Текст книги "Обратный отсчет"

– А брюхата, батюшка, брюхата! – радостно отвечает за Дашу Арина и вдруг, набросившись на нее, одним движением невероятно сильных рук разрывает на ней платье – от ворота до подола. – Как же ей не быть брюхатой после твоих-то молодцев?! Глянь-ко, Ваничка, на пирог с начинкой! Твои поварята начиняли, так что ж с нее спрашиваешь?

Лицо царя искажает судорога, он видимо теряется, а юродивая, поворачивая обнаженную Дашу из стороны в сторону, на всеобщее обозрение, продолжает кричать:

– Пирогов кому, пирогов сиротских да с царскою начинкою?!

– Молчи, Арина! – приказывает Иван, и его всегдашняя бледность приобретает синеватый оттенок. – Возьмите отсюда девку да под замок ее, до допроса.

– И то, Ваничка, возьми ее да кинь своим псам – коли надкусили, пущай вовсе сожрут! – заливаясь смехом, кричит юродивая, и бросает Дашу. Та торопится прикрыть наготу обрывками одежды. Ей не столько стыдно и страшно, сколько холодно – все чувства в ней, кроме самых простых, животных, как будто умерли. Она и считает себя уже мертвой и будто сквозь крышку гроба слышит выкрики юродивой, когда ее под локти стаскивают с паперти и ведут в сторону царского дворца.

Глава 11

Отделение милиции было рядом, машина приехала с поразительной оперативностью – всего через несколько минут. Куда больше времени заняла связь по мобильному телефону – Марфе долго пришлось разъяснять, где ждут машину, и Дима, нервничая, заметил, что быстрее было бы сбегать и привести милиционера самому.

– И оставить меня одну? – возмутилась она, пряча телефон.

– Труп же не на участке!

– Все равно страшно. Подкинь дров, огонь меня успокаивает. – Ее в самом деле то и дело сотрясала мелкая дрожь. Дима почувствовал это, обняв подругу, чтобы ее успокоить.

– Ты уверен, что он совсем мертв? – прошептала она, пряча лицо у него на плече. – Ты не можешь этого знать. Ты не врач.

– Будем надеяться, что он жив. – Дима гладил вздрагивающие плечи женщины. В этот миг Марфа, обычно резкая и решительная, казалась ему беспомощным ребенком. – Я ему пульс не щупал, только посмотрел в лицо, потряс за плечи… Но вид у него был…

– Прекрати! – В ее голосе звучали явные истеричные нотки, и Дима торопливо замолчал. Он не сказал Марфе ни о землисто-багровом цвете лица Бельского, ни о признаках, свидетельствующих о том, что тот захлебнулся собственной блевотиной. Бельский, разумеется, был мертв. Первым его смерть засвидетельствовал милиционер, которого Дима встретил у калитки и проводил к трупу. Марфа робко шла следом за ними, и Дима с удивлением увидел, что она с трудом сдерживает слезы. «Вот так дела! О пропавшей подружке она что-то не поплакала, а этот алкаш вызвал такой приступ сочувствия! Может, эффект внезапности…»

Труп осмотрели быстро, хватило минуты, чтобы установить – Бельского не избивали, ран на нем нет, он умер самостоятельно. Более того – его смерти, оказывается, ждали. Упитанный молодой милиционер, больше любовавшийся Марфой, чем трупом, присвистнул, узнав лежащего на земле мужчину и почти весело бросил:

– Все, конечная остановка, просьба освободить вагоны! Вот это кто!

– А он вам известен? – осторожно спросил Дима, не слишком рассчитывая, что ему ответят, однако милиционер оказался словоохотлив. Закурив в ожидании бригады медиков, он с удовольствием поведал москвичам (предварительно проверив у них документы и списав данные), что Бельского действительно хорошо знали в милиции.

