Читать книгу "#останься дома и стреляй!"

Он веселился:

– Мне теперь по контракту нельзя! Отпуска дождусь – погрызу всласть.

Превращение Бардина из скучного интеллигентного Гамлета в востребованного сериального актера случилось у Маргариты на глазах. Она сама актерских амбиций не питала, но к Александру приглядывалась с интересом: как это ему удалось?

Тусовалась давно, звезд на ее глазах зажглось изрядно, и абсолютное большинство к славе пришло кривой дорожкой – продавали все, всех и себя. А Бардин (как ни старалась Маргарита выяснить обратное) взобрался на Олимп честно. И даже когда дошел до уровня, когда можно созвать в свой гостиничный номер хоть с десяток поклонниц разом, своей жалкой супруге Касе не изменял.

Ее Маргарита тоже знала. Когда впервые увидела, решила: просто кукла – глупая и беспринципная. Главврач специально взял – чтоб эротические потребности пациентов удовлетворять.

Но потом пригляделась внимательнее и поняла: у медсестрички талант, очень в наше время редкий. Маргарита сама много раз в жизни пыталась смотреть на мужчину, как на бога – но ей куда больше нравилось быть богиней самой. И если кто-то из кавалеров брался ей свою жизнь описывать или жалобы изливать, кивала, конечно, но не чаяла, когда скучища закончится. А Кассандра – та не просто притворялась, но именно растворялась в том, кого хотела соблазнить. Плюс имела еще миллион кошмарно устаревших, но почему-то милых мужскому сердцу умений: пироженки пекла, цветочки вышивала, плечи разминала – старалась от души.

В последние пару лет Бардин на светских мероприятиях появлялся в основном без Каси. Но романов вроде бы не крутил и о своей медсестричке всегда отзывался пусть несколько снисходительно, но с теплотой в голосе. Поэтому сейчас Марго никак не могла понять: с чего вдруг Касе убивать своего бога? Даже от скуки вступилась за медсестрицу, когда ее на форуме преступницей клеймить начали. Пыталась объяснить прочим участницам: никогда наложница не поднимет руку на своего короля.

А сегодня на форуме еще круче – настоящий криминальный сериал начался. Почти как в сказке: жили счастливо и умерли в один день.

Маргарита, когда узнала о Касиной смерти, тоже опешила. Выпила одинокий мохито за помин невинно убиенной души и – вместе со всеми – начала гадать над мотивами и личностью преступника.

Она как раз просматривала форум и попивала второй мохито, когда в электронный почтовый ящик шлепнулось письмо:

– Дорогая Маргарита! Меня зовут Надя, и вы мне очень помогли, когда подсказали название клиники, где работала Кася. Я не объяснила вам вчера, зачем мне это было нужно. Сейчас готова признаться: я собирала на нее компромат. Дело в том, что мой муж Дмитрий Полуянов, журналист «Молодежных вестей», попал под ее чары. Он тайно привез Касю в дом, принадлежащий мне. Именно там ее и убили. Тело Кассандры обнаружила я и теперь нахожусь под подпиской о невыезде, меня подозревают в убийстве из ревности. Поэтому для меня крайне важно выяснить, кто преступник. Вдруг вы сможете мне помочь? Пока в смерти Каси также подозревают Веру Власову. Но я полагаю, что убил кто-то другой, и следствие скоро в этом убедится. Как мне тогда оправдываться? Возможно, среди тех, кто имеет отношение к Клинике ментального здоровья, у Каси были еще недоброжелатели? Я хотела сама туда съездить. Но оказалось, что из-за коронавируса клиника закрыта на карантин, большинство пациентов выписаны, почти весь персонал в отпусках, главный врач от встречи категорически отказывается. Не можете ли вы мне помочь еще раз?

Я знаю, что из-за Каси покончил с собой молодой художник Вениамин. Но я не верю, что к смерти Каси причастна его сестра.

Очень жду вашего ответа,

Надя.

Марго хмыкнула, сделала глоток мохито. Касю прямо роковой женщиной хотят представить! Бардина – окрутила. Веничку – погубила.

