Текст книги "Обратный отсчет"

Глава 9

Уснуть ему не удалось – выспался днем. Повалявшись немного, Дима встал и полночи просидел на кухне, прихлебывая чай и перелистывая записную книжку в надежде найти что-нибудь интересное. К пяти утра он знал все имена наперечет, и ни одно не было ему знакомо.

«Вообще-то, странно. – Он спрятал книжку в один из кухонных выдвижных ящиков – Люда хранила там оплаченные счета за квартиру, свет и газ. – Хоть кого-то я должен бы знать… Или она с тех пор целиком сменила круг знакомств? В самом деле, что я знаю о ее друзьях?» Живя с Людой он, конечно, слышал от нее имена коллег, но что-то конкретное знал лишь о Марфе. Пожалуй, только подруга и была чем-то ярким в ее рассказах, все остальные лица сливались в одно серое пятно. Бельского в записной книжке не было, как и вообще никаких упоминаний о родном городе. Ни одного подмосковного адреса или телефона! Книжка была общей, семейной, но совершенно ничего не говорила о Люде, зато ясно вырисовывался портрет ее мужа – человека пунктуального и работящего. Его аккуратным мелким почерком туда были внесены расписание работы кафедры, списки научной литературы, телефоны коллег… Судя по этим записям, супруги и в самом деле вели на редкость упорядоченную жизнь, а все их знакомства были связаны с работой.

«Как и у нас с нею… Тихий, спокойный быт, похожий на сон… Только вот окончился он кошмаром».

Дима заглянул в спальню – уже не первый раз за ночь. Марфа спала в той же позе, в какой сморил ее сон – ничком, едва касаясь головой края подушки. Так спят только очень уставшие люди, у которых нет сил даже взглянуть, в какую постель они ложатся. В красноватом свете ночника он видел ее профиль, различал еле приметное дрожание густых ресниц, которые казались сплошной темной линией, проведенной под опущенными веками. Марфа вздохнула глубже, в углу ее рта надулся и со смешным липким треском лопнул пузырек слюны. В этом было что-то трогательное и детское, и Диме очень захотелось ее поцеловать – именно туда, в уголок губ. Он подошел тихо и еле коснулся спящей женщины, но она вдруг содрогнулась и широко открыла глаза, в которых плескался бессмысленный ужас.

– Что?! – хриплым, чужим голосом выкрикнула она, пытаясь сесть. Дима схватил ее за плечи, слегка встряхнул, пытаясь привести в себя, но женщина продолжала смотреть на него со слепым, паническим страхом, словно не узнавая.

– Тебе снился кошмар? Это я, успокойся! – Он снова потряс ее за плечи, а не добившись результата, слегка отшлепал по щекам. Марфа хрипло, глубоко вздохнула, и ее глаза приобрели наконец осмысленное выражение.

– Как сердце колотится! – задыхаясь, проговорила она. – Который час?

– Половина шестого. Прости, я не знал, что так напугаю тебя… Хотел только поцеловать. – И Дима исполнил свое намерение, прижав к себе ослабевшую со сна, все еще вздрагивавшую женщину. Та не ответила на его поцелуй, хотя и не сопротивлялась, и когда Дима ее целовал, смотрела куда-то в угол, будто ожидая там увидеть персонажей из своего кошмара. Он заметил этот взгляд, оторвавшись от нее.

– Ты все еще там! Что тебе снилось, помнишь?

– Да, к сожалению! – Она провела рукой по лбу, словно пытаясь стереть остатки сна. – Ох, как все было реально! Так неприятно! Я до сих пор одной ногой там, ты прав… Мне снилась лестница, ведущая в подземелье… То есть подземелье и было этой самой лестницей, сплошной лестницей. Там должно было быть темно, но откуда-то брался свет – такой странный, темно-желтый. Я спускалась все ниже, и мне становилось все труднее дышать. Потом у меня появилось чувство, что я там не одна. Впереди кто-то тоже спускался по этой лестнице… Мне бы обрадоваться, что нашлась компания, правда? А я дико испугалась, что могу его увидеть, что он тоже почувствует мое присутствие и станет искать меня. Стоило об этом подумать, как меня стало тошнить от страха, от… Омерзения, так вернее.