– Нет, он безвредный, – отметая молчаливые вопросы, заверил молодой милиционер. – Ни драк, ни хулиганки, ни краж – этого ничего не было. В основном валялся где попало, в общественных местах. Мы таких, в общем, не подбираем, но его сестра приходила в отделение, упрашивала, чтобы мы его не бросали, забирали к себе. Боялась, что он себе что-нибудь отморозит. Мы и забирали – все-таки не бомж, наш, местный. Он проспится в камере, мы его вызовем, начнем политически прокачивать – когда, мол, Григорий Палыч, ты кончишь эту байду? А он отвечает: «Уже скоро!» Между прочим, когда он дом продал, на станции вечером такое творилось – не разгреби, подвинься. Напоил человек пятьдесят, и еще больше напоил бы, если бы мы его не прихватили – и в камеру! Сам потом благодарил – его ж могли зарезать! У него сестра деньги отняла, на гулянку кое-что отстегнула, ну, а кто-то мог подумать, что у него при себе все пятьдесят тысяч! Это вы у него дом купили, говорите? Там возни много, одно болото… Уже осушаете – я видел, это правильно. В ямах небось уже вода по пояс?

– Полно воды, – кивнула пришедшая в себя Марфа. Дима с удивлением отметил, что она немного успокоилась, взглянув на труп. «У страха глаза велики!»

– Того и гляди – клад найдете! – Милиционер прикурил одну сигарету от другой и швырнул окурок в лужу прямо рядом с лицом Бельского. Тот, шипя, потух. Дима вздрогнул – его резануло по нервам такое небрежное отношение к покойнику, хотя тому, разумеется, было совершенно все равно.

– Только и слышим про этот клад, – уже совсем хладнокровно сказала молодая женщина. Теперь Марфа держалась по-прежнему – раскованно и деловито. – Он сам нам рассказывал.

– Он всем рассказывал, тыщу раз! – кивнул милиционер. – Откуда взял – непонятно, но уперся рогом, что там что-то есть, и все! Мы над ним шутили – переночует он у нас, утром спрашиваем: «Григорий Палыч, когда клад отроешь и в Москву переедешь? Ты нас здесь уже задолбал!» А он отвечает: «Я эти деньги все равно не туда потрачу, пусть достанутся другим». Благодетель! Вот лежит теперь в собственном дерьме…

И второй окурок приземлился рядом с первым. Марфа отвернулась, взяла Диму под руку. Пальцы у нее были ледяными, он с трудом согрел их в ладони. Приехала «скорая», забрала сфотографированный труп, и Диме пришлось пригласить в дом представителей властей – для составления протокола.

– Ишь, быстро вы! – заметил подъехавший по ходу дела другой представитель закона. Он был постарше, посолиднее, одет в штатское и держался так, будто весь город принадлежал ему. Рядом с ним Дима почувствовал себя неуютно. – Что откапываете?

– Клад, – брякнул молодой милиционер и сам засмеялся своей шутке. Его никто не поддержал, только Марфа, проводя гостей по участку, сдержанно улыбнулась.

– Так, пока земляные работы. Ищем место посуше, но тут везде вода.

– Строиться будете?

– Планируем. А этот дом придется снести.

– Не дом, а геморрой, все правильно, – согласился с ней старший. – Бельский точно взял с вас пятьдесят тысяч долларов?

– Да. А что – сумма всем известна?

– Он сам раззвонил по всему городу. Я его даже остановил как-то, говорю – не боишься? А он – сестра, мол, деньги в банк отнесла, все равно не украдут. Как будто не могут просто так зарезать, под наркотой… Иди, объясни ему, что есть отморозки, которые вообще реально не рассуждают. Давай им бабки, и все, а то нож воткнут. Им до банка дела нет.

– Но его же не убили? – испуганно спросил Дима. – Крови там не…

– Кровь тут ни при чем. Скорее всего, не то выпил. Вы говорите – он у вас вечером сидел, в гостях. Что пил?

– Армянский коньяк, – услужливо сообщила Марфа, пропуская гостей в дом.

– Во-о как? – протянул молодой милиционер. – То-то я его нюхал – прилично пахнет. Еще удивился!

– Он сам его купил утром, – вставил Дима. – В принципе, ради меня. Я зашел к нему, задать пару вопросов насчет дома, по хозяйству… Ну а он обрадовался почему-то, послал сестру за бутылкой.

– Стойте, стойте, пишу! – остановил его старший милиционер, раскладывая на столе в кухне блокнот и крепко усаживаясь на придвинутый Марфой табурет. – Так. Коньяк. А марка?

– «Арарат». Кажется, три звезды.

– Вы его пили?

– И я пил, и его сестра, и Анна Андреевна… Она даже унесла домой остаток.

– Это что за персонаж?