Но, правда сказать, на медсестру и главный врач слюни пускал, и матерые шоумены – не чета безвестному тогда Бардину. А прочие девки – что сестры, что врачихи молодые – Касиной популярности завидовали, злились, так что теоретически много кто мог затаить зло.

Однако Маргарита сомневалась, что месть можно лелеять долгими месяцами. Ну, послали тебя, или ты сама позавидовала, так обидься или выскажись! Или ударь, даже убей – но сразу. Зачем же четыре года ждать?

Поэтому она не верила и в то, что обкурившаяся Веничкина сестра вдруг молотком взялась махать. Но перечислить фамилии не жаль. Чего бы не помочь неведомой Наде?

Маргарита перетряхнула все закоулки памяти и составила целый список. Уже хотела отправить письмо, но не удержалась и приписала постскриптум:

– Надя, по-моему, искать убийцу в давнем Касином прошлом – это неправильный путь. Вам нужны те, с кем она общалась (любилась или ссорилась) совсем недавно. Я, к сожалению, тут вам помочь не могу. Мы с ней не дружили и вне клиники не общались. Но месяца три назад, в конце января или в феврале, я встретила Касю в ресторане «Икра». Она обедала с женщиной. Я специально прошла мимо, прислушалась, о чем они говорят. Обе увлеченно обсуждали какую-то занудную лекцию в Третьяковской галерее. В Касиной приятельнице я узнала довольно известного светского персонажа. Еще очень удивилась: где они могли познакомиться? А потом вспомнила. Касина подруга – как и я, и Саша Бардин – тоже лечилась в Клинике ментального здоровья.

* * *

Умирать не хотелось, но ситуация обернулась так, что другого выхода не было. Слишком много необдуманных действий, ошибок. Чем ждать, пока тебя начнут прессовать, – лучше полыхнуть самой. Чем ярче, тем лучше.

Как только приняла и осознала это, сантименты из головы сразу выбросила. Времени мало, а подготовиться надо идеально, чтоб не просто просиять, но пользу принести. След на земле оставить.

Эффектнее всего – Красная площадь, Минин с Пожарским. Или у подножия печального Пушкина.

Но знаковые места столицы от эксцессов оберегают тщательно. А сейчас, в пандемию, на центральных улицах вообще сплошная полиция. Она-то сама проберется, но зрители – никак.

Поэтому для последнего шоу в своей жизни выбрала скверик неподалеку от журфака. Лавочки, как положено, затянуты красно-белыми лентами, но вход не закрыт. И все рядом: Кремль, Огарева, 6, альма-матер.

Только зрителей надо особенно тщательно подобрать, чтоб никто прежде времени не засветился, не слил план властям. Ну, и слабину не дал в самый ответственный момент. Спасать бы ее не бросился.

Ни с кем из государственных российских телеканалов решила не связываться, пригласила два фрондерских. Трех популярных блогеров и пятерых западников из иностранных представительств. Обращалась только к тем, кого знала лично, деталей операции заранее не выдавала. Просто просила четвертого мая, в районе восьми вечера, находиться в начале Большой Никитской, обязательно с пропуском. И никаких огромных камер – исключительно походная, максимально незаметная аппаратура.

Хотя специально выбирала только тех, кому доверяла безоговорочно, все равно боялась: кто-то струсит. Решит перед властью выслужиться и сдаст. Поэтому даже близко не намекнула, что конкретно планируется. Просто горячо попросила обязательно быть и молчать – ради будущего свободного, справедливого мира. Ради нее.

Приехала за пятьдесят минут до действа. Оставила машину на платной парковке рядом с консерваторией. Честно заплатила семьсот шестьдесят рублей – за то, что ее автомобиль просто постоит два часа на одной из центральных улиц державной столицы.

Вышла. Руки не дрожали. Щеки пылали, звезды на небе пробивались сквозь приглушенную по случаю пандемии иллюминацию и выглядели гораздо красивее, чем кремлевские.

Прошлась, притворяясь беспечной прохожей, по Большой Дмитровке. Вдохнула посвежевший (машины-то все разогнали) московский воздух. Полиции, к счастью, немного. Центр почти пуст, москвичи прячутся по дачам. К ней, впрочем, все равно подошли, попросили пропуск. Она предъявила – служебный, постоянный.

