Читать книгу "Спасти «Скифа»"

За дверью движение угадалось не сразу. Сотник, тоже готовый ко всему, не встал рядом с Максимом – прислонился к углу, скинул автомат, готовый в любую минуту дать свой последний, но решительный бой.

Однако ничего угрожающего пока не происходило. Наоборот – движение по ту сторону двери замерло, и Чубаров догадался – думают, что показалось, ожидают, не повториться ли стук, и подтвердил: здесь они, негромко побарабанил в дверь костяшками пальцев. Изнутри снова ожили, тихий женский голос спросил осторожно:

– Кто?

– Свои, открывай, – никакая другая фраза не пришла в чубаровскую голову.

– Кто там? – повторили вопрос изнутри.

Но в то же время руки уже возились с запорами, и опытный в таких делах Соловей невольно отметил: крепко заперлись, в случае чего тем, кто ломиться начнет, повозиться придется, а это – фора, секунды спасительные…. Он не ответил, только сделал полшага назад.

Дверь приоткрылась. Видимо, изнутри в проем увидели немецкую форму – сразу же попытались запереться обратно, только Чубаров не зевал – сунул в образовавшуюся щель сапог, сразу же уверенно потянул дверь на себя, шагнул внутрь, на ходу предупреждая того, кто стоял за дверью:

– Тихо, сестренка, тихо, свои мы, свои…

В сенях стоял полумрак, но глаза быстро привыкли. Чубаров разглядел девушку, вжавшуюся в стену на расстоянии вытянутой руки от себя: волосы распущены до плеч, босые ноги, домотканая нижняя рубашка. Движение за спиной – это в хату проскользнул Сотник, быстро закрыл дверь, завозился с запорами. Девушка по-прежнему молчала, переводя испуганный взгляд с одного мужчины в немецкой форме на другого. Чубаров не знал, что еще сказать, потому только повторил:

– Свои мы. С той стороны, понятно?

– Анна? – спросил Михаил, перехватывая инициативу. – Сорока?

Девушка кивнула, видимо, не разобравшись пока, как вести себя с неожиданными ранними гостями.

– Яровой адрес дал. Яша. Знаешь такого?

Снова молчаливый утвердительный кивок.

– Чтобы сразу понятно было: сукой ваш Яша оказался. Но к тебе дышит неровно, фрицам не заложил, и уже больше ничего никому не расскажет, – коротко объяснил Чубаров.

Явно не готовая к обрушившемуся на нее бурному потоку неожиданностей, Анна Сорока ничего не ответила.

– Одна дома? – Михаил кивнул в сторону дверного проема, ведущего в комнату.

– Не одна, – донеслось оттуда, и в проеме показалась еще одна женская фигура. Видимо, ранний стук разбудил обеих, но эта обитательница явки, судя по голосу, оказалась старше Анны, да и держалась увереннее – это давал понять тон ее голоса. – Аня, не держи людей, пусть проходят.

Анна, с опозданием заметив, что стоит перед мужчинами в одной рубашке, подхватила висевший здесь же, на гвозде, легкий цветастый платок, накинула его на плечи и прошла в комнату. Разведчики двинулись за ней.

Когда они вышли из полумрака сеней на свет, уже уверенно проникший в комнату с первыми лучами июльского солнца, появилась возможность рассмотреть наконец друг друга получше. Первой не выдержала Анна – взглянув на Чубарова, не сдержала удивленного:

– Ой!

– Что такое? – задала быстрый вопрос другая женщина.

– Ваня Курский, – девушка кивнула на Максима, который тут же расплылся в улыбке.

– Кто? – не поняла женщина, и этот вопрос ее как-то сразу обезоружил.

– А вы, уважаемая, героев своего времени не знаете? – ухмыльнулся Сотник.

– Не морочьте голову! – недоумение сменилось раздражением. – Аня, ты его знаешь?

– Не он, – девушка сразу же исправила ошибку. – Но похож, Оля – прямо умереть!