– Старушка, соседка, – пояснила Марфа, торопливо убирая со стола грязную посуду, оставленную рабочими. – Мы с ней сегодня познакомились. Она близко знала Григория Павловича. Я подумала, что ему хватит пить. А мы все равно не будем, вот и отдала ей остатки коньяка.

– Эта Анна Андреевна – где она живет?

Марфа бросила взгляд на Диму, но тот виновато развел руками:

– Я пошел было ее провожать, но она меня отговорила… Наверное, рядом.

– Кроме коньяка, Бельский что-нибудь пил?

– Нет. То есть… Не знаю! – растерянно ответила женщина. – Понимаете, мы устроили тут нечто вроде посиделок, во дворе… Расходились порознь. Сперва вот Дима пошел провожать Анну Андреевну, потом почти сразу ушла я – мне надо было отвести в общежитие рабочих. Они, кстати, завтра же зарегистрируются. А Бельский остался на участке один.

– Почему вы его оставили?

Вопрос поставил Марфу в тупик, она окончательно растерялась и беспомощно взглянула на Диму. Тот пришел на помощь:

– Он был пьян, мы думали, он спит. Сидел во дворе, на бревне, с закрытыми глазами. Мы решили всех развести по местам и вернуться за ним отдельно. Или вообще, оставить ночевать в доме.

Ни о чем подобном они с Марфой не договаривались, но та послала Диме благодарный взгляд, и он понял, что ответил удачно. Впрочем, никто к ним не придирался – смерть Бельского ничуть не волновала милиционеров, и они расспрашивали молодую пару просто для протокола.

– А сколько он просидел тут один?

– Минут пятнадцать? – задумалась Марфа.

– Да, наверное, – согласился Дима. – Я отсутствовал примерно столько, а когда вернулся, на участке уже никого не было.

– С собой он какой-нибудь другой выпивки не приносил?

– Мы не заметили, – ответила за двоих Марфа.

– Только коньяк! – поддакнул Дима.

– Ну, раз вы не отравились, – старший милиционер оценивающе взглянул на бледную от волнения Марфу, – значит, не в коньяке дело. Вскрытие покажет, чего он там еще принял. А в общем, удивляться нечему, организм давно разрушен. Капля камень точит…

– Если б он по каплям принимал!.. – хохотнул его молодой коллега, которого, неизвестно почему, забавляло это происшествие. Его цинизм коробил Диму и, несмотря на то что он внушал себе – парень не виноват, это профессиональное заболевание, сродни цинизму хирургов, он посматривал на милиционера с возмущением.

– Ну что ж, все! – Старший захлопнул большой потрепанный блокнот. – Понадобитесь – позвоним. Вы постоянно в Москве живете?

– Да, но какое-то время побудем здесь. – Марфа выдавила бледное подобие улыбки. – Этот дом… Я уже жалею, что мы так резко взялись за переделки. Можем попросту не справиться. Это все я виновата – мне хотелось поскорее привести все в божеский вид. Жить на даче, за городом! Это мечта – после Москвы…

– Ну да, ну да, – чуть удивленно ответил милиционер, видимо считая подобную откровенность излишней. – Счастливо построиться. Насчет этой Анны Андреевны: если завернет на огонек – гоните ее к нам. Найти легко – отделение у станции, старуха наверняка знает.

– Вы сообщите его сестре? – тревожно спросил Дима. – Она ведь его ждет!

– Ч-черт! – Старший с трудом запихивал разбухший блокнот в битком-набитый планшет. – У них же нет телефона! Ладно, завтра туда кто-нибудь заедет. Все равно сегодня ей тело не выдадут.

И через несколько минут перед калиткой снова было пусто. Дима проводил взглядом в сумерках мигнувший поворотник милицейской машины и запер калитку. Подошел к костру, подбросил нарубленные Марфой ветки. Женщина тоже вышла из дома, зябко кутаясь в мохнатую красную кофту, делавшую ее похожей на экзотическую птицу с пышным оперением.

– Мне ужасно не по себе, – призналась она, глядя, как вновь разгорается уснувший было огонь. – Вот вам и пикник…

– Теперь ты ничего от него не узнаешь о кладе.

– И о Люде, – напомнила она, наклоняя голову набок и завороженно глядя в огонь.

