Читать книгу "Спасти «Скифа»"

– А как вы думаете? – выдавил из себя Гайдук, выплюнув окурок.

– Думаю, вы не хотите умирать. Никто не готов умирать вот так и вот тут, – Брюгген обвел рукой сырое помещение подвала. – Правда, среди вас много фанатиков…

– Нас прислали сюда умирать, – глухо проговорил Павел. – А лично мне вообще не оставили шансов выжить.

– Вот как? Интересно. Только звучит слишком уж трагично… Кстати, как мне к вам обращаться? Документы, найденные при вас, настоящие, но не ваши.

– Павел. Павел Гайдук.

– Звание в Красной армии?

– Старший лейтенант. Разведывательная рота третьего полка Воронежского фронта.

– Хорошее начало, Павел. Могу я называть вас по имени?

– Можете.

– Так вот, Павел, что значит – прислали умирать? Задание опасное, охотно верю. Любого из вас… Кстати, сколько вас всего в группе?

– Тот… на явочной квартире… Он жив?

– Который, со слов начальника гестапо, представился немцем?

– Он и есть немец.

– Если так, то тогда он был немцем. Убит на месте.

– Кого взяли кроме меня?

– Охотой за вами наши люди слишком уж увлеклись…

– Значит, никого. Ну, в таком случае, вам придется ловить еще двоих.

– К этому мы еще вернемся, Павел. Так, на чем мы остановились? Ага, вот: вас четверых могли убить в любой момент. Чем же это задание отличается от любого другого, похожего?

– Для меня – очень многим, господин Брюгген.

– Вы уже несколько раз пытаетесь перевести разговор на себя лично. Вы чем-то отличаетесь от своих товарищей?

– От тех, с которыми пошел на задание, – да.

Голос Гайдука звучал увереннее. И Кнут не улавливал в нем ноток обреченности, а также не слышал того отчаянного вызова, который слышал в подобных ситуациях за несколько последних лет десятки, а то и сотни раз. Или ему показалось, или пленный советский офицер пытался держаться с ним, не как с заклятым врагом.

– Можете объяснить подробнее?

– Могу. Еще сутки назад я был под арестом. Меня арестовал начальник особого отдела, знаете, что такое – особый отдел?

– Имею представление. Иначе, согласитесь, мне на своем месте грош цена. И я не занимал бы это самое место.

– Боюсь, вы представляете не так хорошо, как мы там ощущаем это на собственных шкурах, господин Брюгген. Я – сын врага народа. Это то же самое, что у вас иметь арийскую кровь с примесью.

– А вот теперь вы демонстрируете весьма примитивные представления о рейхе… Но в целом я понимаю, о чем вы хотите сказать. Ваш отец казнен, как враг советской власти? Что он сделал – пытался убить Сталина?

– Он не был врагом советской власти. Во всяком случае, до ареста, – Гайдук усмехнулся, насколько позволяли разбитые губы. – У него даже был партбилет, но чекистов, которые пришли за ним однажды зимой в шесть утра, это не остановило. Отец, оказывается, вступил в партию, выполняя задание английской разведки. Мне пришлось отречься от него, чтобы хоть как-то закончить университет. Но клеймо все равно осталось. Как любят говорить у нас офицеры НКВД, отец-враг – не статья, но в случае чего до статьи добавим.

Теперь Кнут Брюгген отбросил последние сомнения: пленный говорил искренне. Правда, он мог и врать с тем же успехом. Но в таком случае он искренне врет, сам веря в то, что говорит.

– Значит, у вас свои счеты с советской властью?

– У меня свои счеты с НКВД, господин Брюгген. А у особого отдела нашего полка – со мной. Если я не вернусь, но задание будет выполнено, все вздохнут спокойно. Если задание провалится, это спишут на меня. Если бы все сложилось удачно и я вернулся, то меня все равно ждал бы арест, трибунал и приговор. Это так, отсрочка…

– Допустим. Почему же вас с таким клеймом неблагонадежного все-таки отправили на это задание?

– Пушечное мясо. Мной группа в случае чего может пожертвовать.

– То есть сегодня вами пожертвовали?

– Нет, господин Брюгген. Сегодня мы попали в ловушку, и мне просто не повезло. На моем месте мог оказаться кто угодно, мы ведь тянули жребий.