– А кто был там, впереди? – спросил Дима, невольно поддавшись ее настроению. Он довольно хорошо представил себе этот сон и был согласен – такое могло сильно напугать.

– Я не знаю, – как-то сквозь зубы ответила Марфа, словно ей было неприятно говорить об этом.

– И часто тебе снятся кошмары?

– Нет! – отрезала она и спустила ноги с постели. – Все, я встаю. Не выспалась, правда, но ничего, проживу день на кофе. Боюсь, что если усну, увижу продолжение…

– Теперь мы будем видеть кошмары по очереди. – Дима нашел в куче скомканной одежды халат и бросил его подруге. – Мне будет сниться Иван Грозный, а тебе страшное подземелье. У нас у обоих нервы не в порядке. Все из-за Люды и этого клада!

– Да, – невнятно пробормотала она. – Из-за них.

– Ты не жалеешь, что втянулась в это дело?

Она завязала пояс, причесалась перед зеркалом, несколько секунд смотрелась в него, словно заново привыкая к своему лицу… А затем сказала фразу, которую Дима часто вспоминал в последующие дни.

– Знаешь, я не втягивалась в это дело. Такое ощущение, что меня туда втянуло. Я, ты, Люда – мы все вполне разумные люди, ведь так? Мы все верим тому, что видим, как большинство нормальных людей. Но никто из нас не отказался участвовать в этом деле. Оно нас втянуло.

К полудню в дело так или иначе оказались втянуты еще трое – Марфин приятель и два рабочих-таджика. С девяти утра она принялась обзванивать своих знакомых (все они были мужчинами), прося посодействовать с транспортом, чтобы нанять арбайтеров где-нибудь возле стройрынка, на обочине. Уже через десять минут ей повезло вдвойне. Старый приятель, с которым она когда-то вместе работала (так было сказано Диме), как раз строил дачу, но стройка встала по банальной причине – из-за временного отсутствия денег. Рабочие на несколько дней оказались в вынужденном отпуске, и он предложил Марфе нанять двоих для земляных работ.

– Отличные ребята, просто звери! Им хлеба не надо – работу давай! – рекламировал он «своих таджиков» уже в машине, когда вез Марфу и Диму к себе на дачу. Она была недалеко, по Ленинградскому шоссе. – Они ведь решили от меня уходить, у них каждый день простоя – катастрофа… А я ими очень доволен, не хотелось бы терять и нанимать других. Тебе ведь ненадолго?

– На пару-тройку дней. – Марфа обернулась с переднего сиденья и заговорщицки улыбнулась Диме. Она пришла в себя после утреннего контрастного душа и трех чашек крепкого кофе и была свежа как роза, зато он начинал клевать носом – это начинал мстить сбившийся режим.

– Смотри, не замыль моих таджиков!

– Пашенька, я у тебя что-нибудь замыливала? – Довольно кокетливо заметила Марфа, и оба рассмеялись, явно вспомнив что-то в прошлом. Дима не мог принять участия в их веселье и молча злился. Он ревновал Марфу ко всему, чего не знал о ней, ко всем, кто знал ее прежде. Ревновал к ее мужу, к нынешнему попутчику – краснолицему веселому Паше, в котором угадал ловеласа, даже к безобидному Шурику, с которым она могла флиртовать разве что по просьбе подруги. Сколько было мужчин в ее прошлом? Она свободно говорила о любовных связях, презирала условности, даже брак не был для нее чем-то священным, раз к двадцати восьми годам Марфа успела побывать замужем трижды. Ревновать было глупо, любовница подняла бы его на смех… И тем не менее он ревновал, злясь и на себя, и на Марфу, и на Пашу, который оказал им большую услугу. На передних сиденьях продолжали обмениваться воспоминаниями, перемывать косточки старым знакомым, а Дима, лишенный возможности поддержать беседу, все больше мрачнел и замыкался в себе. Путь с Пашиной дачи в Александров окончательно его доконал. К нему на заднее сиденье подсели двое рабочих, и хотя они были худыми и толкаться не пришлось, он все время чувствовал то чужой локоть, то бедро. В Александров приехали незадолго до полудня – как раз вовремя, потому что Дима был близок к нервному срыву. За всю долгую поездку Марфа едва обратилась к нему с парой фраз.