– С какой целью здесь? – без особого интереса спросил сержантик.

Ответ «гуляю» в нынешние времена не прокатывал.

– От стоматолога. Зубы болят.

Он вернул пропуск, козырнул:

– Поправляйтесь.

Она вспомнила: «А ведь действительно надо было пломбу поставить», и едва удержалась от истерического смеха.

Патруль прошел мимо. На противоположной стороне улицы – Робер, из французского представительства. Изучает памятные таблички на зданиях. Джеймс, американец, тоже не подвел – сидит в машине прямо у сквера.

Она вернулась на парковку, юркнула в салон и отправила сразу всем своим десятерым соучастникам сообщение: «Большая Никитская. Сквер. У барельефа. Ровно в 20.00 будьте готовы снимать. Только снимать. В происходящее не вмешиваться!!!»

Достала пятилитровую канистру и выплеснула жидкость на себя. Ее пробрало ознобом, в носу закололо. Сердце объяло страхом. Кто-то невидимый шепнул в ухо: «Может, не надо?!»

Но решение принято, анонс сделан и люди ждут. А бояться, отступать – это к слабым женщинам. Значит, абсолютно не к ней.

* * *

Димка опять отсутствовал, но сейчас Надя хотя бы не волновалась. Неприятно находить в себе низменные черты, но как хорошо стало, когда змея-искусительница Кассандра исчезла с лица земли! И, скажем честно, помогать в поисках убийцы куда приятнее, нежели пытаться оградить от ее тлетворного влияния самого Полуянова.

Надя еще раз перечитала письмо от своей новой знакомой Маргариты. Неплохо, очень неплохо! Полуянов должен оценить. Она вышла из почтового ящика и хотела выключить компьютер, но внимание привлек ярко-красный зигзаг – «молния» в новостях.

Надя краем глаза взглянула – и замерла.

Самосожжение журналистки у Красной площади! Лиза Горихвост обвиняет в своей смерти Россию! Кадры с места трагедии!

Дрожащими руками Митрофанова кликнула по иконке. Лиза Горихвост – нескладная, некрасивая, с влажными волосами и удивительно сейчас прекрасная – стояла у серой стены. На нее были нацелены несколько камер. Где-то совсем рядом истерили полицейские сирены. Она выкрикнула: «Нельзя жить в мире вранья!» Щелкнула зажигалкой и обратилась в ослепительно-яркий факел. В кадр влетели люди, повалили ее на землю, пытались погасить пламя, но огонь продолжал пылать.

* * *

Федеральные каналы событие проигнорировали, но Интернет и западные средства массовой информации бушевали. Надя с Димой сидели плечом к плечу у монитора.

Лиза Горихвост. Одна из самых «неудобных» правительству журналисток. Ярая противница непроверенной вакцины. Ненавистница подкрученной статистики. Ей неоднократно угрожали, ее обвиняли в клевете – судебное заседание должно было состояться на следующей неделе.

И она не стала ждать сфабрикованных обвинений – сама вынесла себе приговор. СМИ не сомневались: «русская Жанна д’Арк устала жить под постоянным прессингом».

«Она была слишком свободной для этой страны».

Нигде не говорили о том, что Лиза Горихвост лечилась в Клинике ментального здоровья, познакомилась там с медсестрой Касей. Зачем-то водила ее на лекции в Третьяковскую галерею и на выставку Моне. И совершила свое самосожжение через день после загадочного убийства любовницы.

Лиза Горихвост

Мои родители жили, как вся страна, – радовались квартирке в «хрущобе», отчаянно копили на машину и перебивались от зарплаты до зарплаты. А я всегда хотела не банально выбраться из нищеты, но совершить рывок. Перейти в другую касту.

Меня никогда не заставляли учиться – сама жадно хватала все, что могла взять. Любимой темы в школе не было – металась то в биологию, то в юриспруденцию, то в страноведение. И поступать в итоге решила на международную журналистику.

В универ – на бесплатное – попала единственная из класса. Сразу взялась за два иностранных языка, начала осваивать фотографию. Подрабатывала везде, где брали, – водила экскурсии, писала репортажи. Спала стабильно по три-четыре часа.

