Читать книгу "Спасти «Скифа»"

День третий

1943 год

9 июня

Харьков – Воронежский фронт

1

ОТ СОВЕТСКОГО ИНФОРМБЮРО

Из утреннего сообщения 9 июля 1943 года

На одном участке в районе Севска противник силою до двух батальонов пехоты при поддержке танков атаковал наши подразделения. Атака гитлеровцев была отбита нашими бойцами. В результате боя уничтожено до двух рот пехоты противника, подбит танк и огнем пехотного оружия сбит немецкий самолет.

Южнее Изюма немецкие автоматчики пытались разведать передний край нашей обороны. Бойцы Н-ской части минометным и пулеметным огнем рассеяли противника. На другом участке артиллерийским огнем разрушено 2 немецких блиндажа, уничтожено самоходное орудие и 4 пулемета противника. Снайперы Н-ской части в течение вчерашнего дня истребили 38 гитлеровцев.

Партизанский отряд, действующий в одном из районов Харьковской области, ворвался в крупный населенный пункт. Советские патриоты взорвали немецкие авторемонтные мастерские, 3 гаража, уничтожили 44 тягача, 7 грузовых автомашин и сожгли склад с горючим. Другой отряд харьковских партизан пустил под откос воинский эшелон противника, следовавший к линии фронта. При крушении уничтожены паровоз и 8 вагонов. Убито и ранено много гитлеровцев.

2

К развалинам у Благовещенского базара, на место встречи с полицаем Копытовым, решили выдвинуться еще до полуночи.

Хотя за предыдущие сутки разведчики так и не освоились в незнакомом городе, Сотник велел Анне оставаться дома. Ольга понимала: идти Сотнику и Чубарову нужно вдвоем. Не исключалась возможность засады – уголовник Копыто не вызывал у нее доверия.

Но она, как и оба мужчины, полностью отдавала себе отчет также в том, что если они попадут в засаду, отбиться вряд ли смогут. Если это случится, у Скифа останется не более двух часов, чтобы до рассвета принять какое-то решение.

Обсуждать и прикидывать возможные варианты – толочь воду в ступе, чего Михаил Сотник терпеть не мог. Просто обозначил по времени крайний срок, до которого их с Чубаровым нужно ждать, и они выскользнули в ночь. Передвигались по улицам короткими перебежками. Вел Соловей, цепкая зрительная память все-таки не подвела бывшего беспризорника и бывшего вора.

Ночь выдалась светлой и теплой, несколько раз пережидали патрули. Но все-таки до места им удалось пробраться незамеченными. Не доходя до самих развалин, Сотник, чьи глаза уже окончательно освоились в темноте, молча, жестами, договорился с Чубаровым о порядке действий, после чего нырнул в ближайшую подворотню и словно растворился в душном июльском городском воздухе.

Подождав немного, Чубаров снял с предохранителя «вальтер». Держа его в опущенной, прижатой к бедру руке, осмотрелся. Убедился, что опасности обнаружения пока нет, и быстрым рывком пересек открытое пространство улицы. Оказавшись под прикрытием развалин, он сделал несколько осторожных шагов по битому камню и, не зная, как иначе дать о себе знать, свистнул. Решив, что недостаточно громко, свистнул снова, и в ответ услышал такой же негромкий, но достаточно четкий свист. Он помолчал – и свист повторился, теперь уже чуть ближе.

Держа оружие наизготовку, Чубаров медленно прошел вперед, ожидая, что Копыто, если это он, первым подаст голос. Ему не хотелось заходить далеко, пока за спиной оставалось открытое пространство и путь к возможному отступлению. Но по-прежнему не было ни звука, и Чубаров остановился: все это переставало ему нравиться.

– Соловей! – услыхал он наконец негромкий шепот и выдохнул в ответ:

– Ну? Копыто?

– Я!

Теперь впереди послышалось движение, с каждым шагом все более уверенное, и на небольшую, освещенную лунным светом площадку выступила человеческая фигура.

– Ствол убери! – шепот стал теперь громче, хотя полным голосом Копыто говорить, видимо, не решался.

– Один?

– За кого меня держишь, корешок!

