно злые псы с натянутого поводка. Майор Крюгер, даже сидя в мрачном погребе, ощущал, как повысилось общее напряжение, и ожидал изменений своей участи в ближайшие часы. Аня Сорока боялась оказаться обузой для группы – ее выход не планировался, но Сотник велел, и она решила держаться ближе к Чубарову: чувствовала – счастливый, как сам говорил – фартовый, погибать – так с ним и не страшно… Еще вспомнила: всего ведь несколько часов назад он закрыл ее своим сильным телом, защитил, а ее так давно никто не защищал…

17

Возвращения генерала Виноградова из штаба фронта так скоро начальник полковой разведки подполковник Борин не ожидал.

Группа Сотника находилась в тылу уже двое суток из трех, отведенных на операцию «Скиф». За это время от них так ничего и не поступало – кроме, конечно, вчерашнего утреннего сообщения об успешном переходе фронта. При других обстоятельствах Борин смог бы организовать запрос через Кулешовский отряд или же – прямо через канал харьковского подполья. Ведь нужно всего лишь убедиться, что группа вообще дошла до места, и ее не остановили уже при въезде в город – ожидать можно всего, когда счет идет на часы.

Подполковник, не получив к концу первых суток никакой информации от Сотника, даже попытался прокачать такую возможность. Но ему снова напомнили, на этот раз – в более категоричном тоне: с того момента, как Скиф ушел на нелегальное положение, объявлен общий приказ о радиомолчании. Нарушение этого приказа расценивалось ни много ни мало как попытка поставить под угрозу операцию «Скиф», имеющую в конечном итоге определяющее значение для фронта.

Если вообще даже – сорвать ее.

Потому, когда начальник разведотдела фронта без предупреждения появился у него в блиндаже, первое, о чем подумал Борин – группа провалилась, и в штабе узнали об этом раньше, чем в полку. Видимо, Виноградов угадал настроение подполковника – козырнув в ответ на приветствие, скинул фуражку, пожал подполковнику руку, жестом велел ему присесть и сам расположился на грубо сколоченной табуретке.

– Из Харькова ничего? – спросил коротко, давая понять, что и сам в неведении и приехал сюда не требовать от Борина немедленных отчетов.

– Молчат, товарищ генерал.

– Тебя это удивляет, Иван Игнатьевич?

– Никак нет, Илья Васильевич. Сами понимаете – возможности для выхода в эфир у группы просто может не быть.

Генерал оглянулся на молча стоявшего у входа в блиндаж адъютанта, кивком велел ему выйти, тот так же молча отдал честь и удалился в ночь. Виноградов положил на стол планшет, чуть подвинув сделанную из снарядной гильзы коптилку. Борин, чувствуя, что у начальства все же недобрые вести, даже если с группой Сотника это и не связано, не спешил с вопросами, поинтересовался:

– Чаю? Я распоряжусь.

– Чуть позже.

– Может, покрепче чего?

– Тоже воздержимся пока, подполковник, – Виноградов выдержал паузу, постукивая пальцем по поверхности планшета. – Говоришь, молчит группа?

– Молчит.

– Тут вот какое дело, Иван Игнатьевич… Все равно ведь сказать придется, – расстегнув планшет, генерал вынул из него сложенный вдвое лист бумаги, исписанный с двух сторон. – Вот это пришло из особого отдела фронта сегодня. Вернее, на особый отдел. Почитай, любопытно.

Борин пробежал глазами документ, посмотрел на Виноградова, перечитал еще раз, теперь – более внимательно.

– Как это понимать? – спросил он сухо, складывая лист, как было, только сильнее пережимая ногтями на сгибе.

– Там все написано. Думаю, объяснять специально не надо. Хочется порвать?

Генерал не прочитал мысли подполковника в его взгляде – он угадал их.

– Если это что-то изменит, я порву.

– Состряпают новую бумажку, – вздохнул Виноградов. – И для ребят своих, подполковник, ты все равно сделать уже ничего не сможешь. Давай лучше по-другому на ситуацию посмотрим.

– Тут по-другому можно?

– Можно, – кивнул Виноградов.

Он протянул руку за документом, но Борин не отдал его генералу – положил на стол, отодвинул брезгливо.

– Чтобы ты понял, Иван Игнатьевич, тебе, а если совсем уж вдуматься – нам с тобой, фронтовой разведке, НКВД фронта с подачи начальника отдела дает какую-никакую, а все же фору.

– Я что-то не вижу…

– А потому, Иван, что видеть ты ничего не хочешь! – Виноградов хлопнул ладонью по столу, переместив при этом руку так, чтобы ладонь накрыла сложенный документ. – У НКВД, сам знаешь, просто так ничего не пропадает. У них бумажка к бумажке, и даже вот это, – он снова хлопнул по злополучному документу, – тоже не в одном экземпляре. И тоже на основе чего-то придумано, составлено и написано. Вопрос стоит сейчас так: кто будет наказан и как далеко это зайдет.

– Бред, Илья Васильевич. И вы сами прекрасно понимаете…

– Ты с выводами не спеши, Иван. Не надо с выводами спешить. Внимательно прочел, может, еще разок? Или давай я, вслух, укажу тебе, что ты упустил из виду.

– Я все внимательно прочитал, товарищ генерал.

– Ну, значит, не все до конца понял. Что мы имеем? Сопливый старлей, особист из вашего полка, получил по морде от боевого офицера, командира лучшей разведроты в полку, если, конечно, ты не преувеличиваешь их заслуги.

– Вы сами знаете, что нет.

