Читать книгу "Спасти «Скифа»"

На просьбу любовницы немецкого генерала раздобыть документ для выезда из Харькова охотно откликнулся один из ее знакомых – спекулянт с Конного рынка. Не утруждая себя придумыванием хитроумных полицейских комбинаций, Хойке просто велел взять его и привести в гестапо. Правда, с этим вышла небольшая заминка – Тереза передала свою информацию только под вечер, раньше она ее просто не получила. Пока Хойке принимал решение, вступил в действие комендантский час, улицы опустели – и вскоре выяснилось, что случилась анекдотичная история. А именно: спекулянта с Конного рынка, на которого указала спивающаяся генеральская любовница, уже задержали на улице за нарушение режима.

Его остановили в городе после комендантского часа. Он показал пропуск, выданный комендатурой, якобы дающий ему право находиться на улице и следовать по неким важным делам. Но вот незадача: в комендатуре ему такой пропуск не выдавали. Хойке отдавал себе отчет, что в другое время, не будь ситуация на Восточном фронте столь напряженной, этот аусвайс сослужил бы спекулянту свою службу, патруль не изучал бы бумажку так тщательно. Однако обстановка в городе сложная, и, значит, бдительность усилена. Особенно когда подобный пропуск показывают местные жители, от которых всего можно ожидать.

С ним работали недолго. Даже не пришлось в подвал спускать: следователь Шваб у себя в кабинете велел двинуть задержанному пару раз по ребрам, и тот сразу заскулил: виноват, господин следователь, в комендатуру не пробьешься, бюрократия кругом, чего-то требуют, а из города выйти срочно надо было, вот и помог один хороший человек с Благовещенского базара…

Еще через час показания давал одноногий с Благовещенского, его там знали, как Митьку Инвалида. Этот даже не пытался отнекиваться, достаточно одной потерянной ноги, если упереться – то и вторую потерять запросто, это в лучшем случае, потом ведь и головы не сносить. Сдал полицая Веньку Копытова, дружка своего: он, сукин сын, не только с пропусками шустрил, на нем и других полицейских много всего навешано…

А вот это уже заинтересовало Хойке всерьез. Тем более, что искать полицая Копытова пришлось чуть дольше – не было его дома. Любовница, некрасивая баба, которая держалась за Веньку, только чтоб с голоду не помереть и чтоб на работу в Германию не увезли да в заложники не взяли, призналась: ушел куда-то Копытов. Еще до полуночи ушел, вместе с дружком своим, а после пришли оба злые, нервные, схватил Венька бутыль с самогоном и опять ушел. Где гуляют – убейте, не знаю, господа немецкие офицеры…

Узнали быстро, дело нехитрое. Копытов и его дружок – молодой полицай, чью фамилию Недогибченко начальнику гестапо трудно было выговорить, проще называть по имени, Ваня, а еще проще – никак не называть эту сволочь славянскую – валялись пьяные в хате, где жили офицерские девочки: эти с появлением гестаповцев протрезвели быстро, начали что-то лепетать на ломаном немецком. Только с ними Хойке решил позже заняться. Надо разобраться, как это идиоты из вспомогательной полиции набрались наглости, что заявились к девицам, которые водят компанию исключительно с офицерами рейха, за что получают соответствующие статусу льготы. Чем это они запугали девушек – а ведь явно что-то знают, взяли на какой-то хитрый крючок, иначе шлюхи давно бы пожаловались покровителям на домогательства негодяев. Может, девчонки спят с офицерами по заданию партизан?..

Заплаканных и смертельно перепуганных девиц увезли в комендатуру до выяснения. Копытова же и его дружка Ваню в отличие от подружек, упорно не желавших трезветь, Хойке велел взять в оборот тут же, на месте. Для наглядности сам лично выстрелил Недогибченке в голову, и, когда кровь, смешанная с частицами мозгов, брызнула Копытову на лицо, тот пришел в себя мгновенно: заорал, будто резали, хотя его пальцем никто всерьез не тронул, разве что получил для затравки прикладом в живот.