– Н-да, джунгли! – оценил состояние участка Паша, которого Дима к тому моменту успел всерьез возненавидеть. Его бесило в этом пятидесятилетнем мужчине все – громкий голос, самоуверенный вид, замашки стареющего ловеласа, которые явно не были противны смеющейся Марфе. – И дорого это стоит?

– Дороже, чем выглядит. – Марфа распахнула калитку, жестом приглашая вовнутрь рабочих. Паша, не подозревая о двойном смысле ее слов, пустился в рассуждения о том, что цены в Подмосковье растут безумно, даже дрянные участки идут за бешеные деньги, пару лет назад такие сделки были просто немыслимы.

– Шесть соток в Хотькове, паршивый домик, сто двадцать тысяч долларов! Это – как?!

– Хотьково тут недалеко, – заметила Марфа. – Тоже старинное место.

– Не знаю, мне плевать, старинное оно или нет. Я как услышал – обалдел! За такие деньги я себе дом шикарный выстрою! Кстати, – он вдруг понизил голос и, отведя Марфу в сторону, о чем-то с ней коротко пошептался. Дима следил за ними краем глаза и видел, что оба перестали улыбаться. Марфа слушала, прикрыв глаза, потом взглянула на собеседника и отрицательно покачала головой. После этого разговора Паша уже не веселился и не травил байки из прошлого. Сразу поскучнев, он простился и уехал. Марфа отперла дом и провела туда рабочих. Дима последовал за ними.

– Вот. – Она указала на инструменты, стоявшие в углу. – Две лопаты, кирка, лом. Рабочие рукавицы – четыре пары, два ведра. Носилки стоят под навесом, снаружи. Готовить можете на этой плите, посуду берите в шкафу. Холодильника нет…

– Не надо! – остановил ее таджик постарше. – Где будем спать?

– В общежитии.

Таджики единогласно издали какой-то странный звук – нечто среднее между стоном и гудением.

– В чем дело?

– Там нужна регистрация, а у нас…

– Там и сделают регистрацию! – успокоила их Марфа. – Вам же самим лучше, а плачу я. За два месяца!

Нельзя было сказать, что это щедрое предложение осчастливило рабочих, но больше они не возражали, только продолжали смотреть на хозяйку с немым удивлением. Они явно не понимали, к чему та берет на себя лишние расходы и хлопоты, зато Дима понял отлично. Марфа явно собиралась сама контролировать весь ход работ, караулить раскопки, и присутствие ночью на участке посторонних людей не входило в ее планы.

– Я вчера уже договорилась, вам оставили комнату на два места. – Она говорила деловито, по-хозяйски, Диме оставалось только слушать. – Комната приличная, есть мебель, электрический чайник, холодильник. Общежитие недалеко от станции, вечером я вас туда провожу. Договоримся так – приходить будете утром, когда становится светло и можно работать, а заканчивать, когда темнеет. На участке всегда будет кто-то из нас.

– Если провести свет на участок, мы сможем работать дольше, – предложил ей старший таджик, но Марфа остановила его категорическим жестом:

– Не надо. Ну, все понятно?

Рабочие ответили, что понятно, и попросились сходить в магазин за продуктами, чтобы больше не отлучаться. Заодно они потребовали аванс. Марфа рассчиталась с ними, и те исчезли.

– Лихо! – оценил ее действия Дима. – Теперь ясно, почему ты так устала вчера. Такая подготовка!

– Обычная, – сухо ответила она, отворачиваясь и роясь в кухонном шкафу – без особой на то надобности, как показалось Диме.

– Постой, ты что – сердишься на меня?!

– Нет. – Она поставила на стол полупустую банку кофе, зажгла горелку на газовой плитке, поставила кипятиться воду в кастрюльке.

– Это я должен обижаться! Ты так флиртовала с этим Пашей!

– С ума сошел. – Она даже не взглянула в его сторону. – Это просто старый знакомый. Он мне даже не друг.

– Что же ты с ним кокетничала? Чуть из джинсов не выпрыгнула!

– Вот и первая сцена, – обратилась она к закипающей воде. – Ненавижу ревнивцев. Они все такие примитивные и смешные! Сам подумай – могу я кого-то всерьез клеить, если предстоят такие раскопки?

