Читать книгу "Спасти «Скифа»"

Пленного майора Крюгера держали здесь же, в доме, в подполе.

Когда разведчики вместе со Скифом, которая уже оделась, спустились вниз, Сотник сначала подумал – брагу здесь разлили. Сырой воздух буквально пропитался парами сивушного перегара, с которым мужчина не спутает никакой другой запах. Сам пленник вел себя более, чем странно: лежал на дощатом настиле, накрытый мешковиной, и на удивление мирно спал, даже похрапывая при этом.

– Э, никак датый! – сразу догадался Чубаров, и, проверяя свое предположение, наклонился над Крюгером, повел носом. – Точно, пьяный! Товарищ Ольга… или товарищ Скиф, если так лучше…

– Лучше все-таки Ольга, – вставила она.

– Ладно, Олька, у него тут что – большой праздник жизни? Чего это немчура синий весь?

– Слушайте, у меня что, был другой выход? Не было! Нас тут двое женщин. Крюгер хоть и попался, но солдат бывалый, разведчик опытный. Потому очень быстро понял бы: нам с ним сложно будет справиться. Особенно мне, в моем, так сказать, осадном положении…

– И ты его напоила, – закончил Сотник фразу Скифа.

– Сначала мы с Аней чуть не силой влили в него два стакана самогонки, – проговорила Ольга с плохо скрываемой гордостью. – Утром, когда прочухался, похмелиться поднесли. Майор даже не заметил, как опять запил. Вот так и держимся. Не особо сопротивляется, кстати, сам ведь в напряжении, – Ольга, повинуясь какому-то одному ей понятному порыву, нагнулась и поправила накрывавшую пленника мешковину. – Ладно, мужчины, пошли, обсудим, как нам всем дальше быть.

«Да, – подумал Сотник. – Давно пора». Поговорить было, о чем.

7

Посланцам из-за линии фронта Ольга рассказала только то, что они должны были знать.

Прежде всего, она объяснила, почему ее и пленника (обладателя и носителя информации, способной решить, без преувеличения, судьбу сражения, ведущегося в эти минуты по всему Воронежскому фронту, особенно – на Орловско-Курском направлении) нельзя было вместе с ней быстро вывезти из Харькова. И дальше – переправить по каналам подполья к партизанам, в Кулешовский отряд, а оттуда – на Большую землю, в штаб фронта.

Только теперь до Сотника начинала доходить подлинная, и от этого – еще более сложная суть происходящего.

Не вдаваясь в подробности, Скиф сообщила: оставленное в городе подполье по приказу Главного разведывательного управления Генштаба РККА должно было свести лишнюю и ненужную активность, к которой относили распространение листовок и подготовку эпизодических диверсий и терактов, к минимуму. Оставляя Харьков, Красная армия собиралась в очень скором времени вновь захватить так внезапно утраченные позиции. Ситуация, сложившаяся на фронте к началу лета, тому, как полагало командование, способствовала.

Потому главной задачей подпольных групп было закрепиться, затаиться. И в нужный момент, по приказу сверху, организовать в самом городе, в стратегически важном тылу врага, в этом, как сказала Ольга, «осином гнезде», ряд диверсий, которые должны дестабилизировать обстановку и даже, если все сложится удачно, вылиться в восстание.

Благодаря налаженному курсированию курьеров между Харьковом и партизанами в городе уже накопилось некоторое количество оружия и кое-какой запас взрывчатки. На внезапную активность харьковского подполья в нужный момент Генштаб возлагал очень большие надежды, планируя и разрабатывая стратегию наступления на Харьковском направлении. Оно должно было начаться уже в середине июля, но внезапное контрнаступление немецких танковых войск внесло в планы как Генштаба, так и Ставки определенные коррективы.

Так или иначе, но Скиф в своей работе здесь, в Харькове, получила четкий приказ не контактировать с подпольем. Учитывая характер полученного задания, уходить из города по налаженным подпольем каналам – однозначно ставить под угрозу и само подполье, и, что еще важнее, стратегические планы командования. Ведь Скифа тут же начнут искать, поднимут и перевернут вверх дном весь город, и бредень, заброшенный гестапо, непременно захватит подпольные группы.