– Жребий?

– Да. Длинные и короткие спички, как мальчишки во дворе. Я вытащил короткую.

Брюгген поднялся с табуретки, снова прошелся из угла в угол.

– Почему я должен вам верить? Зачем вы рассказали историю о расстрелянном отце? Чего вы вообще добиваетесь?

– Я? Я ничего не добиваюсь. В моем положении выторговывать что-то кроме жизни не имеет смысла, тем более, что вы, оказывается, знаете о цели нашего задания достаточно много. Только мои слова, господин Брюгген, очень легко проверить. Особенно – вашему ведомству, особенно в этом городе.

– Почему?

– Я родился и вырос в Харькове. Моего отца, инженера Гайдука, осудили и расстреляли тоже здесь, в Холодногорской тюрьме. Я могу сказать, где я жил и учился. Могу назвать людей, которые знали моего отца. Думаю, кого-то из тех, кто может подтвердить мои слова, вы в городе отыщете даже сегодня.

– И… что тогда? Что будет, если ваши слова окажутся правдой?

– Вы хотя бы убедитесь, что я не вру, – Гайдук снова попытался изобразить улыбку.

– Ну а потом? После того как мы проверим подлинность вашей семейной драмы?

– Надеюсь, господин Брюгген, вы поймете, почему я соглашусь давать показания и сотрудничать с вами. Меня ничего не связывает ни с советской властью, ни с Красной армией, ни с так называемыми боевыми товарищами, которые в любой момент могли пожертвовать мной, – проговорив это на выдохе, Павел передохнул. – Вам не надо стараться заставить меня говорить. Я сам этого хочу. И все равно, господин Брюгген: пока вы не проверите правдивость моих слов и не убедитесь, что я – действительно сын врага народа, я не буду отвечать на ваши вопросы. И тем более не назову свое условие.

– Условие? Вы собираетесь ставить условия в своем положении?

– Всего одно, господин Брюгген. И только после того, как вы поймете, что мне можно верить. А вот когда вы в этом убедитесь, тогда я и скажу, какое условие вы должны будете соблюсти, чтобы я сдал вам остальных из нашей группы.

Слова эти, судя по всему, дались Павлу Гайдуку нелегко. Закрыв глаза, он откинулся на стену, прислонившись затылком к холодному влажному камню.

Снаружи неуклюже топтался Хойке. Выйдя из камеры и пропустив туда гестаповцев, уже приведших свой внешний вид в порядок, Кнут смерил начальника гестапо внимательным взглядом. Тот невольно вытянулся и распрямил плечи.

– Значит, так… – Брюгген еще сам неокончательно определился с планом дальнейших действий. – Значит, так, – повторил он. – Для ваших головорезов есть задание. Выполнить нужно быстро и четко. Сейчас уже, – взгляд на часы, – полночь скоро, но все равно постарайтесь. Сведения нужны не позднее одиннадцати утра. Пока вы работаете, его, – кивок в сторону закрытой двери камеры, – привести в порядок.

– В порядок?

– Хотя бы перевязать и умыть. Дайте поесть, если захочет… или если сможет. И пусть поспит. Пока вы не выясните то, что мне нужно, больше не допрашивайте его, не бейте.

– Засады снимать?

– На явке этого вашего Ярового она больше не нужна, туда никто теперь не сунется. На всякий случай пусть сапожник посидит там еще двое суток.

– Зачем?

– Я пообщался с ним. Он не звено какой-то общей цепи, а, как определял один мой коллега в Берлине, отдельно стоящий пень. Можно выкорчевать. То есть убрать. Думаю, мы так и сделаем… Вы так и сделаете. Но через два-три дня, когда я завершу операцию. Если этот пенек выкорчевать сейчас, его отсутствие может кто-то заметить. Так что пускай пока посидит у себя в квартире, для страховки. Пусть все остается, как было.

– Под наблюдением?

– Смысла нет, Хойке. Он без того достаточно напуган. Да и нет нужды оставлять там засаду после сегодняшней стрельбы. А вот на этой, как ее…

– Холодной Горе?