– Каждый за себе, сам ведь знаешь, – Чубаров тоже говорил негромко. – А, хрен с тобой: если кого привел, тебя-то я достану.

– Меняет людей война, скажи, Соловей? Ты к мокрым делам раньше не подходил…

– Меняет, меняет. Точно один?

– Да и пуганый стал, – теперь Копыто уже не шептался. – Что-то руки у тебя пустые. Кроме ствола, конечно. Может, правда опустишь?

– Чего ж, – Чубаров демонстративно сунул «вальтер» в карман, выставил руки перед собой ладонями вперед.

– Все равно пустые. Товар где? Рыжье, цацки, про которые ты мне базарил…

– Тут, рядом.

– Покажь.

– И то не все – только твоя доля.

– Покажь, говорю, – в голосе Копыта появились угрожающие нотки. – Свою долю я сам назначу, Соловей. Ты тут не торгуешься.

Где-то рядом послышался тихий звук – словно кто-то сдавленно крикнул.

Копыто дернулся, резко обернулся на звук.

«Сейчас», – подумал Максим.

В одном длинном прыжке он налетел на полицая, сбил его с ног, с силой прижал голову к земле, втискивая ее в острый край крупного куска щебенки, рывком перевернул на спину, коротко замахнувшись, двинул рукояткой пистолета, который успел выхватить в движении, прямо в середину лица, пуская кровь из носа-картофелины. Не сдержался – двинул снова. Тут же рядом появился, тяжело дыша, Сотник, тоже с пистолетом в руке.

– Что? – не глядя на него, спросил Чубаров.

– Там еще один был.

– Понятно, – замахнувшись, Максим ударил полицая третий раз. – Ты что же, сука? Что же ты, сука, делаешь?

– Вас тоже двое! – прохрипел Копыто.

– Скажи еще, что ты это знал! – четвертый удар.

– Хватит, – коротко приказал Сотник, присел на корточки возле Копытова, сгреб в пятерню его немытые волосы, резко дернул: – Бумажку принес, сволочь?

– Слово сказано было…

– Где?

– В кармане. Я отдать хотел…

– Зачем еще одного с собой привел?

– Я Соловья знаю… Не отдал бы он все просто так…

– Ага. Тебе, значит, все нужно? Я тебе все сейчас выдам, а Соловей добавит сверху горкой, как?

Не отвечал Копыто, молчал и дышал тяжело. Чубаров слез с него, не сдержался – пнул ногой, стараясь ударить больнее. Сотник споро обшарил карманы пиджака полицая, нащупал в одном что-то шелестящее, вытащил сложенный вдвое бумажный прямоугольник, развернул. Все верно: типографская печать, немецкие буквы, диагональная полоса, даже печать с орлом.

– Настоящий? – спросил на всякий случай, хотя и так понимал – здесь Копыто не обманул.

– Не боись… Ты сам кто?

– А вот этого тебе, падаль, знать не обязательно. Пришел бы один – получил бы долю. Раз ты совсем уже сука, выбирай, что лучше: сейчас мы тебе тут хлопнем, или фрицы, хозяева твои – потом. Как?

Копыто заелозил на битом камне.

– За что хлопнуть-то? Соловей, скажи ему!

– Чего ему сказать, Копыто? – Чубаров снова ударил лежащего носком сапога в бок. – Про то, что ты – жиган еще тот, я много понаслушался. Замочили б меня тут, как фраера, и крыто. Тот, кто по замашкам жиган, того война не исправит – только могила.

– Слышь, Соловей – хотели б мы тебя на хапок взять, хрена бы мне рисковать, пропуск из комендатуры тырить?

– Ты, я так думаю, этих бумажек с оказией много натырил. Риск минимальный, Копыто. А что принес – так потому, что я тоже не хрен с бугра, в авторитете ходил, и мне надо было чего-то предъявить на обмен. Ты же, Копыто, эту бумажку, сучье вымя, еще много раз бы кому-то притасовал. Так что не будет у тебя, падаль, геройской смерти.

Он обличал бы еще, но Сотник жестом велел Чубарову замолчать. Поднялся, выступил вперед, поставил ногу на грудь лежащему полицаю, сильно придавил, перенес на согнутую ногу вес своего тела.