Потому явка беспалого сапожника Якова Ярового была подготовлена только на крайний случай и только – для Скифа.

Ольга, выполнив задание, должна была с помощью канала, полученного от оставленного только для нее связника, залечь на дно. Специальный, заранее оговоренный текст, который ее радист дал в эфир, давал начало второму этапу операции «Скиф»: в Харьков отправлялась группа, которая должна была, тоже через явку сапожника, по тому же каналу найти Скифа. И уже после, действуя на свое усмотрение и руководствуясь исключительно логикой, продиктованной создавшейся ситуацией, ни на кого не опираясь и не создавая угрозы для подполья, вывезти разведчика из Харькова и марш-броском переправить через линию фронта.

Никто не мог предвидеть нескольких деталей, которые, как уверенно сказала Ольга, ни в коем случае нельзя было сбрасывать со счетов.

Первое: что радист, захваченный в плен, не выдержит пыток и выдаст то единственное, что знал – адрес явки беспалого сапожника. Как теперь поняла Ольга, молодой парень, окончивший ускоренные радиокурсы, для которого это задание в тылу было всего лишь вторым, в нужный момент не смог выстрелить в себя, выполняя приказ и не сдаваясь врагу живым.

Второе: что Яровой заговорит, даже не дождавшись пыток.

И третье: что группа, присланная с той стороны, попадет в засаду.

Однако, как отметила она дальше, во всем, что происходило и происходит, есть не только плохие стороны. Если все неудачи, как ни верти, выглядели абсолютно закономерными – все люди, все слабы, все бояться боли и никто не хочет умирать, то удачи, как водится в жизни любого разведчика, происходят по причине счастливых случайностей и в силу благополучного стечения целого ряда обстоятельств.

Начать хотя бы с того, что Аня Сорока вообще не посвящалась в операцию «Скиф». И потому понятия не имела, кто они – славянка в форме офицера немецкой армии и немецкий офицер со связанными руками и завязанными глазами, которых к ней в хату привезли позавчера ночью. Она не знала, что убежище для беглянки готовилось другое, более надежное, автономное от подполья, даже с небольшим запасом продуктов. Но буквально за сутки до того, как Ольга пошла ва-банк и захватила майора Крюгера, человек, отвечавший за это убежище, был случайно схвачен во время традиционной уличной облавы.

Еще одна неожиданная удача – чувства, которые беспалый сапожник на самом деле испытывал к Анне. Девушка знала, что тот к ней неровно дышит, но старалась не относиться к этому серьезно – на нее за эти месяцы свалилось слишком много опасной работы, чтобы забивать себе голову всякими не соответствующими моменту глупостями. Тем не менее легко отдав гестапо явку и пойдя на сотрудничество, Яровой решил, что этого достаточно, информацию об Анне можно скрыть и, как оказалось, позже попытаться воспользоваться такой неожиданной «вилкой» в своих интересах. Назови Яков этот адрес – и миссия Скифа завершилась бы, так толком и не начавшись.

Наконец, именно резко возросшая активность харьковского гестапо заставила подпольщиков полностью затаиться. Не предпринимать ничего для того, чтобы перевести Ольгу и ее пленника в более подходящее место, даже не пытаться поддерживать радиосвязь с Кулешовским отрядом. Анна знала только: несколько дней назад руководители подполья получили приказ полностью приостановить деятельность, что совпало с представлениями о создавшейся ситуации у самих подпольщиков. Теперь она поняла наконец, с чем это связать: надо было заставить гестапо хотя бы ненадолго успокоиться, ослабить бдительность.

Подпольщики, в свою очередь, не представляли, с кем именно имеют дело. С них достаточно было информации, что женщине по имени Ольга и немцу, которого она взяла в плен, нужно обеспечить по возможности надежное укрытие.