– А о чем ты с ним шепталась под конец? – спросил Дима, не в силах сдержаться.

Марфа тихонько засмеялась и вздохнула, выключая газ:

– Он просил взаймы денег, чтобы продолжить строительство на даче. У него есть счет в банке, но там какие-то сложности и временно денег ему не выдают. Потому Пашка и отдал нам своих таджиков.

– Ты обещала?

– Я похожа на идиотку? – Она насыпала кофе в две кружки, добавила кипятка, размешала. – Смотри-ка, у меня руки дрожат… Я волнуюсь. Вдруг найдем сразу? Просто не знаю, как все это перенесу… Ты же не бросишь меня?

И совсем другим, трезвым и насмешливым голосом закончила:

– Я в Мюнхене, он в Москве. Кто же при этих условиях даст деньги взаймы? Таких долгов отдавать не любят. Я ночей спать не буду.

– Пока ты тоже в Москве! – напомнил он, чувствуя, что в груди что-то противно сжимается.

– Вот именно, пока. – Она осторожно взяла горячую кружку и сделала маленький глоток. – Знаешь, ведь если нам повезет, я уеду, как и планировала, – одиннадцатого. Осталась неделя… Нам должно повезти!

Последнюю фразу она произнесла с чувством глубокого, горячего убеждения. Точно так же и примерно те же слова произносила Люда – Дима даже вздрогнул, глядя на вдохновенное лицо любовницы.

– Раньше ты хотела задержаться в Москве до тех пор, пока не найдется твоя подруга, – ядовито напомнил он, стараясь не выдать голосом своих чувств. – Мечтала пожертвовать ради нее работой, меня упрекала за бесчувствие!

– Да, – слегка запнулась женщина. – Раньше… Понимаешь, прошла неделя с тех пор, как она пропала.

– Ну и что?

– А то, что с каждым днем шансы уменьшаются. Ты думаешь, я выбросила ее из головы? Давай не будем больше об этом!

Марфа заговорила таким низким, сдавленным голосом, что он понял – эта тема ей действительно небезразлична. Они молча выпили остывший кофе и, дождавшись возвращения таджиков, отправились показывать им фронт работы. Уже через час участок было трудно узнать. На дорожке стояли носилки с землей, на крыльце – работающий радиоприемник (собственность рабочих), двое мужчин вскапывали болотистую землю. Марфа с рулеткой в руках и карандашом в зубах высчитывала частоту вбитых колышков, а Дима собирался в хозяйственный магазин за четырьмя парами резиновых сапог – для бригады и для себя с Марфой.

– Какая тут будет грязь! – с удовольствием заметила она, выдавая ему необходимую для покупки сумму.

– По-твоему, у меня нет денег на сапоги? – возмутился он, но женщина, засмеявшись, быстро поцеловала его в щеку:

– Это дело принципа. Все расходы несу я одна.

– Ну, так и шла бы за сапогами сама! Я что – мальчик на побегушках? Самый бесполезный?

– Четыре пары – это тяжело, – отпарировала Марфа и дернула его за рукав – игриво и нетерпеливо: – Не ломайся, беги! Кто знает, может, уже сегодня будем праздновать… Я пойду за ними присматривать, тут нужен глаз да глаз. Как только наткнутся, попрошу копать в другом месте. Дам им поработать еще, чтобы не вызвать подозрений, а потом, ночью… – Женщина внезапно переменила тон и резко спросила: – Что она тут смотрит?

За оградой из рабицы стояла старуха в длинной куртке с чужого плеча, мужской кепке, с пустой матерчатой сумкой, сжатой в морщинистом кулаке. Ее длинное желтоватое лицо и белесые тусклые глаза были исполнены любопытства. У ее ног отирались две дворняжки с явными признаками рахита. От неожиданности Дима вздрогнул.

– Смотрит, потому что посторонних много, копают что-то, – бросил он, отводя взгляд от неприятной старухи. – Тут каждая мелочь – событие.

– Мне не нравится, что она стоит тут и смотрит! – упрямо заявила женщина.

– А как ты ей запретишь? Она же в переулке стоит.

– Мне все равно не нравится. – Та уже всерьез нервничала. – Сделай что-нибудь, чтобы она ушла.