Покаялся тут же, на месте, без очной ставки – уж сотрудники вспомогательной полиции знали, как умеют работать в гестапо, и не стал Копытов настоящего допроса дожидаться. Да, воровали нужные бланки из комендатуры, продавали дорого, даже не продавали – меняли на глубоко припрятанные ценности, ну а если женщине молодой требовалось либо бабе, которая пока в соку, тут другая услуга могла заместо оплаты пойти. Признания Копытова лились на Хойке водопадом, начальник гестапо не перебивал, и так узнал о сукиных детях, несколько часов назад чуть не убивших Копытова и Ваню Недогибченко, дружка его мертвого.

Русские, переодетые в немецкую форму…

Им срочно понадобился документ, дающий возможность пересечь контрольный пункт.

Копытов что-то рассказывал о приятеле своем, который совершил более тяжкие, чем он сам, преступления перед рейхом. Даже сунул Хойке полученное от него в качестве аванса кольцо. Но эта часть исповеди, как и ювелирное украшение, мало занимали начальника гестапо, потому что почти двое суток назад в Харьков проникли диверсанты, переодетые в военную форму вермахта. И вот теперь какие-то переодетые славяне ищут способ покинуть город как можно быстрее. А у диверсантов, как объяснил Хойке сам Брюгген, время уже на исходе…

Пока начальник гестапо не знал, как найти применение неожиданно полученной информации. Он мог дать голову на отсечение, что давний приятель полицейского Копытова, обманувший его несколько часов назад, – один из уцелевших диверсантов, скрывающихся где-то в городских недрах. Однако где именно, Гюнтер Хойке так и не узнал.

Копытов тоже не имел об этом понятия, и начальник гестапо склонен был ему верить: попавшись и спасая свою шкуру, полицай не преминул бы выдать местонахождение обманщика. А главное – их всех вот-вот должен поймать штурмбаннфюрер, у него источник понадежнее, тот самый перевербованный диверсант…

Того, что Брюгген вернется ни с чем, Хойке предположить не мог. Почувствовав, что берлинская шишка, которая опростоволосилась, ожидает если не открытого злорадства, то хотя бы скрытого намека на него, начальник гестапо благоразумно сдержался. В подробности не вдавался, ему достаточно было узнать, что пленник сбежал, и, значит, он с самого начала вел свою игру, блефуя и, как казалось, сбрасывая все козыри.

Теперь же Гюнтер Хойке мог сдержанно похвастаться своими успехами. Правда, он так до сих пор и не знал, как распорядиться полученной информацией…

Зато штурмбаннфюрер оживился мгновенно.

Словно не он полчаса назад упустил пленного диверсанта, а вместе с ним потерял надежду изловить остальных. Глаза блеснули, Брюгген протянул руку, потребовал конфискованное кольцо, повертел его в пальцах, поднес поближе к глазам.

– Хойке, вы внимательно читали описание фрейлейн Скиф? – быстро спросил он.

– У нас есть ее фотография. Достаточно много фотографий, я и сам при случае могу ее опознать, ведь встречался с этой мерзавкой несколько…

– Хойке, я знаю, что у нас есть ее фото! – рявкнул Брюгген так неожиданно, что начальник гестапо вздрогнул, снова почувствовав себя не победителем, а мальчишкой на побегушках у столичной штучки. – Но, кроме того, есть описание! Кольцо на пальце, Хойке! Вот такое же кольцо! – Брюгген его сунул начальнику гестапо прямо под нос. – Это кольцо, Хойке! Как память о погибшем возлюбленном, офицере рейха! Якобы память, часть легенды Скифа, Хойке! Кольцо было у переодетого русского, значит, они все-таки встретились! И сейчас, вот в эту самую минуту, они должны выбраться из города с настоящим пропуском!

Только теперь до Гюнтера Хойке дошло: он ведь и сам мог сложить два и два. Все-таки штурмбаннфюрер Брюгген – именно таков, как о нем говорят…

– Что делать? – вопрос прозвучал наивно, как-то даже по-детски.

– У них путь один, Хойке: на восток. Им нужен только такой контрольный пункт, где движение обычно более интенсивное, в сторону фронта, так легче проскочить, у жандармов от беспрерывного движения бдительность притупляется, так, нет?