И уже со второго курса организм начал бастовать. Бесплатный врач рекомендовал покой и умерить амбиции. Платный психиатр предложил ноотропы и транквилизаторы. Конечно, от покоя я отказалась. Без раздумий продолжила гонку и теперь постоянно подстегивала организм стимуляторами, а на головные боли плевала.

Сразу после универа я получила грант на учебу в Штатах. Через какое-то время поехала туда же в аспирантуру. В итоге к тридцатнику в моем активе имелись дипломы МГУ и американская степень доктора философии. А также идеальный английский, приличный французский и работа в московском представительстве крутого информационного агентства, где я стремительно делала карьеру.

Но раз в полгода, осенью и весной, я обязательно ложилась в клинику. Легкие транквилизаторы, витаминчики, массаж, ванны, психотерапия. Без этой подзарядки я не могла. Когда стабильно сидишь в офисе до десяти вечера и спишь по четыре часа, хотя бы две недели в году можно вечерами смотреть на звезды, ходить на флоатинг и потом сладко дрыхнуть до полудня.

Я пока не принадлежала к бомонду – но крутую больничку себе позволить уже могла. Сосновый лес, мраморный туалет, отделение спа-процедур, заказное меню. И медсестры приятные – их, похоже, специально учили «считывать» состояние пациента. Есть у тебя настроение – медичка всегда задержится в палате. Поболтает, улыбнется, комплиментик отвесит. Черно на душе – молча подаст таблеточки или завтрак и выйдет вон.

Больше всех мне нравилась Кася. Глазищи-блюдца огромные, голубые – только утонуть, рука легкая – уколы лучше всех делала. И душа трепетная. Персонал, даже в дорогих клиниках, тебе по обязанности улыбается. Но Касюшка – искренне радовалась, когда мне было хорошо. А когда я хандрила – и у нее губки дрожали.

– Слишком ты нежная. Зачем в медицину пошла? – спросила я однажды.

– Да я б где-нибудь в хирургии и не смогла, – признавалась она. – Я спасать не умею. Зато ухаживать – очень люблю.

На следующий день она принесла мне маленькую подушечку и объяснила:

– Вчера, когда вы спали, шумно было, и вы большой накрывались. А под ней ведь жарко.

Подушечка – не больничная: мягкая, наволочка наглажена, с рукотворным цветочком.

– Сама вышивала?

– Да, – простодушно отозвалась Кася. – На дежурствах-то время есть.

Цветочком своим идиотским и разбила мне сердце.

Лет до двадцати я честно пыталась лепить отношения с мужиками. Ходила на свидания, целовалась, занималась любовью, даже иногда испытывала подобие удовольствия.

А после четвертого курса поехала на английские курсы в Брайтон. Однажды вечером, когда сидела на пляже и ела в гордом одиночестве мидии, мимо проходила девушка. Взглянула мимолетно, приостановилась и молча погладила меня по спине. Никакой там особой нежности – просто провела ладонью от шеи до лопаток. Но меня сразу будто током прошибло. А она спокойно спросила:

– Пойдем?

Я вскочила немедленно.

Мы пришли в отель. Помню, как у стойки регистрации я прятала глаза, а администратор ободрительно улыбался. Помню синее покрывало, как новая знакомая уронила меня на него и рванула на моей груди блузку. А еще навсегда врезалась в память копеечная картинка с Брайтонским пирсом, что висела над постелью. Я смотрела как раз на нее, когда получила первый в своей жизни настоящий оргазм.

С Клэр мы больше не расставались. Я бросила свою общагу и переехала к ней. Мы ходили босиком по пляжу, пили пиво, целовались.

Разговоры обывателей про активных и пассивных – это ерунда и неправда. У нас никакого разделения не было – на «мужчину» и «женщину», на главного и не главного. Мы с Клэр просто любили друг друга. Но разговоров про семью или даже просто совместную жизнь не вели – перспектив никаких. Хотя Клэр жила в куда более свободной стране, родители ее были консервативны и одобрили бы только традиционный брак. Она печально говорила: «Давай наслаждаться, пока есть возможность. Все равно потом в клетку запрут».