– Брось, опомнись! – упрекнул ее Дима. – Старухе просто делать нечего, пусть немножко поглазеет. Если я начну с ней разговаривать, она пустится рассказывать, кто тут жил прежде, да как жил, да с кем жил… Тебе это надо?

Марфа собралась было ответить – скорее всего, резко, но вдруг запнулась и взглянула на старуху с новым, странным выражением.

– А ведь действительно, – медленно проговорила она. – Не помешало бы поговорить с кем-нибудь из местных.

– Марфа!

– Иди в магазин. – Она слегка толкнула его в спину. – Я разберусь сама.

Дима вернулся через полчаса, и к тому времени старуха уже совершенно освоилась во дворе. Правда, в дом ее не пустили, зато пригласили сесть на скамеечку у крыльца и угостили кофе. Старуха с удовольствием тянула из кружки горький коричневый напиток и вслух сожалела о том, что нет ни сахара, ни сливок. Дима не верил своим ушам – он ясно расслышал, что Марфа чуть не извинялась!

– Мы пока не устроились, у нас ничего нет. А дома пол не в порядке, половицы проваливаются. Мы сами по краешку ходим. Извините, что во дворе…

Старуха охотно ее извиняла и продолжала с чмоканьем тянуть кофе. Дима послал подруге недоуменный и сердитый взгляд, та подбежала к нему, выхватила большой пакет с покупками и быстро шепнула:

– Не обижай бабку. Ты – мой брат.

– Кто?!

Но Марфа уже неслась к таджикам, выдавать им сапоги. Они успели развести такую грязь, что тонули в ней по колено. Дима нерешительно замялся у крыльца, бабка приветливо и любопытно посмотрела на него, но первой разговора не начала – как видно, следуя своеобразным понятиям о хороших манерах. Их спасла вернувшаяся Марфа.

– Вот это мой брат Дима, он и купил дом.

– Он, значит? – Бабка почему-то предпочла говорить о Диме в третьем лице. – У Гриши?

– У Бельского, – бросил он. Старуха вызывала у него острую неприязнь – он сам не понимал, почему. Возможно, виной тому были ее навязчивость, неопрятность, но больше всего его смущал и раздражал ее тусклый неподвижный взгляд, устремленный прямо на него. В этих белесых глазах не было и тени выражения, они казались слепыми.

– У кого?!

Оказалось, что старуха – ее звали Анна Андреевна – не знала фамилии своего соседа. Однако самого Григория она знала «еще вот этаким» и охотно о нем говорила.

– Стало быть, он теперь будет жить у сестры… – значительно произнесла она, глядя в пространство белесыми глазами. Собаки отирались у ее ног, то ли прося ласки, то ли ожидая подачки, но старуха их не замечала. Эти животные были так же стары и неопрятны, как их владелица, и чем-то неуловимо походили на нее. Костлявые, уродливо сложенные псы с больными слезящимися глазами не вызвали у Димы ничего, кроме отвращения, хотя вообще он любил животных.

– Он уже живет у сестры! – громко произнес Дима, но старуха как будто не слышала.

– Вместе пить будут, – продолжала она с явным удовольствием. Марфа торопливо сбегала в дом, налила еще кофе и угостила старуху. Сперва та манерно отказывалась, но в конце концов кружку приняла. Марфа подмигнула Диме через голову гостьи, показывая, что все идет как надо. Тот недоуменно пожал плечами.

– Теперь совсем сопьются, – вещала местная сивилла, наслаждаясь вниманием и почетом новых владельцев дома. Она явно считала, что этот день ей удался. – Сестра у Гришки тоже пьет, и муж у нее пьет. Дети вырастут – тоже будут пить! А теперь дом продал, денег много, и-и! До зимы не доживет, вот увидите!

И, блаженствуя, прихлебнула кофе.

– Хотя кто не пьет? – философски заметила она.

– Ну вот Дима не пьет!

Он не знал, что и думать – Марфа явно заискивала перед этой малоприятной старухой. «Что она хочет из нее вытянуть? Или уже вытянула? Бабка просто пустословит!»

– Не пьет? – Старуха упорно не глядела в его сторону – возможно, это тоже как-то связывалось у нее в голове с тонким и политичным обхождением. – Ну, молись Богу, что не пьет. Сейчас все… Буду, буду я Гришку этой зимой хоронить!