– Верно, – согласился начальник гестапо, даже не пытаясь понять, почему он сам, полицейский с опытом, не способен додуматься до такого элементарного решения.

– На рассвете – самое удобное время! За ночь люди устают, Хойке. Все аресты проводятся с восходом солнца, тогда у людей меньше всего способностей к сопротивлению, тогда их проще огорошить! Карту! – сунув кольцо в карман, Брюгген двинулся к столу. – Мне нужно расположение постов на выезде из Харькова в восточном направлении. Сейчас самый рассвет, другой возможности выскочить у них не будет, потом смена постов и новые, свежие люди.

– Но ведь они могли уже…

– Выполнять, Хойке! – заорал Брюгген, окончательно теряя над собой контроль.

Через несколько минут штурмбаннфюрер уверенно ткнул в место на карте, даже с силой надавил на него подушечкой пальца.

– Здесь! Срочно сообщить постам – задерживать все группы, среди которых окажется женщина! В форме, в платье, голая, не имеет значения! Но они пойдут здесь, мимо четвертого поста. Я поехал на место!

Даже если Хойке прав и диверсанты могли уже проехать четвертый пост, разница во времени, как прикинул Брюгген, от сорока минут до часа, не больше. Далеко не ушли, нагоним, теперь уж точно нагоним!

5

Ехали молча, если не считать подсказок Анны Сороки водителю – Чубаров не знал города, и без ее советов не нашел бы дорогу к четвертому посту. Ольга распорядилась двигать именно туда, там движение обычно интенсивное, жандармы не слишком задерживают.

Сотник, сидя впереди рядом с водителем, положил автомат на колени, снял его с предохранителя, указательный палец правой руки прижал к спусковому крючку. Рядом, слева от себя, устроил две гранаты. Майор Крюгер сидел между Ольгой и Анной сзади, женщины прижались в нему с обоих боков, но пленнику от этого не было уютно: руки по-прежему скованы, женщины только старались скрыть стальные браслеты с разных сторон. К тому же Ольга, устроившись с левой стороны, завела свою правую руку ему за спину, уперев ствол «вальтера» прямо в позвоночник майору, как раз в центр спины.

Напряжение не пытался разрядить даже Чубаров.

Мыслей в голове Михаила не было никаких, он лишь фиксировал, что происходит вокруг, готовый реагировать на любую, даже малейшую, опасность, и понимал – остальные испытывают то же самые. Даже немецкий майор, предположил Сотник, с ужасом ожидает резких изменений в плане разведчиков: ведь он нужен им как пленник, но не как заложник, начнется заваруха – прикроются им, ни на миг не поколеблются, это он как раз уже понял.

Словно в ответ на его предположения майор что-то проговорил по-немецки.

– Чего ему надо? – не оборачиваясь, спросил Михаил.

– Тебе, правда, интересно? – озадачилась Ольга.

– Хочет ведь чего-то человек…

– Спрашивает, на что вы рассчитывали, когда надевали немецкую форму на мужчину, который ведет машину.

– О! – воскликнул Чубаров. – Мне что, не идет?

– Ты не понял. Майор – сотрудник разведки. Это профессиональный вопрос. В общем, не похож ты на немца, Максим.

– Ваня Курский, – не сдержалась Анна.

– А, понятно! – Чубаров коротко хохотнул. – Так ты ему, слышь, переведи: пускай у своих спрашивает, чего это меня по дороге сюда ни разу с моей курской рожей не тормознули!

Но, пока Ольга переводила, Максим на всякий случай поправил на голове немецкую пилотку, стараясь опустить ее пониже на глаза, хотя Сотник понял: майор-то прав, неважная у них получилась маскировочка, и впрямь не похож Соловей на немчуру, хотя сам он тоже верно говорит, кто там присматривается…

Видимо, ответ Чубарова всерьез озадачил Крюгера: замолчал, задумался. Теперь Ольга заговорила сама.

– Михаил…

– Ну? – Сотник продолжал смотреть перед собой.

– Как-то так быстро все… Мы не поговорили даже толком…

– Про что говорить, Оль? И надо ли вообще…

– Обо всем… Ну, не совсем обо всем, понятно, хотя бы о многом… Мы ведь не увидимся больше, как бы сегодня все не пошло…

– Вот пускай сначала пройдет все, а после переговорим. Обязательно! Или споем хором, если так сильно хочется. Ты петь-то умеешь, не разучилась?