– Слушай теперь меня, паскуда. Дружок твой, там, за стеной, живой, только прибитый маленько. Оставить вас обоих тут навечно – плевое дело, не заплачет никто. Если оставим вас жить – это хоть как ненадолго. Попробуете нас, псы, хозяевам своим немецким заложить – обязательно выплывет, чем вы тут у них под носом занимались. Пускай нас даже живыми возьмут по вашей наводке – первым делом про ваши фокусы показания дадим. Так что выбирайте: мертвыми вам трупами быть или живыми.

– Жить!

Копыто и секунды не подумал, выкрикнул сразу, даже закашлялся, выдохнул из себя желание пожить еще хотя бы немного, словно Сотник это желание выдавил из него, нажав ногой на грудную клетку.

– Ну, живи, – Михаил убрал ногу. – Если сможешь. Колечко, что получил давеча, поглубже запрячь, все не бесплатно потрудился.

Не желая больше тратить на полицая времени, он тронул Чубарова за плечо, и разведчики исчезли в темноте, оставшись для перепуганного Копытова внезапным ночным кошмаром. Тот полежал еще немного, потом сел, даже ощупал себя, не веря до конца, что живой, сплюнул кровь, вытер разбитое лицо рукавом пиджака, подумал при этом: все-таки не врали слухи-то, ссучился однако Курский Соловей, а ведь каким блатарем был… Тот, второй, дружок его, верно сказал: не побежит Копыто в комендатуру, переиграли его грубо, но честно, ловчее оказались, не то, что он…

А Сотник с Чубаровым, когда отошли от Благовещенского базара на безопасное расстояние, присели у пригорка передохнуть.

– Надо было в расход, – буркнул Максим. – Скиф не похвалит.

– Ты за похвалу стараешься? – для убедительности Михаил покрутил пальцем у виска. – Чесались руки, факт. Только это ж не Яша Яровой, того даже если хватятся, искать особо не станут.

– Чего это?

– Непонятливый ты все-таки, Чубаров. Беспалого свои же, то есть наши, могли просчитать и наказать. Фрицам-то он уже не нужен, они его до поры отпустили. Просто потому, что он свое дело сделал. Этих твоих полицаев хватятся. Возиться с трупами у нас времени нема, значит, бросили бы мы их там, на месте. Отыскались бы эти трупы очень быстро. А это что значит? Новая облава. Даже если на нас не подумают, так на подполье. Сейчас город и без того дрожит, так что пускай эти сволочи пока потопчут землю. Молчать будут, скажешь, нет?

– Будут, – согласился Максим. – Один черт по проволоке ходим, командир. Верно, часа три выиграем. Но руки чесались, веришь?

– Верю, – Сотник поднялся. – Погнали.

Они вернулись – и это главное.

Ольга не спросила, как все прошло, а Сотник решил не вдаваться в подробности – могли возникнуть лишние вопросы и ненужные споры. Сейчас действовать надо, часы тикали. Выйти из города нужно с рассветом, некуда затягивать.

Машина необходима, тут все согласились. А Ольга подсказала, где взять: офицерское казино работает до утра, господа немецкие офицеры подкатывают туда на автомобилях, сейчас как раз самое время для них начать разъезжаться. Теперь уже никуда не денешься – Анна вызвалась проводить, сами бы разведчики поплутали. Благо, не слишком далеко, еще один рейд по ночному городу – и вот уж виден освещенный фасад, охрана с автоматами при входе, несколько легковушек.

Верно рассчитала Ольга, недолго ждать пришлось. Только за два часа ночи перевалило, как вывалился из казино офицер с денщиком в обнимку. Шофер как почуял хозяина – бегом из ближайшего авто выскочил, поддержал своего борова с другой стороны, вместе с денщиком загрузили тело на заднее сидение. Денщик забрался вперед, тронулась машина.