– Ты все еще думаешь, что Бельский – ее отец?

– Помолчим! – оборвала она его, присаживаясь на бревно и протягивая руки к огню.

– Ты села как раз на его место!

Марфа молча передвинулась – явно только для того, чтобы отвязаться. Дима подошел к месту раскопок, пнул комок глины, лежащий на краю траншеи. Тот с хлюпаньем шлепнулся в воду, наполовину наполнившую яму.

– К завтрашнему дню сюда можно будет запустить карпов.

– Я позвоню в Москву, привезут насос, будем откачивать воду. Правда, земля идет под уклон в сторону дома, может размыть фундамент… Но это же не важно, все равно мы его снесем, – меланхолически произнесла женщина, не отрывая взгляда от костра.

– На тебя так повлияла смерть Бельского? – не выдержал он, сбиваясь на желчно-язвительный тон. – По-моему, он был тебе нужен лишь для того, чтобы вытрясти информацию о кладе! Или скажешь, что он тебе понравился как человек?!

– Нет, – все так же ровно, медленно, как во сне, ответила Марфа. – Но это было очень внезапно. Почти у меня на глазах… Я сама не понимаю, что со мной – внутри будто что-то сжалось в кулак. Когда тут была милиция, я боялась, что со мной случится истерика. Как бы они на меня смотрели?

– Как на женщину, пережившую нервное потрясение. Думаешь, им впервой? Тебе есть что скрывать, вот и кажется, что все тебя в чем-то подозревают. – Дима вздохнул и бросил в костер оставшиеся сучья. – Хотя тебе можно только позавидовать. Ты-то чиста.

– Опять страхи одолели? – Марфа подняла на него сумрачный, ушедший в себя взгляд. Ее алая кофта пламенела в свете костра, и женщина казалась душой этого огня – загадочной, притягательной и немного опасной. – Тогда и мне надо бояться. Вполне сойду за твою сообщницу. А что – вместе убрали беззащитную Люду, спрятали концы в воду, захапали ее часть клада… Разве мы не компаньоны?

– Очень смешно, – бросил он, поеживаясь от вечернего холода, становящегося все более ощутимым. – У меня есть предложение – вместе сходить на станцию, купить бутылку и напиться до обморока. Иначе я просто не усну.

– Идем, – согласилась женщина, поднялась с бревна и отряхнула джинсы. – Представляю, в каком виде я приеду в Германию! Не поверишь, но там-то я практически не пью. Эрик будет в шоке.

Дима собрался было заявить, что ничего другого он Эрику и не желает, но его грубо прервали. Тишину переулка прорезал металлический лязг – кто-то отчаянно дергал калитку. А затем раздался негодующий женский голос, поднявшийся почти до визга:

– Они там, я вижу! Откройте!

– Кто это? – хрипло выдохнула Марфа, отскакивая в тень сарая. – Димка, кто там?!

– Дима! – Из-за калитки раздался другой женский голос – встревоженный и растерянный. – Не бойся, это мы! Открой!

– Мама, – изумленно произнес он. – А с ней…

– Елена Ивановна, – еле слышно произнесла Марфа, почти неразличимая в тени. – Черт, она видела меня!

– Что делать?

– Дима, это я с Еленой Ивановной! – продолжала мать. – С кем ты? Открой?

– Открывай же, – приказала Марфа после секундной заминки. – Людкина мать… Вот без кого я отлично обошлась бы…

Дима отпер калитку, чувствуя себя в дурном сне. Он никак не ожидал подобного визита, а уж в теперешнем состоянии предпочел бы вовсе не общаться с ненавидящей его женщиной. В том, что мать Люды возненавидела его даже не с первого взгляда, а с первого Людиного упоминания, Дима никогда не сомневался. Ее нынешнее поведение только подтверждало эту версию – женщина, ворвавшись на участок, бросила на Диму такой взгляд, что он ощутил даже что-то вроде толчка.

– С кем ты здесь? – прорычала она, хищно озираясь и заметно трясясь всем телом. Подоспевшая Татьяна робко взяла ее под руку, но та вырвалась: – Где моя дочь?!

– Ради бога, – умоляюще проговорила Татьяна, – успокойтесь. У вас же сердце…

– Где Люда?!