Если бы это все-таки удалось осуществить, Анна Сорока понятия бы не имела о месте, куда переместили ее неожиданных ночных гостей, эту поистине странную парочку – женщину со стальными, как показалось девушке, нервами, которая занимается тем, что до беспамятства поит немецкого офицера самогоном. А это значит: даже вырвавшись из засады и отчаянно рискуя, допросив предателя Ярового, посланцы из-за линии фронта все равно не нашли бы Скифа в ближайшие сутки. Ну а потом в сведениях, которыми обладает майор Крюгер, уже отпадала необходимость…

Сотник с Чубаровым все это время слушали Ольгу, не перебивая. Только время от времени Михаил задавал короткие уточняющие вопросы. Когда диспозиция им с Максимом стала ясна окончательно, Скиф захотела послушать их.

Для того чтобы дать Ольге весь расклад по той части операции «Скиф», за выполнение которой отвечал он, Сотнику понадобилось еще меньше времени.

8

– Вот так, значит, – медленно протянула Ольга, помолчала и добавила: – Паршиво, конечно. И паскудно. Только ничего другого я не ожидала. Погодите-ка, сейчас вернусь.

Она поднялась и пошла к пленнику.

Воспользовавшись паузой, Аня поставила на стол миску отварной, в кожуре, картошки с маслом, положенным ей, как добровольно работающей на немецкую армию, и молча смотрела, с каким жадным аппетитом едят разведчики. Когда Ольга вернулась, все уже было подметено и Аня заваривала в закопченном медном чайнике ветки и листья вишни.

– Что Крюгер? Может, по шустрому выпотрошить его здесь? – поинтересовался Чубаров.

– Как? Есть предложения? Я не смогла его разговорить за эти дни, он верен присяге.

– Вот не дадим мы ему похмелиться, допустим, – проворчал Чубаров. – Неужто не развалится до задницы, а, начальница? Когда похмелье давит, не до присяги. Или применим к нему эти, ну, как везде… Степени устрашения… – при этом Соловей ухмыльнулся.

– На самом деле, старший сержант Чубаров, это не смешно, – ответила Ольга. – К тому же бессмысленно. Мы что, будем устраивать ему в Анином погребе камеру пыток? Капитан, ты такое допускаешь?

– Никак нет, – проговорил Сотник.

– И как мы передадим сведения? Рация у вас в машине. Машину вы бросили в городе. Я не уверена, что к тому месту можно и нужно возвращаться. Да это вообще ни к чему, – она выдержала короткую интригующую паузу. – Я только что еще раз поговорила с Крюгером, привела некоторые новые аргументы, и он согласился сообщить интересующие командование, Генштаб и Ставку сведения.

– То есть? – удивился Сотник. – Так быстро?

– Говорю же – новые аргументы, – теперь во взгляде Ольги появилось какое-то новое, хитроватое выражение. – Крюгера устраивает статус военнопленного. Он хочет, чтобы для него война закончилась уже завтра до вечера. Ведь это самое позднее, когда мы все должны быть за линией фронта, у наших, правда, капитан?

– Что-то я не очень понимаю…

– Миша, – старательно подбирая слова, заговорила Ольга. – Он понимает, что мы найдем, как передать сведения нашему командованию. После чего его, майора Крюгера, уже никто через фронт не потащит. Он и выдвинул условие: остаться в живых.

Увидев изумленные лица Сотника и Чубарова, Ольга даже позволила себе победно улыбнуться.

– Вот так. Теперь все от вас зависит, капитан. От вашей группы. Другие способы выполнить здание, кроме как остаться в живых и при этом выбраться отсюда, отпадают. Вы оба поступили в мое распоряжение. Ну а я отдаю вам приказ: до конца дня обеспечить нам всем, и Ане – в том числе, возможность выбраться из города.