Да не уехала далеко: вырулил водитель на соседний квартал, фары высветили солдата в форме, стоит на дороге, чего-то руками машет. Водитель на тормоз нажал. Выбрался денщик наружу, но не успел ничего понять: откуда-то сбоку метнулась серая тень, денщик грохнулся на тротуар, сбитый с ног, на водителя смотрел ствол пистолета, и пока он думал, как быть, тот, кто денщика выключил, уже к нему с другой стороны подбежал. Молча показал стволом – двигайся, мол.

Чубаров сел за руль. Пока немецкий водитель дрожал с поднятыми руками, Сотник подхватил бесчувственного денщика, споро затолкал назад, на пол, под сидение, сам уселся рядом с храпящим пьяным офицером. Тут уже его сомнения не мучили: по дороге остановились, Михаил с помощью тех немногих немецких фраз, которые знал, велел шоферу выйти из машины, выволочь сначала денщика, потом – офицера, так и не успевшего проснуться, махнул рукой – беги, а когда водитель послушался, выстрелил навскидку. Попал. Вторая пуля – денщику. Этих как раз нельзя оставлять, хоть и не любил Сотник добивать лежачих, если это – не рукопашная. Офицера не тронул, тот все равно не понял ничего. Подумав, стащил с него штаны, потом – китель, пусть просыпается, доброе утро… Барахло в багажник кинул. Что выстрелы внимание привлекут – не боялся, в городе по ночам постреливали, сам за это время слышал.

Тем временем Ольга вывела майора Крюгера из погреба.

Разговор был коротким. Ольга заявила: они все вместе попробуют выбраться из Харькова. Если Крюгер на контрольном пункте надумает привлечь внимание, первая пуля достанется ему. Если они благополучно пересекут контрольный пункт, с ним станут обращаться, как с военнопленным. Однако любая попытка бежать, предпринятая до того времени, пока они вместе не окажутся за линией фронта, тоже повлечет за собой немедленную смерть.

Ольга спросила, верит ли майор, что она сможет в него выстрелить. Крюгер подтвердил: да, он верит фрейлейн. Если бы не акция, на которую она решилась, если бы он не провел в погребе несколько суток под ее надзором – не поверил бы, что у такой нежной женщины рука не дрогнет. Теперь верит.

Он даже верит, что фрейлейн способна убить его раньше и быстрее, чем мужчины, которые будут с ней.

Ольга решила не переодеваться. Женщину в немецкой форме ищут, объяснила, и разведчики согласились с ней. Осталась косметика, у Анны нашлось еще одно гражданское платье, чуть великоватое, но выбирать не из чего – не на бал отправляются, в конце концов. Женщины привели себя в надлежащий вид, накрасились – усядутся по обе стороны немецкого майора на заднем сидении – все лучше, чем одной на пол ложится, другой в багажник лезть.

И Скиф, и Сотник, и Чубаров понимали – сомнительная декорация, но кто рано поутру обращает на такой театр особое внимание? И не такие компании в прифронтовой зоне возникают, в конце концов. Не такие пассажиры из города выезжают.

Бак машины – это по иронии судьбы оказался такой же «хорьх», на котором они въехали в Харьков, – долили до краев: запасливый шофер в багажнике целую канистру бензина хранил. Есть машина с полным баком, есть настоящий пропуск, есть оружие.

Всего этого должно хватить для прорыва, так капитан Сотник сказал.

3

Завершить операцию Кнут Брюгген решил сам.

Он обойдется без Хойке. Допустим, на успех партии, которая разыгрывалась в Харькове вот уже скоро третьи сутки, по большей части действительно во многом работало благоприятное стечение обстоятельств. Брюгген готов был, положа руку на сердце, признать: он просто оказался в нужное время в нужном месте, дал несколько верных указаний начальнику местного гестапо, ну и, конечно, в руки им попался разведчик, обиженный советской властью и не преминувший свести с нею счеты. Однако почему-то Кнут жил уверенностью: если бы эти козыри получил сам Хойке, он вряд ли смог верно сыграть такими картами.

Кроме того, столь скорую и эффективную вербовку Гайдука штурмбаннфюрер считал не столько своей личной победой, сколько следствием доминирования интеллекта над откровенным хамством и грубостью, пускай даже у топора блестящее лезвие – так воспринимал Брюгген маникюр на руках начальника гестапо. Этот диверсант – парень с высшим образованием, интеллигент, оказавшийся на войне, и такая натура невольно тянется к себе подобным, ну а собственный интеллект Кнут по определению ставил выше манер наманикюренного мясника Хойке.