– Не надо умирать, – проговорил Чубаров. – Я как-то одной девчушке, вот вроде тебя, карточку Петра Мартыныча Алейникова лично подписал: никак не хотела верить, дурочка, что я – это не он. А она ж ее из газеты вырезала, на картонку клеем налепила…

– Хватит предисловий, – оборвала его та, кого назвали Ольгой, и теперь разведчики смогли рассмотреть и ее.

В отличие от Анны Ольга успела надеть юбку и туфли, хотя верхнюю часть тела все еще закрывала белая шелковая комбинация. Даже Сотник, давно забывший, как выглядят женщины в гражданском нижнем белье, определил – дорогая. Рядом с ней Аня выглядела не только моложе, но и стройнее.

А еще Михаил смутно почувствовал исходящую от этой женщины угрозу. Какую – пока не мог понять, но что-то подсказывало: если сейчас Ольга в чем-то их заподозрит или просто засомневается, нападет первой, и ее не остановит даже то, что вокруг хаты может стоять кольцо вооруженных до зубов эсэсовцев.

– Правильно, – согласился он. – Хватит. Кроме вас, девчата, в доме есть еще кто?

– Давайте с вами закончим, – в голосе Ольги неожиданно звякнул металл, хорошо знакомый военным, умеющим как отдавать приказы, так и подчиняться им. – Откуда вы узнали, что Яровой – предатель?

– Нам дали его явку. Она провалена. Мы влетели в засаду, одного нашего застрелили на месте, другого забрали в гестапо.

– И все-таки вы поговорили с Яровым?

– Долгая история, Ольга… Стоп, нас тут вроде как допрашивают?

Сотник и Чубаров переглянулись.

– Это нормально. Я должна точно и правильно представить себе, кто вы такие и откуда, – и, не дав Михаилу ответить, Ольга сказала: – Еще у меня к вам такой вопрос: сегодня жарко или надо ждать дождя?

Услышав это, Сотник застыл.

До этого момента Михаилу казалось, что за без малого два года в разведке он привык к любым неожиданностям, и его уже никак нельзя застать врасплох. Во всяком случае, не так, как только что сделала эта уверенная в себе и тем-то странная женщина. Ему проще было принять бой там, где меньше всего ожидалось, или вырваться из засады, чем вот так произнести заученную фразу в ответ на, казалось бы, не совсем уместный в сложившейся ситуации вопрос о погоде.

А если быть совсем уж точным: сказать отзыв на пароль. Полученный перед самым выходом, чуть больше суток назад, от начальника полковой разведки подполковника Борина. Ему, в свою очередь, этот пароль сообщил начальник разведки фронта генерал Виноградов.

Это был пароль Скифа.

5

– О, Боже…

Женщина, впустившая Гюнтера Хойке в свою квартиру рано утром, не удивилась, не испугалась, не обрадовалась появлению начальника гестапо. Просто он вырвал ее из сна: уснуть удалось полтора часа назад, перед самым рассветом, когда горизонт уже светлел, а за окном – серело.

Генерал Вернер обычно уходил от нее в такое время, и Хойке знал об этом. Как и о том, что от любовницы генерал поедет сегодня не на свою квартиру, а прямо в свой танковый корпус – ситуация, складывающаяся на том участке фронта, где его корпус воюет, требует его личного присутствия. Понемногу, черепашьими темпами, однако танки вермахта все-таки вклиниваются в оборону русских, вот-вот может начаться более стремительное, а значит – победоносное наступление. И в такие минуты генерал Вернер должен находиться вместе со своим корпусом, вдохновлять солдат на новые и новые победы своим личным присутствием.

Разумеется, без присмотра свою любовницу генерал не оставил. Как и заведено, один из адъютантов, оставшихся при штабе, будет привозить ей продукты, сопровождать по вечерам на работу, в офицерский клуб, отвозить артистку обратно и, если нужно, предоставлять автомобиль в ее распоряжение. Такой контроль не объяснялся ревностью генерала – он искренне заботился о личной безопасности Терезы Берг. Как всякая советская женщина, работающая на немцев и даже позволяющая себе заводить любовников среди старших офицеров, она рисковала получить пулю когда угодно и от кого угодно. Особенно, как стало известно генералу, «немецких овчарок» ненавидели мальчишки-подростки. Так что охрана в данном случае не была причудой Вернера или капризом Терезы. Начальник гестапо конечно же знал об этом и учитывал, собираясь на встречу с фрейлейн Берг.