– Вы уже неделю знаете, что она пропала! – Дима ответил резче, чем хотел бы, но разъяренная женщина этого не заметила. – Что с вами? Ее ищут.

– Елена Ивановна, ее обязательно найдут. – Татьяна все-таки завладела ее рукой. – Дима, ей бы нужно прилечь.

– Кто там был у костра?! – крикнула та и тут же осеклась. Из тени сарая выступила женская фигура и не торопясь приблизилась к калитке. – Кто… Это?!

– Тетя Лена, вы меня не узнаете? – Марфа остановилась, не доходя нескольких шагов до женщины, будто опасаясь, что та нападет. – Забыли?

– Ты… – пробормотала та, судорожно обыскивая Марфу взглядом. – Ты же в Германии?

– Вот, приехала ненадолго. Такое несчастье… Просто не нахожу слов. – Голос молодой женщины сел от волнения, явно неподдельного. – Я хотела приехать к вам в больницу…

– Что ты тут делаешь? – оборвала ее Елена Ивановна. Ее сухое желтоватое лицо то и дело резко сводил нервный тик, и Дима отвернулся – смотреть на это было неприятно.

– Приехала помочь.

– А кто тебе разрешил?

– Дима, – стушевалась та, бросая на любовника короткий взгляд, словно прося о помощи. – Я ведь занимаюсь строительством, вот он и попросил меня посмотреть участок…

– Я вижу, чем ты занимаешься! – безапелляционно заявила Елена Ивановна. – Не прячь глаза, не прячь – на вас двоих посмотришь – сразу видно! Слава богу, мне все равно, катитесь вы оба ко всем чертям! Где Люда?!

– Но почему они должны это знать? – вступилась за молодых мать Димы. У нее был измотанный вид, и говорила она, еле шевеля языком. – Елена Ивановна, вам нужно вернуться в больницу. Вас еще примут обратно, мне сказала завотделением… Пойдемте – еще успеем на электричку. – И громко шепнула сыну, округлив глаза: – Я ничего не смогла сделать! Если бы я не поехала с ней, она бы оттуда в халате сбежала!

– Где моя дочь?! – Женщина повысила голос до крика, ее лицо из-за усилившегося нервного тика стало одновременно страшным и жалким. – Марфа, может, ты знаешь? Вы же были подругами! Скажи!

– Господи, Елена Ивановна. – Та прижала к щекам ладони, метнула испуганный взгляд на Диму. – Я же не ясновидящая!

При упоминании о ясновидящей Димина мать явно смутилась, и он вспомнил о заочно досаждавшей ему гадалке. «Сейчас она была бы очень кстати – психопаты отлично сходятся, Людина мать переключилась бы на нее!»

– Почему мне не звонит моя дочь? – истерически взвизгнула та, озираясь с таким видом, будто ее обступили хулиганы с ножами. – Почему вы все молчите?! Что вы знаете?!

– Ваша дочь не звонит вам, потому что она не звонит никому! – Дима начинал терять терпение. Он понимал, что это неразумно и что женщина попросту заражает его своим истерическим настроением, но поделать с собой ничего не мог. Остановить его было некому – Марфа притихла и растерялась, мать была измотана и ее хватало лишь на беспомощные просьбы успокоиться. – Вы так с нами обращаетесь, будто мы в чем-то виноваты! В конце концов, мы не обязаны это терпеть! Я вам не зять, слава богу!

Последняя фраза была уж совсем лишней, но вырвалась стремительно – чуть не прежде, чем родившая ее мысль. Возбуждаясь, Дима часто говорил то, что думал, и Люда неоднократно его за это ругала. По ее искреннему убеждению, такая черта характера могла испортить любую карьеру, будь ты хоть семи пядей во лбу, и любые человеческие отношения – обладай ты хоть тысячей достоинств. «Людям НЕ нужна правда о них самих, – убеждала она любовника, посмеиваясь над его запальчивостью. – Они даже зеркала покупают такие, чтобы выглядеть в них получше. Хотя, если смысл твоей жизни – нажить побольше врагов, ты все делаешь правильно».

– Слава богу, – сдавленно повторила Елена Ивановна. – Вот как ты заговорил… А делал ей предложение! Хорошо, что Людочка отказала – умничка, она тебя насквозь видела!