Потому он лишь поставил начальника гестапо в известность, что отправляется ловить, по его собственному выражению, любую рыбу, которая заплывет в его сети. Нужен только взвод солдат, для оцепления периметра, и даже тут Хойке никак не мог пригодиться: людей штурмбаннфюреру предоставило СС.

Солдаты скрытно окружили обозначенную на карте местность. Засаду Брюгген сначала хотел выставить еще до полуночи, но после изменил свое решение: если в ближайшие три часа никто не появится, бдительность солдат притупится, напряжение даст о себе знать, появится усталость, а это в столь ответственной операции – плохо. Потому местность блокировали после полуночи, и сейчас, когда перевалило за три, Брюгген чувствовал зуд в ладонях: за это время никто не появился, а это значит – ловушка наверняка захлопнется не раньше, чем через полтора часа.

Или… диверсанты поменяли планы.

Брюгген повернулся к Гайдуку, сидевшему рядом с ним в машине. Все это время пленник молчал, то откидывая голову на спинку сидения, то всматриваясь в темноту перед собой. Кнут чувствовал – Павел напряжен не меньше, чем он сам, но природа его напряжения совсем другая. Они не затронули этой темы, так, прошлись вскользь, но Брюгген понимал, какие чувства охватывают сейчас пленника. Одно дело – дать выход своей ненависти к власти, убившей его отца. И совсем другое – вот так запросто сдать врагу товарищей по оружию, каждый из которых ни в чем перед ним, Гайдуком, не виноват. Более того: они делили окоп, укрывались одной шинелью, ели из одного котелка, и Кнут, всего лишь раз по служебной необходимости оказавшийся на передовой, тем не менее прекрасно понимал, что такое фронтовое братство.

И все-таки задал Павлу вопрос, который мучил его:

– Если они не придут? Или попытаются уйти другим способом?

– Тогда можете меня расстрелять, – пожал плечами Гайдук. – Потому что, если вы сегодня их таки возьмете, я сделаю все, как надо в таких случаях, а потом попрошу принести мне водки и напьюсь.

– Совесть все-таки мучает?

– Мучает, – согласился Павел. – Попробую забыться пьяным сном и, если не проснусь, – поверю в высшую справедливость.

– Если я сегодня завершу операцию успешно, у меня на вас, Павел, будут огромные планы. Так что напиться до смерти я вам не дам. Когда пройдет первый приступ раскаяния, все притупится и вам самому захочется жить.

– А если не завершите? – Гайдук повернулся к штурмбаннфюреру всем корпусом. – Послушайте, я ведь ничего вам не гарантировал! Ровным счетом ничего! Если сюда никто не придет, я даже предателем не стану! Для своих я со вчерашнего дня умер, вам буду не нужен, сам буду смерти просить, не геройской – не бывает геройской смерти, господин штурмбаннфюрер!

От нескрываемого уже волнения Гайдук перешел на русский язык, но Брюггену все равно не приходилось прилагать усилий, чтобы понять пленника.

– У вас истерика, – поморщился он. – И это мне знакомо, Павел. Не стоит напоминать, что я давно работаю в вашей стране с вашими людьми, и вы не первый, кого…

– Стоп! – резко оборвал его Павел. – Двое суток назад, когда там, у линии фронта, мы проговаривали возможные варианты отхода, я предложил этот путь. Вольф, которого убили там, на явке, натуральный немец, с настоящими документами. Я тоже сойду за немецкого офицера. Вот почему мы рассчитывали без особых препятствий пройти контрольный пункт. В крайнем случае кто-то из нас переправил бы «языка» по речке, вниз по течению, и там, – он указал рукой перед собой в темноту, – мы бы подобрали его на машине. Сейчас многое изменилось.

– К чему вы это мне говорите? Оправдываетесь?

– Нет, не оправдываюсь, – переведя дыхание, Гайдук заговорил спокойнее. – Место определили приблизительно. На глазок. Ориентируясь только на мои знания местности, где я не был несколько лет. Я хочу сейчас убедиться, что угадал с выбором места.