– Да, там – засаду пока оставьте. Смените только людей, есть слабая надежда, что там все-таки кто-то появится. Меня беспокоить только в этом случае. Или – если он, – снова кивок в сторону камеры, – захочет вдруг сказать мне что-то еще. Ну, или, – он не сдержался, – если за это время войска фюрера займут Москву.

День второй

1943 год

8 июня

Харьков

1

ОТ СОВЕТСКОГО ИНФОРМБЮРО

Из утреннего сообщения 8 июля 1943 года

В течение 8 июля наши войска на Орловско-Курском и Белгородском направлениях продолжали вести упорные бои с наступающими крупными силами пехоты и танков противника. Как и в предыдущие дни, наступление немцев поддерживалось большим количеством авиации. В течение всего дня велись ожесточенные воздушные бои.

На Орловско-Курском направлении противник рано утром возобновил наступление. В районе одного населенного пункта немцы, на узком участке, бросили в бой три танковых и три пехотных дивизии. Части Н-ского соединения выдержали тринадцать ожесточенных атак противника, следовавших одна за другой, но не отступили ни на шаг. В этих бесплодных атаках противник потерял более 5 000 солдат и офицеров, до 120 танков, 33 орудия, 150 пулеметов и 210 автомашин.

На другом участке Орловско-Курского направления наши войска провели несколько успешных контратак, выбили противника из нескольких населенных пунктов, занятых им в первый день наступления. На Белгородском направлении группе танков противника удалось вклиниться в оборону наших войск…

2

После полуночи Гайдук на развалинах так и не появился.

Когда на улице у явки началась пальба, Чубаров выдернул из кармана «вальтер» и рванул на выручку. Но в последний момент Сотник в прыжке настиг его, схватил в темноте за ноги, резко дернул и навалился на Макса, прижимая к земле его извивающееся сильное тело так, будто привычно подминал под себя немецкого «языка». Пока Соловей выворачивался, стрельба разом стихла – так же внезапно, как и началась, только громко кричали что-то в ночи немцы.

Лишь тогда Михаил рискнул ослабить хватку, но Чубаров уже не стремился в бой – сам успел прокачать ситуацию и молча, ничего не говоря командиру, повернулся и скрылся в ближайшем проходняке. Сотник, тоже приготовив на всякий случай оружие к бою, двинулся за ним – оба достаточно хорошо запомнили обратный путь.

Добравшись до места сбора, Михаил притормозил и коротко велел Чубарову устроиться пока в пустом здании, стоявшем метрах в десяти по диагонали от «их» развалин. Там разведчики провели несколько следующих часов, за это время по улице мимо них проехало с разным интервалом три мотопатруля, но немцев этот район совсем не интересовал. Убедившись, что опасности обнаружения для них пока нет, Сотник с Чубаровым переместились наконец к скрытому в глубине развалин «хорьху».

Что будет дальше – не знали. Потому молча уселись, расчистив место от битого кирпича, оперлись спинами о машину и еще какое-то время не разговаривали. Тишину нарушил Чубаров, подводя короткий итог:

– Кисло, командир.

– Да, не сладко, – согласился Михаил. – Думаешь, взяли Пашку?

– Он местный. Если б вырвался – пришел или дал о себе знать по-другому.

– Живой?

– Пашка? Хрен его знает, гражданин начальник! По мне, так лучше бы живым не дался, раз уже такой расклад получился.

– А Виля?

– Чего полегче спроси. Самый поганый вариант – это если их обоих загребли… Сдала же какая-то сука, – Чубаров цыкнул слюной сквозь зубы.

– Похоже, ждали там нас, – согласился Михаил.

– Значит, дела совсем швах, – подытожил Чубаров. – Говорю же, для хлопцев лучше, если там, на месте, их положили. А то ведь начнут в гестапо на куски резать, живых…

– Договаривай, – сказал Сотник, почувствовав, что Соловей вдруг подавился собственными словами.

– Сам же понимаешь – сам и договори.

– Ладно, – Михаил достал сигареты, но потом подумал – и сунул коробку обратно. – Ладно. Ты думаешь, что Волков и Гайдук не выдержат пыток. Что они не сразу, но быстро нас сдадут, это в твоей башке сейчас?

– Нача-альник, – с усталой обреченностью протянул Максим. – Това-арищ командир, кореш ты мой дорогой… Все – живые люди. Станут их фрицы друг у друга на глазах железными штырями, на огне раскаленными насквозь протыкать – кто-то обязательно не сдюжит. Не железные.