По счастью, я наследства от родителей не ждала, поэтому для себя решила: меня выйти замуж за мужика никто не заставит.

Каникулы кончились, я вернулась в Москву. Решительно оборвала отношения со своим тогдашним молодым человеком и поняла, что теперь у меня большая проблема. Россия – это вам не Брайтон. И, раз выбор сделан, мне предстояло или таиться, или стать изгоем.

Хотя психотерапевт не считал меня классической лесбиянкой. Он провел много тестов и уверял: я – бисексуалка. Да, отношения с женщинами более приятны, но влюбиться я могу и в мужчину.

Я жила в России и понимала: с самцом будет проще. Но такого, чтобы голову потерять, мне не попалось. Зато встретилась худенькая, нежная, с преданным взглядом медсестра.

Ее родители-алкоголики не ведали о роли Кассандры в греческой истории. Просто шли в ЗАГС подвыпившие, веселые – по дороге и пришло в голову необычное имечко. На античную пророчицу голубоглазая, с незамутненным взором Кассандра Михайловна и внешне никак не тянула. Впрочем, все вокруг звали ее по-простецки, Касей.

Сейчас, когда все зашло настолько далеко, я гадаю: что, если бы Кася в тот самый первый раз меня просто послала? Или даже не послала, а смутилась бы, начала сторониться?

Здесь, в нашей дикой России, я, конечно, не смела и не пыталась приставать к ней. Но однажды вечером, когда медсестра присела ко мне на постель со шприцем в руках, я провела ладонью по ее спине, как когда-то сделала Клэр. А медсестра – словно дикая кошечка – вдруг выгнулась дугой и сама склонилась ко мне с поцелуем.

Моя первая женщина Клэр была типичной англичанкой: веснушки, молочная кожа, лишний вес. Американские подруги, с которыми я крутила романы в аспирантуре, выглядели еще хуже. Кася в сравнении с ними всеми казалась пришелицей из нереального, волшебного мира. Мне хотелось рисовать ее, слагать ей стихи. Я готова была бесконечно любоваться изгибом ее талии, аккуратной попочкой, ладненькой, крепкой грудью.

И если с западными любовницами мы часто горячо спорили – о политике, книгах, сериалах, экологии, философии, – то в Касин щебет я часто даже не вслушивалась. Мне достаточно было растворяться в ее журчащем тоненьком голоске.

Мое очередное recovery [16]16
  Восстановление (англ.).


[Закрыть]в клинике пролетело, словно мгновение. Расставаться было страшно. Я задала Касе прямой вопрос и получила прямой, без экивоков, ответ. Да, моя возлюбленная выглядела хрупкой и слегка бестолковой, но позицию свою имела. Медсестра, как и я, мечтала выбраться из нищеты, перейти в другую касту. Но понимала: мозги, работоспособность – это не ее козыри. Рассчитывать можно только на спутника, который будет ее содержать. Ну, или спутницу, без разницы – Кася, как и я, была бисексуальной.

– Я хочу быть с тобой, Лиза. Но только если мы сможем нормально жить. И не в России, конечно. Не хочу, чтобы на нас пальцем показывали.

Немедленно увезти в Европу и обеспечить безбедное существование я Касе не могла. Она обещала ждать и пока что приезжать в гости. А я начала работать впятеро, вдесятеро больше, чтобы прибавили зарплату и появилась возможность баловать ее, возить в красивые страны, покупать сапфиры под цвет изумительных глаз.

Но конечной целью было, чтобы меня заметили и позвали в один из европейских офисов. Тут Кася права: в этой стране совместную жизнь с женщиной невозможно себе представить.

Пока что мы встречались пару раз в месяц. Я всегда кормила ее в дорогом ресторане, делала подарки, уверяла, что совсем скоро мы уедем.

– А в какую страну?

– А куда бы ты хотела?

– Ну… я всегда мечтала жить в Лондоне.

– Тогда учи английский. И теннисом займись.

– А почему не просто фитнес? – удивилась она.

– Потому что в Лондоне мы будем ходить на Уимблдонский турнир. Глупо на нем просто есть клубнику, надо хотя бы разбираться в игре.