– Зачем? – спрашивая, Брюгген знал ответ – и услышал его:

– Чтобы оправдаться, если что-то пойдет не так. Чтобы увидеть ошибки. Оправдаться перед собой, перед вами, перед вашим начальством – не имеет значения…

Разумно, подумал Кнут. Очень разумно.

В самом деле, операция может сорваться. И в таком случае ему самому нужны будут оправдания – хотя бы для того, чтобы отсрочить приказ расстрелять диверсанта: перевербовка ведь окажется напрасной, объект ненадежным, значит, дальнейшая его разработка выглядит нецелесообразной. Брюггену же хотелось – независимо от результата – продолжать работать с Павлом. Ему нравилось, как мыслит этот русский – если совсем уж точно – украинский офицер.

– Хотите прогуляться?

– Да. Можем вместе. Даже если будем отсвечивать на том мосту, подозрений это не вызовет. Мало ли, кто может оказаться на мосту через реку в пригородной зоне. Только наручники снимите.

– Конечно, – Брюгген достал из кармана ключик, отомкнул браслеты. – Вы обеспечиваете алиби не себе – это наше алиби на случай, если ваши товарищи в самом деле сменят план. В докладе я укажу: сам лично осмотрел местность. Пойдемте, Павел.

Они вышли из машины. На ходу Брюгген сделал знак эсэсовскому фельдфебелю с автоматом, появившемуся рядом, не следовать за ними. Сам на всякий случай расстегнул кобуру парабеллума.

Уже робко и неуверенно брезжил рассвет. Стояла непривычная для войны тишина, со стороны реки даже доносилось нестройное кваканье лягушек. Павел ступал чуть впереди, двигался уверенно, однако старался при этом создавать как можно меньше шума. Его манера держаться невольно передалась Кнуту, и они, осторожно ступая по прибрежной траве, быстро преодолели полсотни метров от машины Брюггена, скрытой в сени плакучих ив, до деревянного моста. Он уцелел только потому, что не представлял никакого стратегического значения, – всего лишь несколько просмоленных поперечин, уложенных на сваи, которые соединяли между собой берега в том месте, где они сужались, а течение – убыстрялось.

Гайдук уже отошел от Брюггена на расстояние вытянутой руки, эта поспешность вызвала у Кнута какие-то смутные, не оформившиеся еще подозрения, а когда Павел почти что взбежал на мост, подозрения стали более конкретными, нужные и верные мысли уже вертелись у Брюггена в голове. Он рывком сократил расстояние между собой и пленником, даже схватил его за локоть, собираясь удержать, даже не пытаясь позвать на помощь – он сам должен был исправить свою стратегическую ошибку, пока та не стала совсем чудовищной.

Но, похоже, Гайдук ожидал этого, – резко развернулся, прижал Брюггена к себе, проведя профессиональный захват, потом, громко выдохнув, двинул Кнута острым коленом в пах, одновременно беря на прием и швыряя через бедро на деревянный настил. А после, подбадривая себя криком отчаяния, словно от этого броска зависела его жизнь, – ведь так оно и было! – Павел кинулся прямо на деревянные перила и, ломая их, полетел с моста в воду.

Стрелять начали, не дожидаясь приказа, – автоматные очереди заговорили со всех сторон, пули вздыбили воду.

Брюгген, встав на колени и подобравшись к противоположному краю моста, тоже палил из парабеллума, понимая – все наугад, прицельной стрельбы не получится, этот мерзавец все рассчитал, даже время: солнца еще нет, течение достаточно быстрое, если нырнуть и держаться под водой, быстро вынесет из сектора обстрела.

Беспорядочная пальба продолжалась, но Кнут прекратил огонь. Если беглеца что-то и достанет, так только шальная пуля. А ему, штурмбаннфюреру Брюггену, захотелось пустить себе пулю в рот прямо здесь, на мосту… Ведь только теперь он четко, ясно и во всех деталях понял, в чем состоял глубокий стратегический замысел пленного диверсанта. Даже осознал: попадись ему в руки другой человек, не сын репрессированного харьковского ученого, тот, другой, не смог бы навязать ему, Кнуту Брюггену, свою игру. А он, Павел Гайдук, такую игру навязал.