Хойке вошел, запер за собой дверь и прошел за женщиной в спальню.

Там она уже сидела на разобранной смятой постели, сонная, с заметно опухшим лицом, не скрытые белым париком коротко, почти под мальчика стриженные волосы, взлохмачены, длинный шелковый халат она машинально запахнула, хотя Хойке успел заметить – под ним ничего не было. Как обычно бывает, когда уезжает генерал Вернер.

– Я очень устала сегодня, – проговорила женщина, опустив голову и прикрыв лицо руками. – Я, правда, устала. Вы могли предупредить…

– …И ты бы не устала, – ехидно заметил начальник гестапо.

– Боже мой…

У сидевшей на кровати женщины снова не нашлось слов.

Между ними сложились странные отношения. Хойке обращался к ней на «ты» и, случалось, не скрывал своего презрения. Она же называла его на «вы», как, впрочем, всех немецких офицеров, включая своего очередного покровителя и любовника. Именно он, генерал Вернер, положил, сам того не зная, начало связи гестаповца со «звездой» офицерского клуба.

Запрет на интимные отношения с представительницами низших рас, если это не поход в бордель, удовлетворяющий исключительно естественные физиологические потребности завоевателей, – ну, не будешь же возить за собой немецких проституток! – старшие офицеры вермахта соблюдали не так строго. Отчасти тому способствовала война, где не всегда есть место условностям. Отчасти – сам статус грешников. Отчасти – личные характеристики дам, пользующихся благосклонностью господ офицеров. Например, связь со славянкой, признающей новый порядок и работающей на него, не слишком порицалась.

Потому, когда немецкая армия вновь вошла в Харьков и очень быстро восстановила порядок, существовавший с осени сорок первого, генерал Вернер дал начальнику гестапо личное и негласное поручение: тщательно проверить молодую женщину, называющую себя Терезой Берг. Ее рекомендовали генералу, он и сам обратил на нее внимание, к тому же, как говорят, она уже имела опыт общения с немецкими офицерами. Это обстоятельство волновало генерала больше всего: даже если дама окажется благонадежной, он не хочет связываться с откровенной шлюхой, ходившей по рукам и переходящей из койки в койку. У него дома поместье, жена, трое детей, старший сын записан в гитлерюгенд. Если связь генерала не будет скандальной, она не откроется и, таким образом, не сможет повредить его семье.

Надо сказать, Хойке сам положил глаз на предмет интереса генерала Вернера. К тому же все представители местного населения, сотрудничающие с немецкими властями, так или иначе, проверялись гестапо. Особенно это касалось сотрудников клубов и казино: места, где регулярно собирались немецкие офицеры, представляли собой подходящие объекты для партизанского террора. Поняв, что заполучить в качестве трофея женщину, которой интересуется командующий танковым корпусом, ему не удастся, начальник гестапо решил просто лично проконтролировать, как выполняется поручение генерала Вернера. И только потому, что подсознательно хотел обнаружить хоть что-то компрометирующее, нашел его.

Женщину на самом деле звали Терезой – такое редкое имя ей выбрали родители при крещении тридцать лет назад. Но Берг – ее сценический псевдоним. Такой уж она себе выбрала. Настоящая ее фамилия – Береговая, и ее отец, офицер-артиллерист царской армии, через год после рождения дочери отправился на германский фронт, откуда вернулся с культей на месте кисти правой руки. Поначалу, когда в России вспыхнула революция и охватила всю империю, инвалид Береговой и его семья новой власти не мешали. В голодные годы они на некоторое время перебрались подальше от большого города, ближе к Богодухову, где у супруги Берегового остались родственники, согласившиеся приютить всех троих на время. Как бы власть ни менялась, инвалид Первой мировой старался держаться подальше от каждой из них, разумно рассудив: стоит примкнуть к одной, как ее сменить другая, и за сотрудничество с прежней властью вполне могут расстрелять или повесить. Но, как только большевики окончательно закрепились на местах, Береговые вернулись в Харьков. Однорукий глава семьи устроился ночным сторожем в какой-то конторе за паек, его супруга, обив кучу порогов, вернулась в театр, где служила до смутных времен. Девочка Тереза, подтверждая лояльность Береговых к новой сильной власти, поступила в пионеры.