– Может, и мне ты не веришь? – Сотник приподнялся, пытаясь разглядеть в темноте выражение лица Соловья.

В его голосе он услышал слишком хорошо знакомые блатные интонации. Свои не очень крепко забытые уголовные манеры Чубаров вспоминал и демонстрировал всякий раз, когда попадал в сложную ситуацию и лихорадочно думал, как бы из защиты перейти в нападение.

– Ага-ага, командир, давай щас в «верю не верю» сыграем, – отмахнулся тот. – Я тебе вот расскажу, как блатные для себя на такие вот сомнения отвечают. Может, отпустит.

– Психолог… твою мать…

– Есть маленько, командир. Только маму свою я в глаза не видел. Это так, для справки, так что можешь словами не кидаться. Смотри, – Чубаров заерзал в темноте, усаживаясь поудобнее. – Допустим, замели наших, даже двоих, и сейчас люто мытарят. Для них это плохо… Или для него, если живым взяли кого-то одного. Чем это плохо для нас с тобой, начальник?

– То есть? – не понял Сотник.

– Ну что наши Виля с Пашей знают такого, что может угрожать нам с тобой и, главное, этому вот нашему боевому заданию? Как и кого они могут сдать и как это поможет фрицам словить нас с тобой?

Соображал Сотник быстро и уже понял, куда клонит Максим.

– Состав группы. Наши фамилии и звания. Воинскую часть… Только это немцам никак не поможет, верно?

– Сечешь, командир. Если мы до утра просидим, как мыши, нас по такой информации никто не найдет. А солнышко встанет часа через четыре. За это время надо крепче схорониться. И с этого места дергать.

– На машине?

– Ногами. Колеса тут оставим. Если прикинуть, что хлопцы долго не протянут, но часов несколько продержатся, значит, это место могут указать. Потому кидаем здесь машину, рацию, берем только стволы, гранаты, деньги, какие там есть – тихаримся налегке. И получается у нас, Миша, такая картина: немцы могут и знать, кого искать, а вот где мы засели – хрена с два дотумкают. Сдавая нас и это место, – Чубаров похлопал ладонью по земле, – наши ничем не рискуют.

– Если можно так сказать про тех, кого рвут на куски в плену, – оговорился Сотник.

– Правильно. А мы с тобой до утра тоже ничем не рискуем. Как солнышко взойдет, станет хуже: допустим, мы с тобой в этой форме по городу пойдем до первого патруля. Ни ты, ни я с немчурой не договоримся. Только четыре часа на войне, командир, это много.

– Согласен. Есть идеи?

– Погоди, – Чубаров рассуждал обстоятельно. – Что еще могут сказать наши? За каким чертом мы сюда приперлись? Пускай. Только ведь немцы и сами, как ты нам намедни говорил, этого Скифа ищут. Получается, можем мы пока одинаково. У нас даже фора есть – четыре часа.

– Уже три с половиной, – поправил Сотник, поднеся близко к глазам немецкий ручной хронометр со светящимся циферблатом.

– Ладно, – отмахнулся Чубаров. – Я веду вот к чему, командир: у блатных, когда кто-то в такую оказию попадает, всегда первым делом прикидывают, какие шансы есть мусорам не попасться. Даже если тебя в уголовке уже чистосердечно сдали – так со всеми ли потрохами, а? Всегда ведь лазейка есть, про которую мало, кто знает.

– Какие предложения?

– Скифа искать. Не назад же вертаться – теперь город закрыли наглухо, зуб даю, командир.

– Продолжаем выполнять задание, – согласился Михаил.

– Не, ты не понял – мы пока просто Скифа вычисляем. Раз он, кем бы ни был, сидит где-то тут уже, считай, больше двух суток, да еще с пленным фрицем, значит, фартовый. И нору себе фартовую присмотрел. Вот где нас точно не найдут. Передохнем – а там и про задание твое поговорим.

– Наше задание, Соловей. Наше боевое задание.

– Живыми остаться – вот какое у нас с тобой, начальник, на ближайшие три с половиной часа боевое задание. А теперь, – он развел в темноте руками, – ты думай, у тебя звание выше.