– Во-во, давайте, ага – концерт тут еще! – встрял Чубаров. – Может, правда, потом споем? Я подтяну даже, а то вот уже впереди, гляньте.

Движение тем временем стало немного интенсивнее, рассвет окончательно вступил в свои права, немецкие часы на руке Михаила показывали пять минут шестого утра.

Приближался четвертый пост.

Здесь Ольга, чуть поколебавшись, достала ключик и все-таки сняла с Крюгера наручники. Тому и без лиших слов было понятно: вести себя нужно правильно…

6

Они пристроились в хвост крытому грузовику.

Когда тот проехал, полосатый шлакбаум сразу опустился, и Чубаров подкатил к нему на малой скорости. Фельджандармы с металлическими бляхами на грудях подошли к их «хорьху» с обеих сторон, и старший – грузный унтер с уставшим, немного отечным лицом наклонился, заглядывая внутрь.

Дуло пистолета сильнее уперлось в спину майора Крюгера. Он очень надеялся, что его улыбка выглядит достаточно расслабленной.

– Доброе утро, герр майор! – проговорил унтер, несколько удивленно рассматривая офицера, по обе стороны которого расположились размалеванные девицы. Одна крепко спит на плече мужчины, другая сонно смотрит на жандарма, воркуя на чистом немецком:

– Мы уже приехали, Фриц?

– Хайль Гитлер! – теперь Крюгер, как было велено, напустил на себя строгость. – Майор Крюгер, агентурный отдел Генштаба. Выполняю поручение генерала Вальтера Дитмара, если об этом требуется специально информировать фельджандармерию.

Стекло полуопущено, майор поднес к нему свои документы. Разведка, с ними лучше не связываться… На этом Ольга строила свои расчеты, и, кажется, это работало, но жандармерии все-таки даны определенные указания.

– Не стоит, герр майор! Мы обязаны…

– Знаю, что вы обязаны! – теперь Крюгер по-настоящему злился и нервничал. – Хельга, дорогая, я ведь тебе отдавал пропуск. Где он у тебя?

– А ты как думаешь, дорогой? – кокетливо спросила Ольга.

– Прекрати валять дурака, мы устали, унтер-офицер – тоже, нужно уважать его работу!

Теперь в голосе Крюгера звучали назидательные нотки, унтер должен понять, как ему, майору Генштаба, тяжело переться рано утром неизвестно куда, терпя при этом капризы барышни, совершенно не желающей учитывать суровые законы военного времени.

– Либхен, ну, почему с тобой всегда все так сложно!

Ольга надула губы.

Сунула руку за вырез платья.

Громко зазвонил полевой телефон в деревянной будке дежурного.

Из-за выреза платья тонкая женская рука вернулась, сжимая пальцами сложенный вдвое бумажный прямоугольник.

Телефон продолжал звонить.

Унтер, косясь на майора Генштаба, взял протянутый пропуск. Кивком головы велел жандарму, стоявшему ближе других к будке, ответить на звонок.

Чубаров сжал руль до боли в косточках пальцев. Сотник стиснул в руках автомат.

Унтер пробежал глазами пропуск. Полоса, печать, все как обычно.

Пистолетное дуло, как казалось майору Крюгеру, сейчас продавит его спину насквозь, коснется позвоночника и он почувствует, непременно почувствует адскую боль.

Жандарм, прижав трубку полевого телефона к уху, слушал.

Унтер протянул пропуск обратно в приоткрытое окно «хорьха».

Жандарм удивленно посмотрел на трубку, после, не возвращая ее на рычаг, повернулся к старшему, что-то быстро сказал ему.

Ольга услышала, разобрала сказанное и поняла все на долю секунды раньше, чем на полученный приказ отреагировал усталый унтер. Она ожидала чего-то подобного, как и все остальные, кто сидел в салоне «хорьха».

– Гони! – выкрикнула она по-русски, уже не собираясь больше прикидываться.