Гром грянул десять лет назад, когда власти вдруг вспомнили, что инвалид Береговой – все-таки бывший офицер царской армии. А бывших офицеров, как известно, не бывает. Положа руку на сердце, Береговой сам подал повод: на коммунальной кухне квартиры, куда их поселили по программе уплотнения, он увлеченно рассказывал сыну соседки, молодому красному командиру, только-только закончившему военное училище, как хорошо налажено было военное дело при государе императоре. Кто донес – не так уж важно, говорила потом Тереза. Главное – инвалиду Первой мировой инкриминировали пропаганду монархизма, что, вне всякого сомнения, попадало под действие статьи 58 пункт 10 УК СССР – антисоветская агитация и пропаганда.

Берегового арестовали, судили, дали не тюремный срок, но выслали на админпоселение за Урал. От греха подальше члены семьи врага народа, его жена и дочь, оставили комнату и снова перебрались в Богодухов. Там и жили до тех пор, пока не началась война и немцы не заняли Харьков. Только тогда Береговые решили вернуться. К тому времени отец уже умер в ссылке. У Терезы Береговой, которая, несмотря на арест отца, еще долгое время не определилась окончательно со своими политическими убеждениями, теперь появились все основания не любить советскую власть. И, соответственно, она решила попробовать быть полезной властям немецким.

Не доучившись в театральном, Тереза в Богодухове заведовала драмкружком при местном Доме культуры, мать тихо служила в городской библиотеке. Оккупационным властям в Харькове библиотекари не требовались. А вот артистки, тем более, такие яркие, как девушка с немецким именем Тереза, очень даже понадобились. Правда, устроившись осенью сорок первого года в казино, она поняла – уступать домогательствам офицеров неизбежно станет входить в ее обязанности, да к тому же – почетные. Раз этого не избежать, решила тогда Тереза, она сама должна выбирать себе любовников и, желательно, не просто удовлетворять их сексуальные аппетиты, но и получать взамен покровительство.

Хойке восхищался находчивостью и отчаянной смелостью Терезы. Приложив поистине титанические усилия, она выяснила, у кого из посетителей вскоре будет день рождения. Потом уговорила хозяина позволить ей подготовить небольшой сольный номер в честь именинника. Хотя в труппе уже была своя прима, хозяин согласился – пускай, разнообразие не помешает. Выход Терезы Берг – так она просила объявить себя, – подался, как маленький сюрприз. И то, что туповатый хозяин принял за обычный музыкальный номер, вызвало в зале фурор, бурю восторженных криков, а Тереза не только сорвала аплодисменты, но даже бисировала.

Она вышла одетая, как Марлен Дитрих, – черный цилиндр, чулки и корсет того же цвета, исполнив знаменитый шлягер из скандально популярного в Германии фильма «Голубой ангел». Его не показывали в Советском Союзе, но однажды Тереза видела, как здесь, в офицерском клубе, подобный номер исполнила, сорвав бурю аплодисментов, заезжая немецкая певичка, гастролировавшая по тылам для поддержания боевого духа офицеров вермахта. Тереза, которая вместе с другими девушками из варьете в тот вечер стала по распоряжению хозяина официанткой, успела подсмотреть именно тот самый номер. Она видела реакцию немцев и рассчитывала на такой же эффект. Даже, набравшись смелости, заговорила с актрисой по-немецки, что той очень польстило: эта дикарка выучила немецкий язык и хочет понять немецую культуру. Она охотно рассказала Терезе, что это было и почему номер называется «Голубой ангел».