Разведчики пока, похоже, не были готовы вступать с ней в дискуссию, просто слушали и переваривали информацию, потому она продолжила:

– Не забывайте: один человек из вашей группы сейчас в гестапо. И, если покойный Яровой ничего не перепутал, занимается им, как и всей операцией, штурмбаннфюрер Кнут Брюгген. Один из крупнейших специалистов по выявлению подпольных групп и борьбе с диверсантами в Остланде, как называют нашу территорию в рейхе. Хорошо знает нашу страну и нашу психологию, в Москве учился. Опасный человек, лисья хитрость, чутье волчье, хватка бульдожья – лично я с ним не сталкивалась, но наслышана достаточно для того, чтобы не строить иллюзий по поводу предела прочности вашего товарища.

…Ольга очень хорошо понимала, что сейчас, такой манерой принимать решения и отдавать приказы, настроила этих отважных и рисковых мужчин против себя.

Однако другого выхода у нее не было.

Группа получила приказ достать список немецкой агентуры, окопавшейся в штабе фронта, любой ценой. И, как запросто, не слишком миндальничая, пояснил капитан Сотник, судьба то есть, по сути, благополучное возвращение самого Скифа, непременным условием выполнения задания не было. А ведь только теперь, по прошествии этих бесконечных двух суток, что она пряталась у Анны, постоянно держа наготове пистолет, Ольга в полной мере осознала, что не для того с осени сорок первого ходила по натянутому канату, чтобы вот так с него сорваться.

Она работала под фольксдойче. Приложила максимум усилий для того, чтобы ее взяли переводчицей сначала в гестапо, где частью работы было почти ежедневное посещение лагерей для военнопленных. Ей приходилось выслушивать от избитых бойцов и командиров Красной армии «шлюха» и «овчарка немецкая», и вряд ли те из них, кому удавалось бежать, догадывались – каждый такой побег был возможен только благодаря сведениям, которые партизаны и подполье получали от простой переводчицы.

Но долго это не продлилось, подняться на более высокий уровень помогли особые отношения с немецким офицером, которые, как и предполагала Ольга, надолго не затянулись: его убили однажды на улице из-за угла. Причем покушение было организовано так, чтобы стало ясно – это пытались свести счеты с ней, «немецкой подстилкой», но ей чудом удалось уцелеть.

Это впоследствии дало Скифу возможность не просто продвинуться по службе и получить более серьезный допуск, но и полностью обезопасить себя от настойчивых знаков офицерского внимания – скорбела по убитому, требовала уважения к своим чувствам. А поскольку всегда говорила об этом вслух, заслужила своей верностью памяти офицера рейха определенное уважение, а некоторые даже побаивались ее…

Ольге удалось продержаться все эти годы только благодаря умению разыгрывать свою карту и навязывать собственную игру.

Итак, невыполнение задания исключает возвращение обратно за линию фронта. Раз так, рассудила Ольга, для разведчиков важнее сохранить Крюгера. По поводу же ее, агента Скифа, они специальных указаний не получали. А учитывая то обстоятельство, что двое мужчин из фронтовой разведки, окопников, поступили в распоряжение не просто старшего по званию сотрудника Главного разведывательного управления, но, что более их задело, – женщины, они вполне могут подкорректировать свои приоритеты.

Если говорить совсем уж точно: штаб фронта и Ставку интересуют Крюгер и сведения, которыми он обладает. И в связи с этим руководство огорчится, но не слишком, если Скиф не вернется обратно живым.

Агент Скиф выполнил свою часть задания. Теперь эстафету перенимали Сотник с Чубаровым. Насчет Ольги им специальных указаний не давали, что означает: учитывая уже понесенные потери, они вполне могут пожертвовать Скифом, выполняя главное задание. Мотивация простая: женщина свяжет им руки, ограничит маневренность группы, да мало ли…

Но Ольга не для того держалась все эти два года, чтобы просто так позволить себе остаться в тылу и выбираться самой. Она хотела жить, и двое разведчиков с той стороны – ее единственный реальный шанс на спасение.

Они не знают немецкого. Спросить у пленника ничего не получится. Допрашивать пленника здесь после того, что она сказала, не могут. А это значит: она, Ольга, нужна им. Теперь они воспринимают ее, как часть задания.