Чубаров рванул с места, не разбирая дороги, держа только вперед и сразу же сбивая жандарма, кинувшегося наперерез. Рядом с ним Михаил Сотник, вскинув «шмайсер», выставил дуло в оконный проем на дверце и дал длинную очередь по кинувшимся к машине немцам. Тем временем Чубаров, удерживая руль левой рукой, правой подхватил гранату, заученным движением разогнул усики на чеке, зубами рванул за кольцо, выкинул гранату из окна на противоположную сторону, тут же подхватывая руль и выжимая педаль газа до самого пола.

Грохнуло, осколки чиркнули по заднему стеклу, разбивая его, но ранее Ольга уже велела Крюгеру пригнуться. Майор охотно сполз на пол, под сидение, не желая попасть под шальную пулю. Аня Сорока плашмя упала на кожаное сидение, вжалась в него, закрыла голову руками. Над ней Ольга, пригнувшись, отстреливалась через разбитое стекло.

– Ну, вот и спели!.. – не сдержался Чубаров.

– Вперед смотри! – огрызнулся Сотник, и Максим, вывернув руль, тут же лихо объехал шедший впереди крытый грузовик, солдаты в котором так и не успели вовремя понять, с чего это вдруг вспыхнула стрельба.

Обойдя грузовик, Чубаров стиснул зубы, крепче вцепился в руль: теперь дорога впереди была пока чистой, и если употребить выигранные секунды с пользой, можно не съезжать на грунт, а покрыть приличное расстояние по прямой, еще сильнее отрываясь от погони, которая ждать себя не замедлила – оставленный позади грузовик теперь уверенно набирал скорость.

Но «хорьх» все-таки вырвался из города. Теперь блокировать беглецов становилось намного сложнее.

– Впереди еще посты! – крикнул Сотник. – Макс, надо с основной уходить!

– Ничего, командир! – Чубаров по-блатарски цыкнул слюной в окно. – Тут я уже разберусь! Мост будет, проскочим – а там в лес, срежем – пущай ловят, легавые!

– Ребята! – позвала Ольга. – Миша! Сзади!..

Чубаров скосился на зеркальце, Сотник полуобернулся.

Было о чем беспокоиться.

Грузовик, полный солдат, уверенно мчался за ними в клубах пыли по дороге, но из-за него вынырнул броневик – быстроходный, устойчивый на ухабах транспортер съехал с трассы и погнал по бездорожью, срезая угол и двигаясь наперерез «хорьху». По обе стороны башни броневика хищно торчали дула пулеметов, которые, как только беглецы оказались на линии огня, разом ожили, поливая легковушку свинцом. Пока пули не долетали, но расстояние теперь могло быстро сократиться, очень скоро пулеметчики смогут вести прицельный огонь, но главное – огнемет, ожидавший своей очереди… Против такой махины с двумя оставшимися гранатами, тремя пистолетами и автоматом выстоять невозможно.

Сотник видел – теперь немцы пытаются загнать их, по возможности отрезать от моста, который уже маячил впереди, но даже если проскочить мост, выиграть все равно сложнее: бронетранспортер более маневренный, он быстроходный, мощнее вооружен, да и грузовик, полный солдат, не отстанет. Михаил не знал, как оценила положение Ольга, из своего хлипкого укрытия молча следящая за тем, как разворачивается погоня. Но мнение Чубарова спрашивать, похоже, не было нужды – по тому, как тот набычил голову и стиснул зубы, понятно: Максим их шансы оторваться оценивал вполне реалистично.

– Чего молчим? – хрипло выкрикнул он. – Не поем чего? Петь же хотели…

– Оторвись, Макс, – не приказал – попросил Михаил. – Поднажми еще чуток…

– Фрицы тоже жмут, командир, – Чубаров выровнял машину, держа теперь прямо на мост. – За мостом перелесок, если сдюжим – нырнем, спрячемся!

Снова отбили дружную очередь пулеметы на броневике.

Все ближе и громче свистели пули.

Брюгген выпустил по «хорьху» очередную очередь, не надеясь пока попасть – нужно дать понять беглецам, что никуда им от судьбы не деться. И если не удалось переиграть диверсантов в городе, тот здесь, на пересеченной местности, в открытом бою он непременно довершит начатое.