Да, он рассказал о цели задания их группы. Но ведь ничего нового Брюгген от него не узнал. Даже сам начал разговор с того, что заявил: им все известно, лучше не вилять. Вот пленник и не вилял – только подтвердил информацию.

Да, он назвал свое звание и указал состав группы. Но что с того? Наоборот, признавшись в ненависти к советской власти и даже указав причины, пленный диверсант именно тем, что говорил о себе чистую правду, которую к тому же очень легко проверили, расположил к себе Кнута. Заставил поверить: он готов предать, он выдаст всю группу. Потому диверсантов просто перестали искать. Это дало им фору в целые сутки. Как они ею воспользовались – еще предстояло узнать, если, конечно, уже не поздно.

Да, он согласился сотрудничать.

За это ему дали поесть и поспать. Его не истязали пытками, не изводили допросами, он восстановил силы.

Гайдук сам назвал место, куда его должны были привезти. И даже сообщил, как собирается бежать, только Брюгген не почувствовал подвоха. Своей стратегической цели пленник добился: диверсанты выиграли время. Получили такую же передышку, что и он сам.

Да, он назвал место, где спрятаны «хорьх» и рация. Но ведь нужно быть идиотом, чтобы после провала явки вернуться к тому месту. Гайдук логично рассудил: остальные должны либо уехать оттуда, оставив следы своего пребывания, либо бросить транспорт за ненадобностью. Рация, по большому счету, им и так бы не пригодилась: эфир контролируется, и не просчитать этого диверсанты не могли. То есть пленник сообщал ему сведения, которые не могли повредить действиям оставшихся диверсантов, а его акции, в свою очередь, должны были поднять и укрепить. Так и получилось: Брюгген поверил в искренность желания пленника сотрудничать…

Да, он мог и не позволить Гайдуку выйти из машины. Только общую картину происходящего это никоим образом бы не изменило…

Брюгген проиграл.

Это был отчаянный рывок.

Еще не до конца понимая, удалась его комбинация или нет, обыграл ли гестаповца всухую или последний ход все же сделает штурмбаннфюрер, достав беглеца шальной пулей, Павел делал то, что велел инстинкт самосохранения: погрузившись в воду, сразу же принялся грести, стараясь не выныривать как можно дольше. А потом, когда воздух рванулся из легких, вынырнул, отплевываясь и не сдерживая крика – но только затем, чтобы набрать в легкие побольше воздуха и снова уйти под воду.

До войны они с мальчишками часто купались в этом месте, и Павел знал коварство здешнего течения, которым сейчас решил воспользоваться. Стараясь держаться под водой как можно дольше, он вытянулся, словно большая рыба, отдавшись во власть течения. Вода ускоряла его движения, несла человека, подобно щепке, Гайдуку оставалось лишь попадать в такт течению, гребя руками и колотя ногами. Выставив голову над водой в очередной раз, он услышал позади себя беспорядочную пальбу, а пули свистели над головой, вздыбливая вокруг небольшие фонтанчики.

Глубокий вдох – нырок, глубокий вдох – нырок.

Еще немного, еще метров двадцать – и берег изогнется, скрывая его от тех, кто сбежался на мост и стреляет вдогонку.

Если немцы быстро сориентируются, просчитают варианты и примут мгновенное решение, они еще смогут догнать его. Для этого достаточно сесть в машину и помчаться наперерез, по ухабам, срезая угол и стараясь подловить беглеца, ведь долго так плыть он явно не сможет. Стоит им опередить Павла, и его можно вынимать из воды: он не экономил силы. У него даже нет мочи сопротивляться, а утопиться в критической ситуации он не готов, слишком измочалился за ушедшие сутки, слишком ослаб в этом неравном, поистине шахматном поединке с Брюггеном.

Но все-таки фактор внезапности сработал в полной мере.