Она заставила Сотника с Чубаровым отнестись к себе, как к части полученного задания. Теперь они или все выберутся, или погибнут, но тоже все.

Третьего пути в создавшемся положении не дано.

9

Утром Брюгген велел привести Гайдука к себе в кабинет.

Спускаться в подвал не хотелось, да и нужно продемонстрировать этому диверсанту особое отношение и некую степень доверия. Брюггену пришлось много работать с предателями, особенно здесь, в Остланде, потому была возможность убедиться: в подавляющем большинстве случаев вчерашние советские люди соглашались работать на немцев не потому, что оккупационные власти предлагали какие-то особые льготы либо предоставляли привилегии. Главное для каждого такого человека – дать выход накопленным на советскую власть обидам.

Ни о какой любви к фюреру великой Германии не могло быть даже речи, так же, как не ставилось во главу угла преклонение перед великой немецкой культурой, тяга к знаменитому немецкому порядку и аккуратности во всем. Это была скорее ненависть к Сталину и всему, что он олицетворял.

Каждый такой случай Брюгген расценивал, как своеобразный акт мести лично руководителю страны, а заодно – всему, что олицетворяло собой всесильное НКВД. Кнут имел все основания полагать, что немцы, соглашающиеся работать на Советы, испытывают аналогичные чувства к фюреру и гестапо. Но как раз с этим ничего не мог поделать: ведь подобные настроения характерны только для врагов нации, а как только уничтожат последнего врага, гестапо, по его глубокому убеждению, перестанет восприниматься, как репрессивная машина.

Благодаря похвальной оперативности гауптшурмфюререра Хойке он уже знал, с чем имеет дело на этот раз. Ничего нового, ничего интересного, он опять не приложил интеллектуальных усилий для перевербовки вражеского разведчика, а всего лишь оказался в нужное время в нужном месте.

– Как отдохнули? – стараясь наполнить свой вопрос максимальной долей участия, поинтересовался Брюгген, когда с Павла сняли наручники.

– Честно говоря, непривычно спать полноценных восемь часов, да еще в полной тишине, – признался Гайдук.

– Я специально распорядился не проводить ночью в подвале никаких дознаний. Чтоб крики вам не мешали, – сказал Брюгген, тут же добавив: – Шутка. Вас кормили?

– Нет. Не думаю, чтобы там, в подвалах, вообще кого-то кормили.

– Вы правильно думаете. Я распоряжусь, вам принесут прямо сюда. Шнапсу? Или, может, коньяку?

– Коньяку.

И тут ничего оригинального – почему-то в подобных случаях все выбирают коньяк, причем требуют его себе и в дальнейшем. Видимо, именно коньяк давал каждому, кто собирался предать родину, ощущение чего-то другого, нового, непривычного, даже запретного. Брюгген поставил перед пленником специально раздобытый для такого случая Хойке пузатый коньячный бокал, вторым таким же вооружился сам, плеснул в оба бокала из плоской фляги.

– Французский. Лягушатники знают толк и в этом напитке, этого у них не отнять. Вы, конечно, не были во Франции? Париж, Марсель…

– Мой отец однажды съездил за границу…

– Побываете. Думаю, у вас будет такая возможность. Как только мы закончим здесь все наши дела с вашими друзьями, вас доставят в Польшу, в специальный лагерь. Думаю, вы там сможете себя проявить. Ну а поскольку вы теперь мой подопечный, я прослежу, чтобы за отличные успехи вам дали возможность побывать во Франции. И в Германии, конечно. Вы просто обязаны увидеть Европу, Павел. Свободный, теперь – и от коммунистов, мир. Прозит!

Он призывно качнул бокал в руке, сделал небольшой глоток. Пленник свой коньяк выпил жадно, в один присест – все они почему-то именно так и поступают, возможно, заливают таким вот образом муки совести.