Сотник вынужден был признать житейскую правоту ранее судимого Максима Чубарова: тот в сложившейся ситуации действительно больше прокачивал варианты спасения собственной жизни. Возможность при этом еще и продолжать выполнять задание командования волновала его меньше всего. Правота Соловья была в том, что выполнить задание можно только в том случае, если удастся уцелеть и хотя бы на полшага переиграть немцев.

Поэтому, переступив через муки совести, Михаил заставил себя не думать сейчас о том, живы ли их товарищи и если живы, то где они сейчас, что с ними делают и готовы ли они умереть героями.

– Хорошо, – проговорил он после паузы. – Снимаемся отсюда.

– Куда?

– Тоже верно. Давай думать, – Сотник прикрыл глаза. – На той явке кого ждали? Нас или любого, кто придет? – и, не дождавшись ответа, даже подозревая, что у Чубарова его так быстро может не быть, уверенно сказал: – Нас там ждали, нас. Эту явку специально для Скифа заготовили, на пожарный случай. Посадили там человека, он своего часа ждал, чтобы, когда этот самый час придет, направить Скифа дальше. По цепочке. А нас – за ним. Ведь шли мы туда с точным паролем, Соловей, вот так. Вот так… – повторил он.

И вдруг ясно понял, что нужно делать. Решение пришло само собой – единственно верное, потому как не было у разведчиков с самого начала другой возможности пройти по следу Скифа. А ведь если…

– А ведь если след есть, он хоть как остался, – Михаил не заметил, как начал излагать ход своих мыслей вслух. – Верно ведь, а, Соловей?

– Пока не понятно, к чему ты клонишь, командир.

– Кто бы явку не сдал, не мог он знать, где Скиф. А раз не мог, то свою задачу он выполнил. Гости, то есть – мы, пришли. Значит, явка уже один раз провалилась, свою функцию выполнила. Засаду там держать уже не станут, ведь не дураки же мы – второй раз туда нос совать.

– Бомба два раза в одну воронку не падает, – согласился Чубаров, – это проверенная фронтовая мудрость.

– Я про то и говорю! – Сотник открыл глаза, поднялся на ноги, и Максим машинально последовал его примеру. – Я про это и толкую, Соловей! Проваленная явка, где нас уже не ждут, – самое безопасное для нас место. Или нет?

– Или да, командир. А если там еще и стукачок обретается… – Чубаров щелкнул предохранителем пистолета. – Очень хочется с ним по душам поговорить, Миша. Мы с ним не то, что по душам, – мы с ним хором песню споем. Знаешь, как Петя Алейников в «Трактористах»? – не сдержавшись, Чубаров вполголоса изобразил знаменитую, любимую всеми зрителями страны сцену: – «Здравствуй, милая моя, я табе дождалси! Ты пришла, мине нашла – а я растерялси!»

– Ладно, не резвись, – Сотник легонько хлопнул товарища по плечу. – Двинем, время, и правда, дорого.

Ушли налегке: по две гранаты в карманах, пистолеты да «шмайсер» у Сотника на плече.

Пока добрались обратно к дому, в котором расположилась явочная квартира, несколько раз прятались во дворах и парадных с разбитыми дверьми от патрулей, но все обошлось: добрались до места примерно за час, никем не замеченные. По пути договорились действовать сразу, не думать долго: другого пути все равно нет, потому один страхует снаружи, а другой заходит в квартиру. Если они ошиблись и засаду там оставили – значит, судьба такая, примут бой, и сказке конец.

3

Идти первым вызвался Чубаров – все-таки он младший по званию.

Аргумент сомнительный, но на споры времени не оставалось. Какая разница, кто первый, а кто последний, если там, внутри, взвод гестаповцев. Легко взбежав по лестнице, Соловей постучал сразу, не давая себе даже секунды на раздумья и колебания, махом отметая все сомнения. За дверью зашевелились. Максим приготовил «вальтер», другой рукой сжал в кармане ребристый бок гранаты, отступил шаг назад – помирать, так с музыкой.

– Кто? – спросили изнутри тихо и осторожно.

– Портного надо, – ровным голосом ответил Чубаров. Услышал, как медленно отдаляются шаги от двери, в глубь квартиры, подошел, уже не кроясь, потянул за металлическую ручку – заперто наглухо. Раз не спешит открывать, значит, не ждал никого больше, испугался.