– Ну и что, что отказала?! – Дима спрятал взгляд от Марфы, которая явно оживилась при упоминании предложения руки и сердца. – Это было наше личное дело. Вы тут ни при чем.

– Мать ни при чем?!

– Не очень-то она с вами считалась!

– Дима, Димочка, – испуганно вмешалась его мать, видя, что ситуация совершенно выходит из-под контроля. Собеседники уже кричали друг на друга. – Ты-то успокойся, не мучай меня!

– Мам, зачем ты ее привезла?!

– Но Елена Ивановна все равно приехала бы, – жалобно ответила та. – Понимаешь, я пришла к ней в больницу, отдать Людину детскую фотографию, которую мы нашли в доме. А Елена Ивановна уже собиралась на выписку – хотела искать дочь сама. Врач ее не выписывал, завотделением была против, но нельзя же удержать человека… Я вообще ни при чем. Я только проводила Елену Ивановну – не могла же я ее бросить одну, больную!

– Таких больных надо в другом отделении держать! – зло бросил Дима. – Вот спроси ее, спроси – чего ей вожжа под хвост попала, чего она вдруг завелась насчет дочери?! До сих пор была, как кремень, я даже удивлялся! Мы все беспокоились о Люде куда больше, чем она! Нормальные люди так себя ведут?! Она психопатка!

– Дима! – в отчаянии выкрикнула мать.

– В самом деле, ты потише, – дернула его сзади за рубашку Марфа. Он обернулся, чтобы окрыситься и на нее – в таком состоянии любая жертва годилась, – но осекся. Лицо у нее было серьезное и злое. – У человека горе, а как он реагирует – не твое дело.

– Нет, пусть она скажет, что вдруг случилось, почему она завелась! – не сдался он. – Пусть объяснит! Никакого горя я тут не замечаю – это просто истерика!

Людина мать стояла молча, с дергающимся лицом – казалось, тик мешает ей заговорить. Она неровно дышала и часто подносила к щеке ладонь, словно пытаясь поймать, остановить судороги. Ее мечущийся, загнанный взгляд в самом деле можно было принять за взгляд сумасшедшей. «Безумный день, – мелькнуло в голове у Димы. Он невольно отступил на шаг – ему вдруг показалось, что женщина может на него броситься. – Бывают дни, когда хочется спрятать голову под подушку, как в детстве. Как ее отсюда убрать? Не в милицию же звонить. «Скорая»? А ее возьмут?»

Его размышления прервала Людина мать. Среди наступившего тяжелого молчания ее голос прозвучал странно – надтреснуто, чуть искусственно, – будто говорил не человек, а звукоподражательный аппарат.

– Люда уже второй день не звонит. Если кто-нибудь что-то знает – скажите!

Для того чтобы осмыслить услышанное, всем потребовалось время. Никто не издал ни звука – только мать Димы резко закрыла глаза, будто пытаясь отгородиться от окружающего мира, в котором совсем не осталось здравого смысла. Марфа стояла так тихо, будто боялась кого-то спугнуть. Дима сжал кулаки, давя в них нервную дрожь. «Так, ясно, все ясно. Как я не понял сразу? Эта ее странная реакция на исчезновение дочери – почти равнодушие… Потом – вдруг агрессия. Да на нее достаточно только взглянуть – вот и диагноз. Хорошо. Но как ее увезти, куда надо? Марфу надо спровадить позвонить, не при ней же вызывать бригаду. Черт, если бы мы были в Москве! А то даже не в Московской области! Я ничего тут не знаю».

– Последний раз она звонила вчера утром, – все тем же странным, скрипучим голосом произнесла Елена Ивановна. – Она звонила утром и вечером, а вчера… Только раз. И сегодня – ничего.

– Извините, позвольте кое-что уточнить, – сдержанно, совершенно без эмоций поинтересовалась Марфа. – Вы хотите сказать, что Люда вам звонила в те дни, когда ее все искали?

– Ну да! Конечно, она звонила матери!

– Боже мой, – пробормотала Димина мать, с ужасом глядя на свою спутницу. – Я ничего не понимаю, но мне кажется…

– Марфа, на минутку. – Дима сделал ей знак, но та упрямо тряхнула челкой. – Марфа! Я хочу тебе кое-что сказать.