Она улыбнулась:

– Отличная мысль. Да и форма у теннисисток красивая!

Репетитор по языку и тренер у Каси были лучшие. Занятия языком моя Касенька терпела с трудом, зато теннисом занималась от души. Я иногда приезжала на ее тренировки и умирала от вожделения, когда она порхала по корту в плиссированной юбочке от Стеллы Маккартни.

Да, Кася всерьез готовилась ехать со мной в Лондон. Ах, если бы я могла увезти ее немедленно! Но пусть я была лучшей в московском офисе, в Европу в первую очередь отправляли более заслуженных. Вопрос с переводом затягивался – и моя подруга начала грустнеть. Нет, она не отказывалась от встреч, с удовольствием принимала подарки. Но вопросов, когда подавать документы на визу, больше не задавала.

А вскоре огорошила:

– Я выхожу замуж.

Самообладание меня покинуло. Я забыла, что мы на людях, в дорогом ресторане – и залепила ей пощечину на глазах у официантов.

Она могла вскочить и убежать, но не сделала этого. Прикрыла ладошкой красное пятно на щеке, из печальных аквамаринов глаз закапали слезки.

– Лиза, прости. Я честно ждала – почти год. Но мне уже двадцать шесть, надо в жизни определяться…

– Тебя просто купили, – горько произнесла я.

– Нет, – отозвалась она. – Саша служит в театре. Зарплата – тысяч пятнадцать, по-моему. Но он очень талантливый. У него есть перспективы.

– А ты его любишь?

Она взглянула с вызовом:

– Мы уже спали, если ты об этом.

– Но ты его любишь? – с отчаянием повторила я.

– Нормальный парень. Но чтоб голову потерять – такого нет.

– А в постели с кем тебе было лучше?

– С тобой, – решительно ответила она. – Поэтому я сейчас здесь. И взглянула просительно:

– Давай ты больше не будешь на меня сердиться. В наших отношениях ничего не изменится. Мы будем встречаться, как раньше. А когда у тебя получится – увезти меня в Лондон, я сразу разведусь с мужем и поеду с тобой.

Мне была отвратительна мысль, что ее чистого тела станет касаться грязный мужик. Я боялась, что они заведут детей. Но что оставалось делать? Если дам волю своему гневу и пошлю ее – Кася больше унижаться не станет, уйдет. А вот мне жить станет незачем. Оставалось только смириться и надеяться, что депрессия не окажется слишком жесткой.

Кася спросила, хочу ли я прийти к ней на свадьбу. Я сочла ее приглашение издевательством. Любимая – хотя обычно не блистала умом – парировала достойно:

– В твоей любимой Европе сказали бы: это признак доверия.

И я решила: почему нет? Да и Касю надо порадовать – той, несомненно, хотелось похвастаться подругой со статусом, а также получить от меня дорогой подарок.

Обычно я не ношу платья и не утруждаюсь укладкой и макияжем, но на свадьбе решила выглядеть дорого, стильно и женственно. Получилось даже слишком эффектно – в затрапезном кафе «Мечта», где проходило действо, я чувствовала себя гостьей из другого мира. Касины подружки через одну явились в босоножках поверх колготок. Костюм на женихе сидел кособоко. Матушка избранника вырядилась в крепдешин, а на голове соорудила халу из крашенных синькой волос.

Я жадно разглядывала человека, укравшего у меня любимую. Выглядел он, надо признать, довольно мило: правильные черты лица, добрые глаза, улыбчивый, образованный, пластичный. Почему такое сокровище прозябает в заштатном театрике?

Где-то видела я этого Александра. Но где мы могли встречаться?

Сомнения разрешила Кася. Когда оказались рядом, она шепнула:

– Мы с Сашкой тоже в клинике познакомились.

Коллега, значит. Алкаш? Мизантроп? Псих? Наркоман?

Но цвет лица прекрасный. Пьет умеренно – пьяницы, бывшие, скрытые или подшитые, так не умеют. Не «вспыхивает», не истерит.

– С чем он лежал? – спросила я Касю, когда мы снова оказались рядом.

– Обычный невроз. На бытовой почве.