Не раз и не два за свою короткую, но бурную жизнь попадал вор-домушник по кличке Соловей в подобную ситуацию. Выход один: делать ноги. Если у двери стоят, налаживаться в окно. А окно как раз по улицу выходит, это они с Михаилом уже просчитать успели.

Оставалось надеяться, что Сотник допускает такую возможность, и тот, кто продал их группу, далеко не уйдет – не успеет, сволочь.

Крутнувшись на каблуках, прыгая в темноте через две ступени и чудом не загремев вниз по лестнице, Чубаров пулей вылетел на улицу, в темноту ночи, и вовремя – у стены, рискуя попасться патрулям, качались по тротуару и громко сопели две человеческие фигуры.

Нельзя кричать, это правильно. В два прыжка добежав до дерущихся, Чубаров, подгадав момент, двинул сотниковского противника по затылку. А когда тот враз обмяк, рывком перевернул лицом вверх. Схватил за грудки, встряхнул, зашипел в лицо:

– Глохни, сука! Поживешь еще!

– В окно, – коротко пояснил Сотник, споро поднимаясь с земли. – Как чувствовал…

– Куда ему еще… – Чубаров снова встряхнул пленника, который слабо застонал при этом, не сдержался – ударил в лицо, стараясь причинить боль и пустить кровь, чтобы огорошить его сразу, отсечь любые мысли о возможности сопротивления. – Молчи, падаль, и веди в дом – поживешь еще.

Вырваться беспалый не пытался – покорно пошел вперед, отпер дверь – ключ оказался в кармане, и не вошел, а влетел внутрь: так сильно Чубаров толкнул его в спину. Не устояв на ногах, пролетел по коридору, и подняться не успел – подоспевший Соловей тут же дал волю свой злости, в слепой ярости топча предателя ногами. Сотник вмешался вовремя, столкнул Максима с лежащего, кивнул на дверь – запри, мол, а когда тот отошел, вытащил фонарик, ослепил захваченного лучом света прямо в глаза. Когда тот попытался закрыться – получил по рукам.

– Не убивайте, – зачастил он. – Товарищи, пожалуйста… Меня заставили…

– Апостолу Павлу на том свете расскажешь, кто тебя заставил! – резко прервал его Сотник. – Есть соседи рядом?

– Рядом – нету… Кого увезли на работы… В Германию… Кого расстреляли… Это сейчас уже, когда немцы второй раз…

– Все равно не ори. Говори тихо, отвечай на вопросы. Зовут как?

Беспалый молчал, тяжело дыша. Появился Чубаров, услышал последний вопрос Михаила, не услышал быстрого ответа. отстранил командира, сгреб провокатора в охапку, рывком поставил на ноги, впечатал в стену.

– Слышь ты, стукач поганый! Потрох ты дешевый, сука гестаповская! Ты сейчас базланить начнешь мне, как на исповеди, понял, нет? Только я не поп, я вообще не святой, я грехов тебе, падаль, отпускать не буду! Я тебя так застрелю, сразу!

– Все равно ведь… – прохрипел тот.

– А как ты думал?

– Пригожусь… я…

– Вот и докажи. А мы рассмотрим с командиром.

Увидев в свете фонарика стул, Чубаров поволок провокатора к нему, усадил, обошел со спины, приставил к затылку ствол пистолета. Сотник устроился напротив, фонариком продолжая слепить лицо беспалого.

– Посмотрим, на что ты нам сгодишься. Немцев тут нету рядом, так что сейчас твоя жизнь поганая, сука, от нас зависит. Звать как?

– Яровой… Яков… Яша…

– Скольких наших сдать успел?

– Нисколько… Меня оставили для связи… Не с партизанами… А никто не приходил, вот сегодня вы только…

– Давно продался?

– Меня радист сдал… Меня тоже предали, еще раньше! – он изо всех сил старался оправдаться.

Разведчики переглянулись.

– Два дня назад, получается? Когда тебя забрали?

– Ночью…

– Сам признался, Яша? Что-то не вижу следов мучений.