Она внезапно всплакнула и быстро вытерла слезы концами линялого платка, повязанного на шее. Марфа удивленно расширила глаза.

– Всегда я ему говорила – мне, старой, тебя хоронить придется! Вот как! – Анна Андреевна еще раз всхлипнула и внезапно успокоилась, как будто вовсе не плакала. – Он ведь давно запил, когда у него жена умерла. Когда же это… Да четверть века тому уж будет… Совсем была молодая. Вот он и начал пить, да все хуже и хуже. Трезвым его, считай, никто уже и не видел.

– Вот как, – фальшиво посочувствовала Марфа. – Но соседи-то ему помогали?

– Помогали, как нет? – кивнула та. – И я к нему ходила, и Ленка Тихомирова, из второго барака. Она-то почаще. То поесть что-нибудь занесет, то полы ему помоет, то просто так поговорит. Она его старше была на десять лет, замужем, дочку недавно родила… Мы на это как смотрели? Что она его жалеет по-соседски! – Старуха невероятно оживилась, даже помолодела. Видно было, что воспоминания доставляют ей громадное удовольствие – особенно при наличии свежих слушателей. А Марфа слушала затаив дыхание, даже чуть приоткрыла рот.

– Ну потом, конечно, стали замечать…

– Что? – выдохнула Марфа.

– Да слишком она к нему зачастила. Прямо дом забросила, дочка вечно бегает неумытая, а она у Гришки хозяйничает. Ее муж один раз попросил, по-хорошему, домом заняться, второй… Не помогло. Прибил ее, шуму было… Она ведь такая была баба, за ней не заржавеет. Подрались, мужик в милицию попал, Ленка в больницу, Людка у меня неделю прожила.

Дима вздрогнул. Он попытался встретить взгляд Марфы, но та не смотрела на него. Склонившись над старухой, она ловила каждое ее слово.

– И потом они все хуже жили. Как муж отвернется – она сюда, к Гришке идет. И еще девчонку с собой тащит! Стали даже говорить, что у них с Гришкой это было давно и что Людка-то, может, вовсе не от мужа, а от него!

– Вот как, скажите, пожалуйста, – поддержала ее негодование Марфа. У нее было напряженное, хищное выражение лица. Дима больше не пытался ее отвлечь. Он начинал понимать…

– Ну, какая после этого жизнь? – вопросила слушателей старуха. Она даже слегка разрумянилась – то ли от кофе, то ли от возбуждения. Дима с удивлением заметил про себя, что это иссохшее желтое лицо когда-то могло быть привлекательным. – Конечно, дрались, ругались – на улице было слышно. Он себе бабу на стороне завел. Аккуратная такая, модная, она на товарной станции работала. Я говорила Ленке – чего ждешь? Чего ломаешься? Хочешь ребенка без отца растить? Что ты к этому алкашу мотаешься, да еще и ребенка таскаешь? Она ему дочь, что ли? Ну, Ленка такая фря была, что вы! Ее не задевай. Такое отвечала, что я и говорить с ней перестала. Охота в чужие дела путаться, чтобы тебя еще и матом посылали!

– И чем кончилось? – чуть дыша, спросила Марфа. – Они развелись?

– Кто, было? – удивилась старуха. – Тихомировы-то? Нет, не успели. Мужик помер. У Ленки был день рождения, накрыли стол, позвали людей, выпили. Все, как полагается, без скандалов. И муж у нее в тот день такой спокойный был, тихий, Гришкой ее не попрекал. Выпил, говорят, рюмочку, выпил вторую и вдруг ка-ак захрипит, как за грудь схватится! Так и покатился под стол – его уже мертвым подняли. Весь синий был, это в гробу уже сошло, только пятнами кое-где осталось. Пришлось лицо платком накрыть.

– Что же, поженились они потом?

– Ком-му? – уставилась на нее сказительница. – Ленка с Гришкой, что ли?! Да на кой им ляд жениться, дети они, что ли! Она к нему даже и ходить стала реже, может, совесть заела. Говорили же про нее, что она своего мужика в могилу свела….

– Отравила, что ли? – вкрадчиво поинтересовалась Марфа.