– Кстати, о вашем отце. Вот здесь, – Кнут постучал согнутым указательным пальцем по тоненькой картонной папке, – письменные показания тех из ваших соседей, кто остался в Харькове и – простите, идет война, остался в живых. Вы кое-кого назвали, не всех этих людей удалось опросить, но зато те, к кому приходили из гестапо, называли других… В целом, Павел, проверка ваших слов заняла чуть больше времени, чем я рассчитывал. Зато результатом я доволен: вы не обманули, и, значит, не разочаровали меня. Еще коньяку?

– Да.

На этот раз Гайдук не спешил опрокидывать все сразу: пил не спеша, маленькими аристократическими глотками. Очевидно, решил Брюгген, договариваться со своей совестью пленнику становилось все легче и легче.

– Гайдук Иван Львович действительно был арестован в 1937 году. Точной даты никто не помнит, но все, с кем говорили наши люди, сходятся в одном: это было в конце весны. Незадолго до Нового года газеты напечатали короткую заметку: враг народа Гайдук разоблачен как агент иностранных держав, приговорен, ну и так далее. А вы публично отреклись от отца еще осенью, так?

– Так.

– Вы немногословны сегодня, Павел.

– Просто как раз по этому поводу ничего добавить не могу. Нужны еще доказательства того, что с чекистами у меня свои счеты?

– С вашим прошлым, Павел, мы разобрались. Будущее я постарался вам очертить хотя бы приблизительно. Однако чтобы оно состоялось, нам нужно определиться до конца с вашим настоящим. Я не слишком сложно выражаюсь?

– Нет, не слишком, – Гайдук снова отпил из бокала, поерзав на стуле, принял более расслабленную позу, закинул ногу на ногу. – Скажите, господин Брюгген, я не слишком удивлю вас, если скажу: пока вы проверяли мои слова, я выиграл время, чтобы отоспаться в камере, набраться сил, выпить коньяку перед смертью…

– Перед смертью? – Кнут вскинул брови.

– Ну да. Вот кину вас сейчас этим бокалом, попытаюсь даже наброситься на вас, ворвется охрана, меня расстреляют на месте, и все ваши расчеты – коту под хвост? Снова начнете ловить рыбку в мутной воде, а за это время мои товарищи получили достаточно форы, чтобы… – он не закончил фразу, чуть подался вперед: – Мне продолжать? Улавливаете ход мысли?

С ответом Брюгген не спешил.

– Если бы вы хотели так сделать, – проговорил он наконец, – то не стали б предупреждать. Допустим, сейчас вы все-таки решитесь… Я видел разных противников. Один, например, попросил вылечить ему язву – вместо тридцати сребреников, как сам сказал. В качестве аванса начал давать показание, даже назвал адреса несуществующих явок. Но пока их проверяли, все-таки оказался в больнице, стянул скальпель и вскрыл себе паховую артерию. Только, – Кнут снова выдержал короткую паузу, – вы, Павел, не похожи на самоубийцу. Во всех отношениях. Вы отреклись от отца, чтобы выжить, и вам было все равно, что подумают о вас окружающие. Вы пошли на фронт, сын врага, и вы рисковали жизнью, чтобы вам поверили и однажды послали на задание, с которого вы решили не возвращаться. У вас была масса возможностей сдаться в плен, но это восприняли бы как трусость, но не как месть за отца. И сейчас, Павел, вы тоже хотите уцелеть – чтобы наконец поквитаться. Другого шанса испортить вашему командованию такую масштабную игру у вас не было и не будет. Если я сейчас ошибаюсь, тогда мне остается расстрелять вас, потом приказать взять сотню заложников из местных жителей и потребовать их жизни в обмен на майора Крюгера. Это, товарищ диверсант, я говорю совершенно серьезно, – Брюгген обошел вокруг стола, встал вплотную к Гайдуку, и тот невольно поднялся, чтобы оказаться с ним вровень. – Решили поиграть и подохнуть героем – ваше право. Только умрете вы с мыслью о том, что жизнь ста мирных жителей на вашей совести. А вы могли этого не допустить.

Павел сжал в руке бокал с остатками коньяка, потом поставил его на стол, посмотрел в глаза Брюггену.