Штурмбаннфюрер почти угадал: его автомобиль появился у четвертого поста всего через десять минут после того, как беглецы с боем прорвались, сея вокруг себя пули и осколки ручных гранат. Выскочив из своей машины почти на ходу, когда водитель только давил на тормоза, Кнут не стал слушать сбивчивый доклад какого-то подоспевшего офицера – предъявил документы, отдал необходимый приказ, и еще через пять минут сидел под броней транспортера, совсем не замечая духоты. Где-то там, сзади, к погоне спешит присоединиться Хойке, только в этот момент для Брюггена никого и ничего вокруг не существовало. Только прямоугольник обзора в башне броневика, дорога, пулеметное гнездо, от которого он отогнал пулеметчика, не посмевшего возразить офицеру в черном мундире. И легковая машина, довольно скоро показавшаяся впереди. «Хорьх», непонятно откуда взявшийся у диверсантов.

Штурмбаннфюрер СС Кнут Брюгген не собирался брать беглецов живыми. У него был другой приказ, но с этим он разберется позже, после того, как уничтожит всех, кто в машине, включая незадачливого, слишком уж незадачливого для сотрудника Генштаба майора Крюгера.

Приближался мост. Броневик, выехав на одну линию с грузовиком, оставил его позади, сокращая расстояние между собой и «хорьхом» теперь уже совсем быстро.

7

Из своего укрытия дядя Коля и Сашка Аверин отлично видели черную немецкую легковушку, стремительно, кажется, даже не разбирая дороги, несущуюся прямо на мост. Чуть дальше за ней летел на всех парах бронетранспортер, время от времени посылающий вслед машине короткие пулеметные очереди. Еще дальше, почти по прямой линии, двигался крытый грузовик со свастикой на брезенте, явно набитый солдатами.

Сваи уже заминированы, оставалось лишь повернуть ручку. Партизаны даже не пытались понять, что происходит и к чему немцы стреляют, хотя вроде бы воевать им не с кем, тыл ихний кругом, глубокий. Вот почему не думали – просто решили, что пришла пора выполнять боевое задание и уходить с пленником.

– Не пропускай легковую, Санек, – велел дядя Коля. – Погоди, как до середины доедет – и к Богу в рай всю эту музыку!

– Ну вас с вашим Богом, дядь Коль, – отмахнулся Сашка Аверин. – И даже если б и был, так немчура до рая никак не долетает.

– Поговори, поговори.

Дядя Коля, щуря глаза и прикрываясь рукой от яркого рассветного солнца, наблюдал, как «хорьх» вылетел на мост. Погодить бы, пока броневик там же окажется, чтоб обоих разом, да только легковая машина раньше на другой конец переедет, возись потом с ихней пехотой.

Со своего места Павел Гайдук тоже мог наблюдать происходящее.

Сначала не поверил, что так бывает – ведь это погоня, немецкий броневик гонит впереди себя «хорьх», точно такой же, как тот, на котором их группа, въехала в Харьков.

Такая же машина, да не та: ту, с рацией в багажнике, он сам вчера выдал Брюггену, чтобы тот еще крепче наживку заглотнул. Но в отличие от захвативших его в плен партизан Павел предполагал, какая драма могла разворачиваться сейчас на его глазах. Война и служба в разведке приучила верить в случайные совпадения и невероятные с точки зрения логики и здравого смысла повороты событий. Потому хоть Гайдук и засомневался, но через несколько секунд перестал: там, в «хорьхе», Мишка с Максом, и если их не нагонит броневик, то пустят на воздух вместе с мостом партизаны.

Кляп по рту – засаленная пилотка Сашки Аверина – мешал кричать, стянутые за спиной крепким армейским ремнем руки нельзя пустить в ход, и Павел заерзал по земле, замычал, привлекая к себе внимание.

– Лежать! – рявкнул на него Аверин.

«Хорьх» уже выехал на середину моста.

– Ну, с богом! – выдохнул дядя Коля, положив руку на ручку взрывной машинки.