– Погоди, – бросила она и повернулась к женщине: – Елена Ивановна, как же так? Люда пропала двадцать седьмого апреля. По вашим словам, в последний раз она звонила вчера утром, то есть третьего мая. Всю эту неделю ее искали – и мы, и милиция, а вы были с ней на связи и ничего никому не сказали?!

– Она просила не говорить! – Тон гостьи заметно изменился. Она была уже не столько агрессивна, сколько жалка. Говорила она с трудом, в голосе звучали сдерживаемые рыдания, и Дима невольно почувствовал неловкость за то, что набросился на больную женщину. «Она повредилась в уме, ей надо срочно помочь, или Люда, если она вернется, получит слабоумного инвалида… Если вернется…» Слова Людиной матери не произвели на него никакого впечатления – он видел, что женщина не в себе, и уже начинал извинять ее поведение. Действительно, находясь больше недели в состоянии стресса, Елена Ивановна могла перепутать желаемое с действительным и вообразить, что дочь ей звонила.

– Просила не говорить, – вздохнула Марфа, и этот вздох яснее любых слов сказал о том, что ее мысли примерно повторяют Димины. – А почему?

– Люда хотела, чтобы он, – женщина указала на Диму, – думал, что она пропала.

– У меня нет слов, Елена Ивановна! – вмешалась, не выдержав, мать Димы. – Вы сами-то себя слышите? Чего ради Людочке потребовалось такое представление?!

– Не знаю, она не сказала, – бросила та и бессильно прислонилась к столбику калитки. – Я вообще ничего уже не понимаю… Не смотрите на меня так! Вы все думаете, что у меня бред, да? Господи, я и сама уже так думаю… Но только Люда на самом деле никуда не пропадала…

– Да где же она была в таком случае?! – воскликнула Марфа, не выдержав дипломатически-сдержанного тона. – Этого вы тоже не знаете?!

– Здесь. – Женщина прикрыла измученные глаза, горевшие нездоровым блеском. Она была так бледна, что казалось, вот-вот упадет в обморок. – В Александрове. Она сказала, что поживет какое-то время на пустой квартире, у старых знакомых.

– У каких знакомых? – Дима тревожно ловил каждое слово. На миг ему вдруг показалось, что женщина знает, о чем говорит, – уж очень она была уверена в своей правоте. Он с трудом прогнал эту крамольную мысль.

– Дима, ты спрашиваешь, как будто это может быть правдой! – упрекнула его мать. – Видно же, что Елене Ивановне плохо!

– Она не сказала у каких, – ответила та. – Я и не стала спрашивать. Она сказала только, что хочет исчезнуть для вас. Разыграть такой спектакль – она сама так выразилась. Просила меня сделать вид, что я этому верю. Звонила два раза в день, чтобы я не беспокоилась. И вот – нет и нет. Вчера вечером я подумала, что она к тебе вернулась, – женщина подняла на Диму умоляющие, растерянные глаза, – вот и позвонила… Ночь не спала, сердце прихватывало… И вот сегодня – тоже ничего! Я звонила ей сама, хотя она просила этого не делать. Говорила, что будет включать свой телефон, только чтобы позвонить мне. Телефон, конечно, отключен…

– Это безумие! Димочка, отойдем на минутку. – Мать делала ему зазывающие знаки, смысл которых был ясен. Точно так же он пытался отозвать в сторонку Марфу, чтобы послать ее за медицинской помощью. Но сейчас он был далек от мысли звать врачей. Что-то в уверенном, отчаянном тоне несостоявшейся тещи не вязалось с версией о ее безумии. Она выглядела как человек, впавший в панику, потерявший ориентиры и, самое трагическое – не умеющий заставить себе поверить.

– С ней что-то случилось! – Елена Ивановна кусала губы, явно борясь с сердечным приступом. Марфа бросилась к ней, взяла под локоть, и странно – та покорно ей повиновалась.

– Идемте в дом, приляжете, – заботливо поддерживала ее молодая женщина. – У вас есть с собой лекарства?

Они медленно прошли по дорожке, поднялись на скрипучее крыльцо и скрылись в доме. Через несколько секунд там зажегся свет, и словно в ответ – прощально вспыхнуло последнее догоравшее полено в костре. В окне показалась тень – судя по жестам, Марфа что-то переставляла на столе.

– Хорошо, что она ее увела! – воскликнула Татьяна, бросаясь к сыну. – Немедленно звони в «скорую», там что-нибудь подскажут.