– А что у него случилось?

– Мама сильно болела, Саша нервничал, сорвался. – Кася опасливо покосилась на новоиспеченную свекровь.

Я тоже поглядела на женщину. Такая кого хочешь доведет! Глаза холодные, злющие, губы поджаты. Она не скрывала: выбор сына ей неприятен.

Но Александр будто не замечал неудовольствия матери и вообще держался молодцом. Никаких тошнотных нежностей – исполнял только обязательные поцелуи во время криков «Горько!» Каждого гостя старался развлечь, дамам говорил комплименты. Меня горячо поблагодарил:

– Какая вы молодец, что подвигли Касю теннисом заняться.

– Вы тоже играете?

– Нет, я банален. Качаюсь, бегаю.

До чего у него приятное, открытое лицо! Даже мысль мелькнула: Касю можно понять. Если бы подобный мужчина встретился на моем пути – еще неизвестно, в каком направлении пошла бы моя сексуальная жизнь.

Несмотря на старания Александра, торжество прошло довольно уныло. Касины подружки перешептывались, коллеги жениха по театральному цеху очень быстро набрались, мамаша новоиспеченного мужа все больше наливалась недовольством, а ближе к концу вечера уже хамила невестке в открытую:

– Кассандра! А вы хотя бы знаете, в каком году произошло падение Трои?

Кася старалась быть милой:

– Я пыталась выяснить, но точную дату Гомер не указал.

– О боже! Только не надо утверждать, что вы читали Гомера.

– Лишь те места, где про мое имя, – улыбалась Кассандра.

А молодой муж примирительно говорил:

– Да ладно тебе, мамулик!

Я, разумеется, не участвовала в чужих ссорах, но неприятие матерью невестки мне очень понравилось. Вряд ли суровая женщина, отдавшая единственную свою кровиночку в руки «хищнице», сменит гнев на милость. Если я решу разрушить их семью, Касину свекровь можно будет смело привлекать в союзницы.

* * *

Хотя Кася и была теперь замужем, наши отношения продолжались. Да, на уик-энды в Париж мы летать перестали, но по-прежнему встречались несколько раз в месяц. Я выводила ее в свет, дарила подарки. Она отдавалась мне – от души, со страстью.

– В постели со своим Сашей ты так же кричишь? – пытала ее я.

– Конечно, нет, – с милой улыбкой отвечала она. – И вообще давай не будем о нем, когда мы вместе.

Ее нежные пальчики порхали по моей груди, щекотали живот, спускались ниже. Кася жарко шептала:

– Ты ведь увезешь меня в Лондон?

Я по-прежнему прилагала к этому все силы – работала на износ, интриговала. Пересмотрела свои расходы: отказалась от дорогих марок одежды и обуви, старалась как можно больше откладывать. Бралась за любые халтурки – гонорары немедленно обращала в твердую валюту и забрасывала на депозит.

Но, к моему величайшему сожалению, актер захудалого театра Александр Бардин тоже пошел в гору. Кася таила от меня новости – но я следила за карьерой артиста по своим каналам. Красавец, доселе вполне довольный подмостками где-то в Кузьминках, вдруг начал ходить по кинопробам и кастингам. И не только я оценила его внешность, обаяние и пластичность: Бардин вскоре получил первый эпизод, потом роль второго плана… а уже через год после свадьбы его взяли главным ментом в очередной сериал.

Я еще до начала съемок раздобыла сценарий, прочитала и уверилась: ничем не примечательная, проходная «жвачка». Но фильм – глупенький, полный банальностей – публике неожиданно глянулся. Кинотусовка – пока еще робко – заговорила о рождении новой звезды. Бардин стал появляться на ток-шоу, мелькать на вручениях премий и кинофестивалях. Восторженные дурочки организовали его фан-клуб, он обзавелся агентом и теперь не сам бегал на просмотры, а выбирал из предложенных ролей.

И вместо того, чтобы бездумно прокутить свои возросшие гонорары (чему бы я очень порадовалась), Бардин приобрел в ближнем Подмосковье участок и принялся строить загородный дом.