Сашка Аверин снова хотел напомнить, что бога нету, но решил – это успеется. Пускай даже пленник помычит, с ним тоже отдельный разговор. Сейчас его полностью поглотило ожидание предстоящего зрелища…

Откуда только силы взялись!

Изловчившись, Гайдук развернулся на спине, помогая себе ногами, пододвинулся к дяде Коле, потом невероятным усилием выгнулся, рывок – и двумя сведенными вместе ногами он ударил, а точнее – брыкнул партизана, собиравшегося в следующий миг пустить на воздух мост и немецкую машину вместе с ним.

Нападения с тыла дядя Коля не ожидал – как сидел на коленях, так и завалился на бок.

А Павел не останавливался, сваливая на землю приемом молодого партизана: захват носком левой ноги за икру противника, удар правой ногой по коленной чашечке. Правда, бил Гайдук ниже, не собираясь калечить мальчишку.

– Ах ты гад! – заорал Аверин, хватаясь за автомат.

Но дядя Коля уже снова стоял у взрывной машинки, выкрикнул:

– Погоди! – и теперь уже повернул ручку.

Несколько секунд оглушительной тишины.

Взрыв!

Сваи под мостом осели, сам он будто пополам сломался.

И вместе с ним взлетел на воздух бронетранспортер, как раз успевший выскочить на мост, даже проехать треть расстояния…

Грузовик остановился на том берегу, из кузова высыпали солдаты, бессмысленно паля перед собой, но путь на другой берег им пока был заказан.

А «хорьх», успев благополучно переехать мост, по инерции пролетел на полной скорости еще немного вперед, потом машину занесло в сторону, она съехала с накатанной дороги и остановилась.

– Потом этого, потом! – приказал дядя Коля, хватая с земли свой автомат, совсем еще новенький ППШ, месяца не прошло, как прислали такие в посылке с Большой земли. И верно, решил Сашка Аверин, сволочь эту предательскую он всегда застрелить успеет, а тут дела посерьезней – из легковушки с двух сторон выбежали немцы, один с автоматом, другой – с пистолетом, и кто там у них еще в машине, поди разбери.

Не стали ждать партизаны, пока немцы ближе подойдут – дядя Коля сразу одного срезал, второй за машину залег, и придется потратить на них малость времени, нарушить приказ – уходить немедленно после взрыва.

«Странно, почему немец не стреляет в ответ», – мелькнуло у Сашки Аверина.

Но тут еще более странное началось. Из салона не выскочила – вывалилась молодая женщина, растрепанная, в довоенном платье и – вот те раз! – туфлях, самых настоящих, на каблуке. В руке тоже пистолет, а кричит по-русски:

– Не стрелять! Не стрелять!! Не стрелять!!!

Тот, другой немец, залегший за машиной, поднялся во весь рост, швырнул автомат в сторону, шагнул навстречу партизанам и выдал такую заливистую матерную тираду, что дядя Коля с Сашкой Авериным дружно опустили оружие – так только свои могут…

Чубарова ранили в плечо и бедро. Жить будет, но через фронт не дойдет.

– Не фрицы, так свои, – буркнул Сотник, однако без злости, только досада в голосе звучала.

Не удивился, увидев Пашку Гайдука живым, только связанным и с разбитым лицом. У Михаила после всего, что случилось за это утро, уже не оставалось ни времени, ни сил удивляться. Глянул на Павла, лежащего на земле, проговорил: «Вот так, значит…» – приказал партизанам развязать его и больше в объяснения не вдавался: сел на землю у машины, оперся спиной о борт, прикрыл глаза и наблюдал, как хлопочет возле раненого Чубарова уже пришедшая в себя после погони Аня Сорока, как расхаживает вокруг окончательно огорошенного произошедшим майора Крюгера молодой партизан, как Ольга выясняет что-то у партизана постарше, как понял Сотник, взорвавшего мост – и броневик заодно.

Гайдук подошел, уселся рядом.

– Купался, что ли? – без интереса, только бы совсем не молчать, спросил Сотник.

– Из воды сухим выйти хотел, – отшутился Павел. – Похоронили меня?

– Когда?

– А вот…

– Не-а, – выдернув из земли травинку, Михаил сунул ее в рот, пожевал. – Трупы хоронят только. Твоего трупа мы не видели. Хотя слушок был.