Расчет оказался точным. Уже на следующий день господа требовали «ангела» снова и снова. Тереза Берг на протяжении недели сменила прежнюю приму, к ней выстроилась очередь из почитателей, и она немедленно стала извлекать из создавшейся ситуации пользу, взяв установку на высшие чины и остановив свой выбор на пожилом, но молодцеватом генерале. Связь с ним помогла Терезе и ее матери пережить первую голодную зиму, им выделили квартиру, даже с двумя комнатами – Тереза не всегда ездила к любовнику, бывало, он также посещал ее. Во время таких визитов мать по негласному соглашению должна была находиться в своей, маленькой комнате, даже не выходить к столу – она ведь по возрасту годилась любовнику дочери в лучшем случае в младшие сестры.

Так прошел еще год, но в январе, сразу после поражения немцев под Сталинградом, покровителя Терезы срочно отозвали в Берлин, и он под большим секретам шепнул: возможно, скоро начнется грандиозное отступление, им с матерью лучше не оставаться в Харькове. Только теперь, после всего, что произошло, Тереза Берг-Береговая не могла сбежать даже в Богодухов – за связь с немцами полагается смертная казнь, даже нет надежды на тюремный срок и лагерь: им с матерью обязательно припомнят сосланного за антисоветскую пропаганду отца. Любовник, скрепя сердце, пообещал подвезти женщин до Киева, но не дальше – там они получат соответствующие рекомендации и должны устраиваться сами. Другого выхода Тереза с матерью не видели.

А в Киеве оказалось еще хуже. Работы долго не было, с крышей над головой тоже возникли сложности. Правда, все-таки удалось кое-как обосноваться, и тут – новости: немцы снова заняли Харьков. Возможность вернуться обратно представилась очень скоро, и Тереза, оставив пока мать в Киеве, решила выяснить, можно ли восстановить свой прежний статус. Хотя обстановка в городе оказалась более напряженной, чем прежде, все-таки немцы достаточно быстро восстанавливали нарушенный порядок, словно доказывая самим себе: ничего не меняется, имели место только временные трудности, теперь мы уже пришли, как обещали, на века. Даже хозяин казино оказался тем же, он охотно принял Терезу обратно, познакомил с генералитетом, среди прочих оказался генерал Вернер…

Начальник харьковского гестапо легко восстановил эту одиссею. На первый взгляд все казалось правильным, рассказ Терезы Берг подтверждался, даже нашлись очевидцы. Однако Хойке не был бы самим собой, если бы не попытался копнуть глубже. У такой удачливой дамы, предположил он, всегда есть недоброжелатели, завистники, а такие люди обычно готовы рассказать и не только гестапо то, что предмет их зависти и ненависти может, по их мнению, скрывать.

И Хойке не ошибся.

Ему привели парикмахершу, в свое время ходившую с матерью Терезы в один гимназический класс и даже жившую с ней по соседству. При их разговоре никто не присутствовал – таково было условие Хойке. Кроме, разумеется, завербованного переводчика, которому начальник гестапо по окончании беседы пригрозил расстрелом за разглашение. Причем убьют переводчика не сразу – сначала им займутся в подвале… Переводчик очень хорошо знал, что происходит в гестаповском подвале, как и то, что Хойке – хозяин своего слова. Особенно если это касается пыток и смертей: всякий, кому начальник гестапо обещал это, получал обещанное без промедления.

А узнал Хойке страшную тайну семьи Береговых: у матери Терезы была еврейская кровь. Ее бабушка – выкрещенная еврейка, вышла замуж за харьковского разночинца.

Наполовину… Но даже одной сотой капли достаточно для того, чтобы причислить и мать, и ее дочь к категории расово неполноценных со всеми вытекающими отсюда последствиями. Однако разоблачение и арест Терезы Берг начальника харьковского гестапо сейчас не интересовали. Гораздо полезнее для его дела, используя эту информацию, убить сразу двух зайцев.