– Окстись! – торопливо перекрестилась старуха. – Если б отравила – вскрытие бы показало, думать надо! Просто вымотала всего. Ну, помер он, девчонка как раз подросла, тут они какое-то наследство получили и в Москву переехали. Там и сейчас живут, поди.

– И не возвращались? Люда не навещала отца? Старуха возбужденно затрепыхалась на скамеечке, так что собаки, прикорнувшие было на солнцепеке, вскочили и принялись тревожно заглядывать в глаза хозяйке.

– Отца? На кладбище, что ли? А я знаю? Могилка-то, поди, совсем плоха стала… Я б сходила, поправила, да где уж… Мне уж самой скоро туда! Кто мою-то могилку поправлять станет?

Старуха снова всплакнула – это у нее получалось на удивление кратко и по-деловому, как будто она заранее определяла нужный отрезок времени для выражения горя – в зависимости от его тяжести.

– Нет, я не про того, кто умер, а про Григория, – пояснила Марфа. – Вы же сказали, что он, может быть, ее настоящий отец?

Старуха покачала головой:

– А не знаю. Люди говорили, и с виду вроде сходилось, а что там было на деле – одна Ленка знает. Ну и он сам тоже, понятно.

– Ясно, ясно, – заторопилась вдруг Марфа, поглядывая в сторону калитки. – Анна Андреевна, мы вот справимся немножко с делами и пригласим вас посидеть подольше. А сейчас, извините, надо за рабочими смотреть.

Старуха удалилась не слишком охотно – видно было, что она с удовольствием провела бы на скамеечке у крыльца весь день. Ее собаки тоже уходили, оглядываясь, словно не в силах были поверить, что в таком гостеприимном доме им ничего не поднесли. Марфа заперла калитку и вернулась возбужденная, переполненная услышанным.

– Ты понял, о ком шла речь? Елена – это мать Людки! Тихомирова – Людкина девичья фамилия.

– Догадался. – Он все еще не мог прийти в себя. – Ничего себе, биография… Она никогда не рассказывала, что ее отец умер за праздничным столом.

– А чем тут хвастаться? Выпил рюмочку, выпил другую… – передразнила Марфа старуху соседку. – Пьянствовали, дрались, скандалили – такое вспоминать неохота. Представляю, как они с матерью рвались в Москву из своего барака! Начали новую жизнь…

– Да, но эта история с Бельским… Ты веришь?

– Черт, а почему нет? – Марфа оглянулась на рабочих, копавших уже пятую яму, и понизила голос: – Бельский вполне мог быть ее отцом. Может, они даже похожи, только по его опухшей физиономии уже ничего не поймешь. Все пьяницы на одно лицо. Людка могла и не знать этого или могла скрывать… Тоже похвалиться нечем, такой папа! Спрашивается – зачем ему детская фотография соседской девчонки?

– А где фотография?

– Кажется, твоя мать забрала.

– Зачем она ей? – удивился Дима. – Откуда такая сентиментальность? Они расстались вовсе не друзьями…

– Не знаю. Может, она считала Люду снохой? – Марфа слегка усмехнулась – нервно и грустно, отвела взгляд. – Нужно найти Бельского.

– Ты хочешь расспросить его о Люде или о кладе?

– Посмотрим, захочет ли он вообще о чем-то говорить. – Женщина взглянула на часы. – Ты говорил, что знаешь, где он живет? Кажется, у сестры? Найди его как можно скорее!

– Ты думаешь, он что-то знает о Люде? – У Димы неприятно похолодело в желудке. – Знает и молчит?

– Да иди же! – шепотом прикрикнула она, и ее зеленые глаза мгновенно выцвели от злости. – Не могу же я сама все делать! Ты видишь – они копают седьмую яму! Зови его к нам под любым предлогом! Трезвого, пьяного – мне все равно!

Дима махнул рукой и почти выбежал в переулок.

* * *

– Опять вы? – Высокая худая женщина, сестра Бельского, сразу узнала гостя и на этот раз не стала прикрывать перед ним дверь. – Повезло вам, он дома. Да зайдите же!