– Они знали все. Пистолет к башке, вот так же, как вы сейчас…

– Лучше б ты тогда издох, – в сердцах бросил Чубаров, еще сильнее вжав ствол в затылок Ярового.

Тот поморщился, но стон сдержал.

– Понятно… – сказал Сотник. – Наши, которые у тебя здесь были сегодня, – живы?

– Одного убили на месте. Сам видел. Он предупредить хотел того, кто на улице ждал…

– Виля, – вздохнул Чубаров. – Виля, значит…

Снова не выдержал – замахнулся для удара, но Михаил жестом остановил его.

– Второй?

– Увезли. Раненый он.

– Куда?

– Гестапо.

– Тебя почему отпустили?

– Не нужен уже… Я так думаю, не до меня им пока… Может, оставили, куда я денусь…

– Тоже верно, – согласился Сотник. – Кому именно ты докладывал? Кто там заправляет?

Яровой судорожно сглотнул подступивший к горлу ком.

– Начальник гестапо – Хойке… Гауптштурмфюрер… А потом другой приехал, специально выписали, как я понял. По-нашему чешет хорошо…

Похоже, первый испуг проходил, Яков держался все более уверенно. Будто не показания давал, не о своем предательстве рассказывал, а делился со своими полученной секретной информацией.

– Этого как звать?

– Брюгген… Имя еще такое, как плетка… Кнут! Точно, Кнут его зовут!

– Хорошо, Яша, что его зовут Кнут, – проговорил Сотник. – Только тебя он ни кнутом не драл, ни пряниками не кормил. Или кормил пряниками?

Яровой промолчал. А Михаил на ответе не настаивал: говорить, и правда, не о чем особо.

– До нас к тебе кто приходил? Ведь приходил кто-то, а, Яша?

– Так радист же и был! – теперь Яровой зачастил. – Кто с ним, сколько их – я не видел! Пришел, назвал пароль. Я ему, как положено, назвал адрес, ну, куда дальше… Холодная Гора… Только я не все сказал, правда!

Разведчики снова переглянулись.

– Что ты мелешь? Давай сначала и подробно, мы и так тут с тобой задержались, – велел Сотник.

– Говорю же – пригожусь еще…

– Червям ты могильным пригодишься, паскуда, – неожиданно спокойно произнес у него над головой Чубаров, и в наступившей как-то вдруг тишине отчетливо щелкнул взводимый курок.

– Нет! – выкрикнул Яровой. – Не надо! Я знаю!

– Что ты знаешь?

– Немцы… Гестапо… В общем, ищут какого-то Скифа… Меня спрашивали, а я ни сном ни духом… Только радист мне засветился, его потом самого… А он меня…

– А я сейчас, сука, тебя! – снова рявкнул Чубаров.

– Тише, – жестом остановил его Михаил. – Я вроде понимаю, чего этот скот хочет.

Приблизившись вплотную к сидящему, Сотник наклонился вперед, вплотную, услышал, как часто и громко тот дышит. Убрал фонарик, чтобы видеть испуганные глаза Якова. Спросил осторожно, так, словно рыбак подсекает клюнувшую крупную рыбу:

– Ты знаешь, куда тот, кого называют Скифом, должен был пойти потом, от тебя?

– Знаю! И немцам не сказал! Не сказал я немцам, говорю – дело мое маленькое, и поверили они мне…

– Лучше б не поверили и шлепнули, – Сотник говорил совершенно искренне. – Почему молчал, если знал? Железный крест бы получил…

Яков облизал пересохшие губы.

– Наши пришли зимой – а потом опять немцев пустили, – зачастил он. – Кто знает, как оно повернется. Мало ли… Такая махина зашевелилась, а наши – драпают наши! Чего смотришь? – он совсем осмелел. – Драпают! Не удержали Харьков, и сколько еще не удержат городов – Бог его знает. Если я Аньку спасу, если ее от немцев уберегу…

– Стоп! – Сотник ткнул Ярового стволом в грудь, разом прервав словесный поток. – Какую Аньку? Кто такая Анька?

– Сорока… Аня Сорока… Я ведь из-за нее тут остался, а мог ведь… А, ладно, мог не мог… Она меня рекомендовала, она связная… Ну, не то, чтобы связная… На Журавлевке живет, прачка в казармах… Это в бывшей школе, на Бурсацком… Хата у нее своя… Там база… Перевалочная… Эти конспираторы думают, я не пойму, так все сложно придумали… Анька знает…

– Что знает?