Первое – запротоколировать сведения как о еврейском происхождении Терезы, так и о связи с ней генерала Вернера: кто знает, когда гестапо сможет дернуть за этот крючок, но в то, что воспользоваться стечением обстоятельств и получить компромат на высший чин армии вермахта нужно, Хойке даже не сомневался. Интимная связь с еврейкой – такое не прощают, это – хороший рычаг.

Второе – нажать на саму Терезу Берг и без особых ухищрений завербовать ее в качестве агента гестапо. Причем – бесплатного. Она, боясь разоблачения, сама станет докладывать, о чем говорит с ней в постели генерал Вернер.

Тереза редко выходит из дому без сопровождения – ее охраняют. На жизнь и здоровье женщин, которые сожительствуют с немцами, покушения происходят чуть не каждый день, подобные акции – не инициатива подполья, население само ненавидит «немецких овчарок», озлобленные, голодные и отчаявшиеся люди готовы вымещать накопившуюся злобу на ком угодно. Тем не менее Терезе нужно хорошо питаться, а еще – покупать дорогие вещи и драгоценности. К подобному способу обеспечить себя на случай, когда уже не на кого будет надеяться, Тереза приспособилась еще с прошлой оккупации. Связь с барыгами и менялами со всех городских базаров она поддерживала регулярно, теперь быстро восстановила контакты, тесно общалась с ними, а в последнее время они вообще приходили к Терезе на квартиру.

Такая публика тоже очень интересовала Хойке.

Особенно – сейчас, когда Брюгген фактически отодвинул его на периферию «дела Скифа» и он получил возможность плотнее заняться другим, не менее важным расследованием.

В первый раз начальник гестапо пришел к Терезе именно так – ранним утром. Неспешно уходил апрель, так рано еще не рассветало. Хойке, зная, что генерал уехал, ответил через дверь: «Поручение от господина Вернера!», – а когда женщина показалась на пороге – резко втолкнул ее в квартиру, проходя сам и заперев дверной замок на два оборота. Он не афишировал свой визит, любовница генерала должна была стать его личным агентом. Хойке по такому случаю даже надел штатский костюм, что делал крайне редко – в нем он сам себе не нравился, такой вид напоминал о временах, когда он еще только начинал службу, ходя в филерах.

Все равно Тереза узнала его – она знала в лицо и предшественника, но, как и с предыдущим шефом гестапо, с ним тоже старалась не встречаться. Хойке не зажигал свет, беседовали в предрассветном полумраке, при задернутых шторах. Точнее, говорил в основном он – Тереза, хорошо говорящая по-немецки, молчала, слушала, и ее трясло от страха мелкой дрожью. Решив, что шантаж нужен Хойке для определенных целей, она быстро стала раздеваться. При других обстоятельствах он принял бы предложения себя, как должное, как обязательное дополнение к сотрудничеству. Но начальник гестапо искренне брезговал еврейками, даже если они – не чистокровные, даже не наполовину, а примерно на четверть. Он тогда в приступе яростной вспышки – как она могла предложить такое немецкому офицеру! – наотмашь хлестнул Терезу по лицу, сразу же объяснив: «Ничего, генерал увидит, скажешь – упала. Он поверит, решит – снова перепила, он знает, что ты пьешь в одиночку. Не так сильно, чтобы совсем уже ни на что не годиться. Но иногда тебя заносит». Заодно дал понять: он знает о ней больше, чем она может себе предположить.

Вот так с тех пор Хойке встречался с Терезой Берг, давал задания и получал отчет. Она смирилась – в конце концов от гестапо, как и от НКВД в той, прежней жизни, спасения не было никому. Вопрос лишь во времени: за кем-то приходят раньше, за кем-то – позже. Это как смерть…

– От генерала остался коньяк? – спросил Хойке, пройдясь по спальне и встав наконец напротив кровати. – Или успела весь подобрать? С тебя станется…

– Генерал больше не приносит, – глухо ответила Тереза – голос приглушали закрывавшие лицо и рот ладони.

– Я с тобой разговариваю, – напомнил Хойке.

Тереза покорно убрала руки, сложила их на коленях.

– Не приносит генерал, – повторила она теперь уже более отчетливо. – Говорит, не нравлюсь я ему пьяная.