– Лучше бы он вышел, – предложил Дима, но та настояла на своем и чуть не силком затащила гостя в кухню. Сегодня она была пьяна по-настоящему – не так, как в прошлый раз. Натюрморт на кухонном столе также свидетельствовал о том, что майские праздники в этом доме отмечались дружно и упорно. На праздничной скатерти, испачканной и залитой вином, элегантно располагались тарелки с винегретом и нарезанной докторской колбасой, остатками маринованной корюшки и огрызками черного хлеба. Из выпивки была в наличии только полупустая бутылка молдавского красного вина, зато под окном располагалась целая батарея пустых разнокалиберных бутылок – водочных и пивных. Там же, под окном, устроился на табуретке и Бельский. Он курил и вертел в руках мобильный телефон. Увидев сестру, мужчина немедленно окрысился на нее, явно продолжая начатый спор:

– Вот что они сделали, а? Что твои гады сделали, я спрашиваю? Я для того телефон купил, чтобы они его на улицу таскали?! Я для того такие деньги выложил, чтобы они там с ним носились и стукали об чё попало?!

– Да успокойся уже! – Женщина немного прибрала на столе, предложила гостю табуретку. – Гриш, это к тебе. Узнаешь?

Бельский хмуро взглянул на Диму и тут же полез в карман:

– Я, это, извините… Сто рублей – вот.

Его речь отличалась отрывистостью и четкостью. Дима взял деньги и растерянно поблагодарил. Женщина, наблюдавшая эту сцену, покачала головой:

– Стыдобушка! Такие деньги получил за дом, а сторублевки стреляешь! Ты у меня попросить не мог, нет?

Тебе к чужим надо идти? Тебе опять надо, чтобы над нами все соседи смеялись? По-человечески не можешь?

– Ты очень можешь! – беззлобно прикрикнул на сестру Бельский. – Может, я не хотел у тебя просить. И чего я вообще должен свои деньги просить! Дом был мой!

Женщина беспомощно развела руками и повернулась к гостю, апеллируя к его мнению:

– Вот, посмотрите, пожалуйста! Так мы живем! Я же у него деньги, которые он за дом получил, отобрала и в банке в ячейку положила, так он теперь злится! Что я – не права?

– Ну почему, – осторожно высказался Дима. – Держать такую сумму дома не стоит.

– А что я говорила? – Женщина торжествующе обернулась к брату. – И пусть мы за ячейку платим, пусть, зато ты не упьешься до смерти и нас из-за этих денег не зарежут. Господи, да я покоя не знаю с тех пор, как он дом продал! Не было у нас денег, и не надо бы, но вот ребенка нужно подлечить и вообще… Так жить нельзя! Видали бы вы наши условия!

– Да тебе все не так! – раздраженно бросил Бельский. – Сама ребенка заморила, теперь на всех углах плачешься. Ты деньги получила? Ты на них уселась? Ну и сиди! Дай чистые стаканы!

Он разлил остатки вина и протянул стакан Диме:

– Давайте обмоем сделку. Тогда как-то не вышло. У вас настроения не было, что ли? Мне так показалось.

– Да, мы торопились.

– Ну, чтоб вам там жилось лучше, чем мне. – Бельский в несколько глотков выпил вино, Дима чуть пригубил. Во рту остался приторно-терпкий вкус. Хозяин не стал его принуждать пить до дна, и это ему понравилось. Зато вовсе не нравилось то, что сестра Бельского оставалась здесь же, на кухне, и, казалось, не ощущала себя лишней.

– Строитесь уже? – поинтересовался Григорий Павлович, отыскивая на столе подходящую закуску. Наконец выбрал крекер. – Вчера проходил по переулку, видел вашу подружку, она что-то мерила. Деловая!

– Так, пока земляные работы, – сказал Дима, пытаясь уловить какое-нибудь движение в лице Бельского. Но тот лишь одобрительно кивнул:

– Давно пора заняться. Мне было не с руки…

– Не со стакана тебе было, – сердито вмешалась женщина. – Идти, что ли, в магазин? Только давай говори сразу, без этих своих «не знаю», а то на перерыв попаду.

– Ну, иди! – одобрил брат. – Этой сладкой дряни не бери, а возьми коньяка.

– Чего-о?!

– У нас гости!

Сестра хотела что-то прибавить. Но ограничилась лишь весьма выразительным взглядом, в котором ясно отражались жадность, раздражение и желание отведать дорогого непривычного напитка. Наконец она исчезла.