И еще кое-что…

Начиная партию с Брюггеном, Павел сделал ставку на уверенность гестаповского офицера в том, что у него, старшего лейтенанта Красной армии, есть свой личный счет к советской власти, который представился случай свести. Да, у Гайдука есть счеты если не со всей властью, то уж точно – претензии к отдельным ее предстваителям. Вот только на его друзей, боевых товарищей эти чувства не распространяются. Делая первый рискованный ход в поединке с Брюггеном, он думал только о том, как может помочь им: отвлечь внимание на себя, дать возможность выиграть время.

Вынырнув в очередной раз и отфыркавшись, Гайдук перевернулся на спину, оглянулся. Погони в предрассветном тумане, клубившемся над берегами, он не увидел и не услышал. Погружаться под воду больше не стал, позволил течению потащить себя еще немного вперед, а потом, старательно экономя оставшиеся силы, начал помаленьку выгребать к берегу.

В какой-то момент Павлу показалось, что он тонет. Но, замолотив под водой ногами, Гайдук нащупал носками сапог дно, и вот уже выбрался на прибрежную траву, распугивая лягушек. Повалившись на землю, некоторое время лежал, тяжело дыша, после попытался встать на ноги, но удалось только подняться на четвереньки.

Так, по-собачьи, Гайдук забрался в прибрежный ивняк, первым делом стянул сапоги, вылив из них воду, и теперь уже вытянулся на спине, раскинув руки-ноги, глядя в предрассветное июльское небо и, наконец-то, поверив: он живой, ему удалось, он сделал это! И ребята, Соловей с Мишкой, тоже, наверное, живы. Он подарил им вчерашний день и даже всю сегодняшнюю ночь…

…А через час, когда рассвет уже уверенно вступил в свои права, на человека в форме немецкого офицера, наткнулись двое партизан из Кулешовского отряда.

Комсомолец Сашка Аверин и подрывника Шульженко, которого в отряде все, даже командир Барабаш, почтительно назвали дядя Коля, получили задание взорвать стратегически важный во всей немецкой наступательной операции мост.

К позиции вышли аккурат к полуночи, даже прихватили по очереди по паре часиков сна, чтобы утречком, с первыми солнечными лучами, как следует осмотреться. Поэтому партизаны даже не сразу сообразили, оттуда взялась тут мокрая немчура, да еще и по-русски закричала: «Свои, свои!». Ну да, знают они таких «своих». Небось «власовец» или еще какой предатель.

У Сашки Аверина с такими разговор короткий, до войны боксом занимался, с первого удара пару зубов гаду выбил. Тот пытался что-то втолковать, только не до него было сейчас дяде Коле. Крики и вообще разговоры лишние, сначала – задание боевое. Потому велел он Сашке скрутить пока фрица, да рот заткнуть покрепче, чтоб не орал. С ним в отряде разберутся.

Правда, сторожить его придется кому-то, ну да ничего, Сашка уже опытный, побудет рядом, а дядя Коля к мосту – скоро первые колонны пойдут, подготовиться надо бы…

4

У начальника харьковского гестапо гауптштурмфюрера Гюнтера Хойке и без операций Брюггена в ту ночь работы хватало.

Чем дальше развивалась история со Скифом и красными диверсантами, тем больше он убеждался: ему вполне подходит вторая роль, отведенная Хойке в этой охоте берлинским посланцем. Зная о безупречной репутации штурмбаннфюрера и его огромном опыте в подобных операциях, Хойке решил: раз Брюггена все равно командировали, ему и командовать, да и лавры победителя – тоже ему.

Чутье полицейского подсказывало начальнику гестапо – это как раз та операция, возможный успех которой может лечь на плечи Брюггена в той же мере, что и возможный провал. Он же, Хойке, в любом случае останется не у дел. Но если в случае успеха он так или иначе окажется рядом с блестящим победителем, то в случае провала отделить себя от штурмбаннфюрера очень даже желательно.

Решив не морочить себе голову делом, которое у него все равно забрали решением свыше, начальник харьковского гестапо, обеспечив Брюггену нужное количество людей для завершения операции, с головой ушел в другие, не менее важные проблемы. Как раз его агент Тереза Берг нашла информацию, которую Хойке нащупывал, – узнала, кто может раздобыть подлинные комендатурские бланки для фальшивых пропусков.