– А ты не будь пьяная, – хмыкнул начальник гестапо. – Слушай, фрейлейн Берг, кого ты хочешь обмануть? У тебя ведь спрятано.

– Не коньяк… Шампанское…

– А шампанское он терпит?

– Я открываю, когда он уходит.

– Празднуешь? Упиваешься шампанским? Ты аристократка у нас?

– У вас я шлюха, – Тереза говорила, глядя мимо Хойке, на набирающий силу июльский рассвет, чьи краски приглушали оконные шторы. – У вас – шлюха. У них – враг.

– Дочь врага.

– Враг.

– Так ты все-таки одна допила шампанское?

– Нет. Там осталось. Вы же его не любите…

– Я и тебя не люблю, фрейлейн Берг. Но приходится пользоваться. Неси.

Тереза, вопреки ожиданиям, не вышла – только подалась чуть в сторону, наклонилась, достала из-за спинки кровати ополовиненную продолговатую бутылку толстого зеленого стекла, плотно закрытую пробкой. Хойке подхватил бутылку, повертел в руке, прочитал этикетку.

– Это – французское, фрейлейн Берг. Очень дорогое и очень дефицитное здесь, не слишком далеко от фронта. Поговорим о шампанском.

– Вы подняли меня с постели говорить о шампанском?

– Я могу поднять тебя, когда угодно. И говорить мы будем о том, о чем я сочту нужным. Вот об этом! – Хойке вытянул перед собой руку, сжимающую бутылку за горлышко. – Ты где это берешь, если генерал Вернер запрещает тебе пить? Кстати, он что, шампанского не замечает?

– От него запах другой. Не коньячный, не как от шнапса вашего…

– Понятно. Все-таки, где достаешь?

– В казино есть поставка. Не много, но все-таки… Часть уходит…

– Черный рынок?

– Сами же знаете. Ваши господа, между прочим, с этого неплохо имеют здесь, не слишком далеко от фронта.

– Значит, ты заказываешь через спекулянтов?

– Да.

– Тебе, как я понимаю, захочется еще, когда я уйду, а ты проспишься?

– Я не понимаю пока…

– Тебе, фрейлейн Берг, ничего понимать я не приказывал! – Хойке старался не беседовать с Терезой долго – она обычно слишком быстро начинала выводить его из себя. – Значит, ты сделаешь вот что, – теперь он заговорил более сдержанно, ему становилось легче, когда его общение с этим агентом переходило к инструктажу: – Твой генерал уехал. Тебе нужно шампанское, еще какие-то продукты. Для этого ты должна встретиться с одним или даже несколькими местными спекулянтами, так?

– Да.

– Не знаю, как ты это выяснишь. Начинай разговор, с чего хочешь. Но мне нужно до конца дня узнать, кто и как выходит на комендатуру. А они непременно выходят на комендатуру, у них обязательно есть там связи – ведь каждому из них постоянно нужны документы, пропуска, штампы, печати, бумажки с печатями, понимаешь? Найди повод и спроси, как тебе выбраться из города и вернуться, пока генерала нет.

Тереза помолчала.

– Допустим… А зачем… Для чего мне искать возможность выехать из Харькова вот так? Ведь для всех я могу получить в свое распоряжение машину…

– И тебя вывезут за пределы города? Без нужных документов? Только потому, что ты любовница генерала, который выехал на фронт, а по городу третьи сутки подряд – облавы? – Хойке бросил ненужную ему бутылку на подушки. – Легенда такая, фрейлейн Берг. Генерал – на фронте. Тебе срочно понадобилось выбраться в Киев, к матери. Начни с простого. С шампанского хотя бы, говорю же. Осторожно перебрось мостик на тему, которая меня интересует. Тебе поверят. Те, с кем ты будешь разговаривать, тебя не боятся…

Он ушел.

А Тереза еще долго сидела на краю кровати – даже не поднялась, чтобы запереть за Хойке. Решительно подкатила к себе поближе бутылку, вытащила пробку, сделала глоток совершенно безвкусного и бесполезного, как ей показалось, настоящего французского шампанского.