– Я готов.

– Вот так-то лучше, – Кнут чуть смягчил тон. – Так где могут быть остальные из вашей группы?

– Этого я не знаю. Так же, как понятия не имею, где Скиф и похищенный им немецкий офицер. Зато мы оговорили несколько мест, где нас могут ждать группы прикрытия.

– Группы прикрытия?

– Да. Это мы обсудили вчера утром перед тем, как выдвигаться в сторону Харькова. Места для встречи определял я, как единственный из группы местный житель. Для этого, собственно, меня с собой и взяли. Предполагалось, что после того, как мы отыщем Скифа, группу из города буду выводить я. Мы выберем тот маршрут и то место, которые окажутся наиболее безопасными.

– Как вы это собирались понять?

– По ситуации, господин Брюгген. Таких мест немного, всего два. Но проблема в том, что пока я не могу их указать.

– Почему?

– Это не имеет смысла. Я жив, наши об этом знают. В гестапо со мной церемониться не станут, это как к бабке не ходить, знаете такую народную поговорку?

– Знаю, конечно. Ваши товарищи в вас не уверены и думают, что вы не выдержите пыток, вы это хотите сказать?

– Я и сам в себе не был бы уверен. Как и в любом из них. Но места – все, что я знаю. Потому, мне кажется, пока я жив, группа лихорадочно ищет для отхода другие пути.

Брюгген задумчиво потер подбородок, прошелся вокруг стола, остановился, оперся руками о массивную столешницу.

– А ведь вы правы, Павел. Ваши товарищи сделают поправку на то, что нам удастся вас разговорить. И в самом деле поменяют планы. Тогда мне от вашего сотрудничества не будет пользы, верно? И мне придется вас ликвидировать. Агент, от которого нет пользы, подлежит ликвидации, разве нет?

– Потому, господин Брюгген, я должен не выдержать пыток и умереть. Или вы должны меня расстрелять, повесить, утопить в бочке с моей собственной кровью…

– Боже, ужас какой! Не бережете вы себя…

– Я не шучу. Я сейчас очень серьезен, – Гайдук допил коньяк, глаза его светились азартом. – Сейчас только утро, господин Брюгген. У местного гестапо наверняка большая агентура. Да и вы со своей стороны, да еще с вашими полномочиями вполне можете постараться, чтобы информация о том, что гестапо захвачен и расстрелян советский диверсант, разошлась по Харькову еще до обеда как можно шире. Где бы ни были мои товарищи, они обязательно держат ушки на макушке, делая все возможное для того, чтобы узнать о моей судьбе. Если до них дойдет, что меня убили в гестапо, они не станут менять своих планов, – проговорив это на одном дыхании, Павел замолчал, выжидающе глядя на Брюггена в ожидании реакции. Тот молчал, и Гайдук добавил: – Есть, конечно, место, где мы вчера вечером спрятали машину.

– «Хорьх», на котором приехали?

– Именно. Возможность, что наши там, слабая, но она есть.

– Хорошо. Где это?

И, не дожидаясь ответа, Брюгген снял трубку телефона, вызывая к себе Хойке.

Тем утром новости сыпались одна за другой.

В развалинах неподалеку от здания Госпрома, как и сообщил Гайдук, действительно нашли «хорьх», рацию в багажнике и остатки армейского пайка. На всякий случай оставлена засада, хотя на успех здесь Брюгген не надеялся.

Чуть позже Хойке сообщил об исчезновении беспалого сапожника.

Дверь квартиры Ярового была заперта на ключ, но дверь легко взломали. На место выехал сам начальник гестапо, он-то и определил опытным глазом полицейского: здесь шла борьба, и кто кого победил, можно только догадываться.

С выводами Хойке о том, что Яровой не сбежал, а был похищен, вот только кем – непонятно, Брюгген согласился. Что-то подсказывало ему: беспалого уже нет в живых. Что косвенным образом подтверждало правоту слов Гайдука – пути отхода для диверсантов и также Скифа, который должен к ним присоединиться, если этого уже не случилось, есть кому готовить.