– И что?

– Мало ли, – Сотник повел плечами. – Не до тебя было…

– Скиф? – Павел кивнул на Ольгу. – Я слышал, это женщина.

– Баба, – подтвердил Михаил.

Ольга тем временем закончила разговор, подошла к Сотнику.

– Павел? – спросила коротко.

– Познакомимся еще, – ответил Гайдук.

– Обязательно, – подобрав подол платья, Ольга присела рядом с мужчинами на траву. – Значит, ситуация выглядит так. Кулешовский отряд третий день без радиосвязи, передатчик вышел из строя. Как, почему – не важно, главное, что воспользоваться рацией партизан мы не сможем.

– Зачем нам рация партизан?

– Мы все вместе могли бы перебазироваться в Кулешовский отряд. За нами прислали бы самолет, для этого мне нужно всего лишь выйти на связь…

– С рацией кисло? – перебил ее Сотник. – Не о чем тогда говорить.

– Есть о чем, Михаил… Мы идем через фронт. Другого выхода нет. Партизаны заберут Чубарова с собой, Аня тоже поедет с ними. Павел, вы с кем?

– Интересный вопрос, – Гайдук потер переносицу. – У меня разве есть варианты? Нет у меня вариантов, я с ними, – кивок в сторону партизан, – не пойду. И потом, нам с капитаном Сотником вдвоем «языка» волочить привычнее.

– Тогда выдвигаемся немедленно.

– Ты прямо так? – Сотник дотронулся до подола ее платья.

Вместо ответа Ольга сняла туфель. Перевернула, крепко взялась за каблук, попыталась оторвать.

Гайдук молча взял туфлю из ее руки, одним резким движением каблук отломал. То же самое проделал со вторым.

– А вот платью замену не найдем тут…

– Не надо, – постаралась как можно искренней улыбнуться Ольга. – Дотянем и так.

– Допустим, – согласился Сотник. – Машину кто поведет? Мы с Пашей не обучены, вот так получилось…

– Я обучена, – вздохнула Ольга. – Больше вопросов не будет?

В багажнике «хорьха» нашелся брезент, соорудили носилки.

Партизаны приподняли раненого Чубарова с двух сторон, и Павел с Михаилом по очереди обняли его. Ольге хотелось поцеловать Максима, просто так, по-дружески, за прошедшие сутки она уже успела привязаться к нему и Сотнику, словно к родным, но эмоции сдержала – просто протянула руку, и Соловей легонько сжал ее пальцы. После чего позволил уложить себя на носилки – слабел быстро, все-таки тело в двух местах прострелено.

Майор Крюгер, похоже, окончательно смирившийся со своей участью, безропотно уселся на заднее сидение, попросил не сковывать его, бежать-то – некуда. Но Ольга так не считала, и пленник покорно протянул руки. Гайдук устроился рядом, Сотник сел на свое привычное место – вперед.

– Спроси своего немца, товарищ Скиф, как он думает – такой вот компанией и в таком виде мы до линии фронта доберемся?

Вместо ответа Ольга повернула ключ в зажигании. А когда мотор зафыркал – бросила коротко:

– Если бензина хватит. Без немца ясно. И не надо уже глупых вопросов, капитан Сотник…

8

Как все случилось, начальник харьковского гестапо Гюнтер Хойке не видел.

Конечно, его тоже в какой-то момент охватил азарт погони, но и он, и остальные, кто, не сговариваясь, пустился догонять, как считалось, партизан, не угнались за бронетранспортером. А когда добрались до моста, увидели только, как солдаты пытаются выловить из воды человеческие останки.

Хойке немного постоял на берегу, понаблюдал за возней, понял, что нечего ему тут делать, вернулся в свою машину и поехал обратно. Нужно было придумать, как доложить о случившемся в Берлин, чтобы при этом не оказаться крайним. Ведь кто-то должен ответить не просто за глупую, как оказалось, гибель штурмбаннфюрера Кнута Брюггена, но и за то, что русским диверсантам, так называемому Скифу и, главное, майору Крюгеру – носителю особо секретной информации о немецкой агентуре в штабе красных, посчастливилось уцелеть.