Может, и вправду, не для чертовой легенды, попробовать уехать к матери, подумала она. Почему ей этого вдруг захотелось, Тереза объяснить себе не смогла – допила, один раз поперхнувшись, кинула пустую бутылку на конфискованный у кого-то ковер, устилающий пол конфискованной у кого-то квартиры, зарылась лицом в подушки, заплакала – не навзрыд, тоже по привычке.

И уснула.

Чтобы, проснувшись, послушно начать выполнять приказ начальника гестапо.

6

– Так жарко сегодня? Или надо ждать дождя?

Женщина по имени Ольга выжидающе смотрела на Михаила пронзительными зелеными – как он только сейчас заметил, – глазами.

– Что за дела, командир? – забеспокоился Чубаров, не знавший ни пароля, ни отзыва и почувствовавший внезапные перемены, сути которых пока не понимал.

– Так сегодня жарко? Или надо ждать дождя? – в третий раз повторила Ольга. – Вы же с улицы, неужели погоду не успели оценить?

С нее, в свою очередь, не сводила недоуменного взгляда Анна Сорока, даже переставшая кутаться в платок, позволив ему опасть вниз по голым плечам.

– Сегодня – война, а не страда, – Сотник выдавил из себя фразу отзыва и уже не сдерживался: – Скиф?

– Мой позывной, – подтвердила Ольга. – Руководство умеет иногда выдумывать глуповатые пароли, я согласна, – теперь ее голос чуть потеплел: – Не знаю, кого вы ожидали увидеть. Судя по тому, что я фактически вытащила из вас слова отзыва, – не меня. Ну, не женщину, – тут же исправилась она. – Ну а я жду вас уже третьи сутки. Рассказывайте все с самого начала, у вас ведь не было другого пути, кроме как на явку Ярового. Кстати, давайте сразу все познакомимся. Аню вы знаете, моего имени вам достаточно, вы не представились.

– Старшему по званию? – съязвил Сотник.

– О званиях тоже забудем пока.

– Мы же вроде как поступили в ваше распоряжение. Не может же нами командовать младший офицер.

Будет нелегко, почувствовала Ольга. Но работа нелегала научила ее сдерживаться и не в таких ситуациях.

– Пока об отдаче и выполнении приказов речь не идет. Просто предтавьтесь женщинам, мужчины.

– Капитан Сотник, – не представился – отрапортовал Михаил.

– Старший сержант Чубаров, – Максиму заметно претило докладывать, о чем бы то ни было, бабе, да еще – полуодетой. – Максим Андреевич.

– Хорошо, – кивнула Ольга. – Товарищ капитан, доведите теперь еще раз до Максима Андреевича, что после того, как мы встретились, вы и ваша группа поступает в распоряжение Скифа. Как вы уже проговорились, вас предупредили об этом?

– Так точно, – подтвердил Сотник. – Вы прямо сейчас хотите принять командование? И звания вашего мы так и не узнаем, будем выполнять приказы? – он все-таки не преминул уколоть нового командира.

– Капитан, я за эти дни очень устала, – Ольга присела на колченогую табуретку. – Не паясничайте, вам это не идет. И ситуация не та. Меня, как я уже сказала, зовут Ольга… Оля… Больше я, правда, не имею права ничего о себе рассказывать. Но если вас интресует табель о рангах, просто поверьте мне на слово: я старше вас по званию. С этим все?

– Так точно.

– Думаю, из-за того, что вы такой невозможный человек, Михаил, вам это задание и поручили, – Ольга слабо улыбнулась. – В любом случае злоупотреблять своим старшинством я не собираюсь. Однако, думаю, вы прекрасно отдаете себе отчет в том, насколько важно ваше… наше с вами задание. И я готова взять на себя ответственность за любое решение, которое нужно принять, чтобы выбраться отсюда в течение ближайших суток, – она выдержала короткую паузу. – Вообще, мужики, давайте на «ты» переходить, удобнее так. Ситуация, похоже, не та, чтобы миндальничать, церемониться, о субординации думать…