– Не про заслуги сейчас, подполковник. О них вспомнят без нас, когда надо будет. Значит, деятельный старлей Алферов утирает сопли, складывает в башке два и два и раскрывает чуть ли не заговор: сначала сын врага народа сам убивает «языка» при переходе через линию фронта, потом его сообщник и по совместительству – командир пытается освободить вредителя, напав на офицера НКВД, и под самый занавес ты, подполковник Борин, все это безобразие покрываешь. Более того – отправляешь именно этих – неблагонадежных – выполнять особо важное задание в тылу врага. Ты до сих пор не понял, что раз от группы нет новостей, то Гайдук твой, на пару с Сотником ли, сам ли, но операцию провалили? И ты как начальник разведки полка этому способствовал.

На короткое время у Борина отняло дар речи.

– Товарищ генерал…

– Ага, дошло наконец? А теперь дальше слушай. Освободил твоих орлов из-под стражи я, санкционировал командующий фронтом. Понимаешь, чем пахнет, если НКВД начнет за эту ниточку тянуть? Ватутин отобьется, пока, во всяком случае. Но любое изменение на фронте в худшую сторону – и командующий получает под дыхало еще и с этой стороны. Конечно, все еще может утрястись. Но такие вот бумажки понемножку складываются в одно целое дело. Подшивается в такую, знаешь, картонную папочку. И рано или поздно папка доходит до Москвы, до Берии. Он-то уж точно понесет ее Верховному. Товарищ Сталин, конечно, вряд ли всему поверит. Но выводы все равно сделает. Или по поводу командующего, или по поводу меня, а до тебя, Иван Игнатьевич, так уж точно волна дойдет. Теперь скажи – фронту такая история нужна?

– Своего хватает, – вздохнул Борин.

Он понимал – генерал рисует перед ним еще не самый трагичный вариант развития событий.

– Поэтому рапорт от имени начальника особого отдела так и составлен: или меры примутся сейчас и нами, или же дело отложат пока, но ненадолго – и вот тогда раскрутят по полной.

– Что это значит?

– Если ты обратил внимание, Иван, упор в этом документе делается на личности капитана Михаила Сотника и старшего лейтенанта Павла Гайдука. Тебе нужно будет в случае необходимости, которая обязательно возникнет в самое ближайшее время, написать на мое имя рапорт о том, что освободить из-под стражи обоих тебя как старшего по званию вынудили обстоятельства. Нужно было срочно принимать решение, в общем, ты знаешь, как отписываться в подобных ситуациях. Я составлю со своей стороны еще один рапорт, подтверждающий твои слова и правильность твоих действий как начальника разведки полка. Это все вместе уйдет по инстанциям.

Борин снова помолчал.

– Получается, я своими руками сдам своих же ребят?

– Не спеши себя казнить, Иван. Может, этого и делать не придется. Дело вообще смогут замять, если карта удачно ляжет…

– Как – удачно?

– Группа выполнила задание и вернулась. В идеале – с майором Крюгером и Скифом, но твои орлы погибли смертью храбрых, прикрывая отход остальных и обеспечив выполнение боевой задачи.

– Только так?

– Только так, Иван. Ни Сотник, ни тем более – Гайдук никому из нас и вышестоящего руководства фронтом не создадут никаких проблем, если погибнут, выполняя задание. И гибель обоих будет доказана.

– А это при чем?

– При том, Иван Игнатьевич. Допускается, что у Сотника с Гайдуком нет особого желания возвращаться обратно. Над ними висит арест, и при удачном исходе впрягаться за обоих и отбивать их у особого отдела придется слишком многим ответственным и влиятельным товарищам на слишком разных этапах и в слишком многих инстанциях. Не уверен, что в той ситуации, которую мы имеем сегодня на фронте, кто-либо станет за них активно хлопотать. Нужно быть готовым к тому, что Сотнику придется идти в штрафбат, а Гайдуку – под трибунал. И возможно, – генерал сделал ударение на этом слове, даже повторился, – возможно, так получится выиграть время. НКВД успокоится, получив свою кость, а твоих ребят, коли живы будут, мы снова вернем в полк, – Виноградов не сдержал горькой улыбки. – Пускай дальше смерти ищут.

– Получается, Илья Васильевич, лучший выход для обоих – в ближайшие сутки прямо там помереть?

– Извини, Иван, так и вправду все складывается. Опять же, если они погибнут у кого-то на глазах, что докажет – они не перебежчики и не дезертиры, не скрываются от ареста и ответственности.

– А вернувшись целыми и выполнив задание, оба пойдут под суд?

– Пойдут. Сейчас никто не захочет бодаться с особым отделом НКВД фронта. Потом, вот увидишь, у них появятся другие, – опять горькая усмешка, – не менее важные дела. Тогда вытащим твоих ребят, обещаю. Главное – чтоб история эта дальше не пошла, и тебя, и меня, ни тем более – командующего не затронула. Сотник и Гайдук твои удар на себя примут, им ведь не привыкать, верно?

– Что верно, то верно…

– А вот если через сутки группа не вернется и никаких сведений о ней не поступит, вот тогда, Иван Игнатьевич, совсем плохое начнется. За провал операции надо кому-то ответить. Кто виноват? Тот, кто отпустил на задание людей, подозреваемых в антисоветской агитации и измене Родине. Вернее – те, кто им способствовал. Мы все, подполковник. Вот теперь – можно и чаю, или покрепче чего.

Виноградов подхватил со стола документ, сунул его обратно в планшет.

– Угощай. Следующие сутки я буду в твоем хозяйстве. Приказ командующего – лично группу встречу… Вернется если… Да, адьютанта там свисните моего…