– Не знаю, стоит ли. – Он не мог оторвать взгляда от освещенного окна. В нем все еще виднелся силуэт Марфы. В руке у нее появился маленький темный предмет – скорее всего, чашка. Женщина повернулась в профиль, склонилась над столом, прядь ее волос упала и свесилась вдоль лица. Диму завораживала эта картина – он как будто наблюдал не за Марфой, а за совершенно незнакомой женщиной.

– Как это? – оторопела мать. – Ты не видишь, что Елена Ивановна не в себе?

– Дай ей время прийти в себя, вот и все.

– Но она говорит такое… Неужели ты поверил?!

– Нет, конечно. – Он слегка обнял мать за плечи, чтобы успокоить ее. – Она все выдумывает, или ей кажется, что это правда. Но это еще не причина, чтобы среди ночи запихивать ее в дурдом. Переночуем все здесь, отдохнем. Я ведь уже с ног валюсь. Утром будет видно, что делать. Не зарежет же она нас, в конце концов!

Мать с сомнением покачала головой, явно не разделяя спокойствия, которое удалось обрести Диме.

– Я тебя не понимаю, но… Решай сам. Ты ее знал лучше, и твоя подруга тоже, надеюсь, знает, что делает… Извини, можно задать один вопрос?

– Ну? – Он предчувствовал, о чем спросит мать, и не просчитался.

– Эта девушка… Что у тебя с ней?

– Так заметно? – с наигранной наглостью улыбнулся сын.

– Не шути, я этого не люблю! – испуганно воскликнула женщина.

– А я говорю серьезно. Вот и Елена Ивановна все сразу поняла. Между прочим, она-то не возмущается.

– Но я, я… – Мать совершенно растерялась и даже начала немного заикаться. – Я думала, что у тебя с Людой серьезно… Что вы как семья…

– Я тоже так думал. Хотя, что бы это изменило?

– Боже мой, я никак не могу привыкнуть к тому, что тебе тридцать лет! – вздохнула она наконец, отводя глаза. – Совсем взрослый мужчина и… Такой же, как все мужчины. Любовь до порога… Это было так необходимо? Прошла всего неделя…

– Мама, я уже отмучился угрызениями совести, не начинай все заново. У меня перед Людой никаких обязательств нет – только материальные.

– Кстати, – она перешла на шепот, – как быть с ее деньгами? Я уж думала, думала… Не решалась к тебе с этим лезть, думала, ты по ней убиваешься… Если бы знала, чем ты занят, не стала бы церемониться!..

– Ну, перестань! – не выдержал он. – Она тебе даже не сноха! А что касается ее денег, я их верну, по требованию.

– Кому? – трагически вопросила Татьяна. – Как?!

– Да вот хоть ее матери. Продам участок и выделю ее долю.

– О господи, это твое хладнокровие… Меня просто трясет! Идем в дом.

Елену Ивановну уже уложили на топчан, в кухне стоял сильный запах корвалола. Марфа, грустная и серьезная, караулила у плиты закипающий чайник. Обернувшись на звук шагов, женщина быстро приложила палец к губам:

– Тихонько! Она, кажется, уснула.

– Как тебе удалось? – прошептал Дима, прислушиваясь к дыханию спящей женщины. Та лежала навзничь, обутая – видимо, в той позе, в какой ее сморил сон.

– Я дала снотворное, у меня было с собой несколько таблеток.

– Как?! – шепотом вскрикнула Татьяна. – Снотворное?! Сердечнице?! Вы понимаете, что сделали?!

– Конечно, понимаю, – невозмутимо ответила Марфа, переходя на нормальный тон. – Все, теперь ее не разбудишь до утра. Это очень хорошее и абсолютно безопасное средство. Его дают и старикам, и детям, и уж на сердце оно вообще не влияет. Наоборот – она отлично выспится и будет свежа как роза.

Татьяна с сомнением взглянула на спящую и неодобрительно пожала плечами. В дискуссию, однако, вступать не стала, заметно избегая лишних контактов с Марфой. Это было так явно, что молодая женщина вопросительно взглянула на Диму и, все поняв, иронически улыбнулась. Сняла с плиты вскипевший чайник и, не спрашивая, налила чаю в три кружки.