Я не сомневалась: все подвиги артист совершает ради красотки-жены, и ситуация меня чрезвычайно беспокоила. Но Кася уверяла: детей от Саши она не будет заводить ни в коем случае. С ним она просто живет – ради удобства и статуса, а меня – любит. И обязательно уедет со мной в Лондон – как только я ее позову.

Глупо-счастливой женой Кася действительно не выглядела – не все в ее семейной жизни шло гладко. Саша убедил ее уйти с работы, а сам дома почти не бывал. Зато его омерзительная мамаша регулярно наведывалась. Лазила в холодильник, проверяла свежесть продуктов. Однажды дошла до того, что, будто капитан корабля, белым носовым платочком контролировала чистоту дверных ручек.

Однажды Кася приехала ко мне совсем грустная.

– С Сашей поссорилась? – спросила я с надеждой.

– Да что Саша! Я и не вижу его. Зато свекровь любимая достала! Сегодня знаешь, что начала гнать? Будто мой борщ плесенью пахнет! Я ей чуть кастрюлю на голову не надела.

– Зачем ты вообще ее в дом пускаешь?

Кася вздохнула:

– Я много раз пыталась ее отвадить, но Сашка не дает, просит потерпеть: «Мамочку нельзя травмировать, ее жизнь драматически изменилась, ей нужно справиться с одиночеством!» Раньше-то было занятие – сыночка кормить-обхаживать. А теперь эта грымза от безделья совсем с ума сходит. И я для нее – словно красная тряпка. Вчера в теннисный клуб приперлась. Села такая в темных очках в кафе на втором этаже, откуда корты видно, и всю тренировку с меня глаз не сводила.

– С ума сойти! Ты к ней подошла? Что-то сказала?

– А что я могу сказать. «Здравствуйте, Ольга Петровна»? Хорошо, меня администраторы предупредили. Денис, с которым я микст играю, только рукой помахал, целоваться не подошел.

Мне очень, очень нравилась эта женщина! И ее желание собрать компромат на невестку было чрезвычайно похвально. Когда-нибудь она вычислит, к какой такой подруге ездит Кася. Я работала на западников и своей ориентации – по крайней мере, в нашем офисе – не скрывала. А вот российской публике совсем не понравится, что у красавчика-актера Бардина жена-лесбиянка.

Однако Кассандра тоже была хитра. Однажды она попросила сводить ее «куда-нибудь в приличное место».

– Ты имеешь в виду «Пушкин»?

– Нет! Что-то умное. Музей. Лекция.

Я не заподозрила подвоха. И только когда после выставки Моне мы зашли в ресторан выпить кофе, я увидела, что через пару столиков от нас, в смешных темных очках, прячется Касина свекровь.

А Кася умоляюще сложила ладошки:

– Лизочка! Пожалуйста! Давай держать нашу любовь в секрете! Я обязательно в итоге буду с тобой, но и Сашке карьеру портить не хочу – он мне ничего плохого не сделал. Надо делать вид, что мы просто подруги! Безо всякого секса. Иначе… иначе я обижусь.

И я послушалась. Мы по-прежнему продолжали выходить – в рестораны, в Большой на премьеры, но я больше никогда не целовала ее при встрече и не клала руку ей на бедро.

Начальники продолжали кормить меня завтраками, отправляли за границу на краткосрочные стажировки, но заслужить рабочую визу и долгосрочный контракт пока что не получалось.

А спустя примерно три года после Касиной свадьбы в час ночи меня разбудил звонок в дверь.

Я живу в доме со своей службой безопасности и консьержем, любые визиты – тем более в подобное время – у нас согласуются предварительно. Да и вообще в Москве нонсенс, чтобы к тебе в гости без предупреждения явились. Но о полиции или ФСБ я даже не подумала – тогда еще работала исключительно на западников и в дебри российской журналистики не совалась.

Дверь открыла с одним лишь любопытством. На пороге стояла Кася. Простоволосая, в легеньком вечернем платье (хотя за окном от силы плюс десять). Она дрожала, на щеках еще не высохли дорожки слез. Ее правый глаз смотрел крошечной щелочкой, нижнее и верхнее веки опухли, налились багрянцем, щеку раздуло огромным кровоподтеком.