– Анька тут все знает… Она у немцев на хорошем счету, наши…

– Ты за базаром следи, сука! – прервал его Чубаров. – Кто для тебя наши, подумай хорошенько!

– Ну, хлопцы, вы ж понимаете, я…

– Не отвлекай его, – раздраженно бросил Сотник. – Понятно все, Яша, понятно, ты не тяни кота за хвост. На хорошем счету Анька, дальше что?

– Ага, – закивал Яровой. – Она, ну, по заданию, с офицером… В общем… А ее специально убить хотели, вроде как месть… Не убили, конечно, мимо стреляли…

– Понял, человек надежный. И ты ее не сдал, верно?

– Не сдал! Я ее люблю, чтобы вы понимали… То, что она с офицером, – так по заданию же… Понимаете… – тон его вдруг резко изменился, теперь уже в голосе звучали чуть заметные героические нотки. – Что вы понимаете… Если есть возможность ее немцам не сдавать, если не спрашивают про нее, так зачем тогда? Пусть себе…

– Верно, – подхватил Чубаров. – Знакомая песня. Потом подкатываешь к бабе тихим фраером – я, мол, тебя, дорогая, от верной смерти всю дорогу спасал. Даже немецкого офицера, с которым ты для легенды кувыркалась, тебе простил. Видал, командир, как такие стукачи мыслят? У блатных примерно такой же ход рассуждений. Стукачи, Миша, всегда так, ты уж мне поверь…

Сейчас Сотник его не слушал. Мысли одна быстрее другой кружились в голове, он пытался собрать их в кучу, прокачать новую информацию, оценить ее и принять решение, от которого прямо зависели как минимум их с Чубаровым жизни, а в перспективе – и реальный успех всей операции.

– Адрес, – проговорил он. – Анна твоя где живет. Мы не немцы, мы для тебя наши, нам ты можешь сказать. Даже должен, Яша. И расскажи заодно, желательно – подробно, как нам туда дойти.

Взглянул на циферблат – до рассвета час с небольшим.

– Я проведу, – Яков сглотнул. – Я знаю, как. Вы на патрули нарветесь, а я короткой дорогой… Только не убивайте, не надо стрелять…

Сохранить жизнь Якову Яровому сейчас имело смысл. В незнакомом городе, когда точно ни у кого дорогу не спросишь, его предложение выглядело самым разумным. Пока Яровой вел их какими-то дворами, пока они спускались вниз, к одноэтажному поселку, с крутой горы, молчали, обмениваясь скупыми фразами только в случае крайней необходимости. И все равно дошли до места перед самым рассветом.

Но прежде, чем войти, Чубаров, выбрав удобный момент, ударил Якова Ярового рукояткой пистолета по голове. А когда тот осел на землю – оттащил за ближайшее дерево, которое приметил еще раньше. Пристрелил, не колеблясь, прижав ствол вплотную к телу жертвы. После они отволокли труп в пустую хату, которую Соловей приглядел по пути. Без труда отыскав там погреб, они скинули тело в его темный сырой зев.

Еще когда Яровой, то дрожа от страха, то пытаясь сорваться на истерику, раскалывался на проваленной явке, Сотник с Чубаровым, даже не сговариваясь специально, решили его дальнейшую судьбу. А еще точнее – вынесли приговор, который нет времени зачитывать. Даже стенку не нужно искать, чтобы приговоренного к ней поставить. Да и всех законов у них – законы военного времени…

4

Ни пароля, ни условного сигнала разведчики не знали.

Сотник обошел хату и легонько тронул пальцами стекло, заклеенное крест-накрест неровно отрезанными полосками газетной бумаги. Чубаров встал перед дверью, на всякий случай приготовив «вальтер» – мало ли, куда этот беспалый провокатор мог их притащить? Конечно, надеялся, сволочь, что пощадят, только верил в такую возможность наверняка слабо. Потому вполне мог привести обоих в очередную ловушку – у них нет другого выхода, кроме как на него положиться, иначе не рискнули бы, приходя на проваленную явку. А у него все-таки шанс появляется вырваться: крошечный, но уж какой есть.