Начать охоту сейчас, вслепую, опять устраивая бесполезные облавы, начиная бессмысленный гон, – вспугнуть дичь.

Пускай в самом деле диверсанты успокоятся. Поверят в свою удачу и в то, что всех перехитрили. Вот тогда накрыть их станет намного легче, ведь они зашевелятся, начнут действовать, и не смогут не проявить себя в старательно обложенном городе.

Кнут Брюгген принял вариант, предложенный пленным диверсантом. Объявить его убитым – впрямь самое разумное пока решение.

Оставалось отдать Хойке соответствующие распоряжения, пусть подключает свою агентуру.

10

Нужно было поспать хоть несколько часов.

Сотник, не сомкнувший глаз с позавчерашнего вечера, все-таки успел прихватить немного в машине, пока ехали по тылам до Харькова. Сон, конечно, нельзя назвать крепким и спокойным, однако в отличие от Чубарова командиру удалось недолго отдохнуть. Максим же держался на ногах уже больше тридцати часов и совсем не ощущал себя бойцом.

Поспать решили, пока Аня Сорока сходит в казармы и вернется обратно. Прачкам разрешалось брать белье на дом, даже лучше, если молодые женщины не торчат на виду у солдат целыми днями с голыми до локтей руками и подоткнутыми для удобства подолами юбок. Как раз накануне Анна выстирала очередную партию, а офицерское – даже успела отутюжить. Нужно было с утра прогуляться до казарм, все сдать, нагрузиться новым тюком и возвращаться обратно. Заодно Аня могла узнать какие-нибудь новости, так что до ее возвращения все равно ничего не произойдет. Решив так, Михаил и Соловей устроились в дальней комнате, прямо на полу, и оба уснули практически сразу, как только головы коснулись положенных вместо подушек собственных сапог.

Ольга решила дать наконец отдых организму майора Крюгера: теперь, когда рядом двое крепких опытных мужчин, она могла позволить себе не глушить немца алкоголем. Тот, получив неожиданную передышку, сначала от души напился воды, потому пообщался с Ольгой, пытаясь понять наконец, что вокруг происходит, и очень удивился, когда та объяснила, для чего именно двое суток напропалую вливала в него эту крепкую вонючую дрянь. Даже признался: как разведчик, высоко ценит находчивость фрейлейн.

О дальнейших планах Крюгер не спрашивал, держался спокойно и уверенно: по его мнению, фрейлейн разведчице все равно не удастся выбраться из города, разве только захватить танк и ринуться на прорыв. Скифу не хотелось его разубеждать. Она отдавала себе отчет: чем дольше станет говорить об этом, тем меньшей будет ее уверенность в успехе второго этапа операции. А потеря такой уверенности – уже частично игра на собственное поражение.

Потому Ольга оставила Крюгера отлеживаться, а сама вернулась к спящим, не найдя для себя ничего более полезного, чем охранять их сон.

Анна вернулась к полудню, и оба мужчины проснулись разом, не успела девушка войти в квартиру. Просто скрипнула входная дверь – и вот спавшие мгновение назад глубоким сном Сотник с Чубаровым уже сидят на полу, держа наизготовку пистолет и автомат.

В первый момент Аня даже испугалась наставленных на себя стволов, с тихим вскриком уронила тюк с бельем, но тут же облегченно выдохнула и, не сдержавшись, широко перекрестилась.

– Что? – коротко спросил Сотник.

Девушка не спешила с ответом. Присев на табурет, убрала с лица выбившуюся из-под косынки прядь волос. Теперь и Ольга заметила: Сорока вернулась с дурными вестями.

– Что там, Аня? – поинтересовалась нетерпеливо.

– Женщины наши, ну, тоже стирают которые… – Анна явно подбирала слова. – В общем, в городе стреляли ночью. Мало ли – почти каждую ночь стреляют. Только на этот раз где немцы, а где – полицаи бахвалились: русские… ну, наши, значит, диверсантов прислали.