Текст книги "Обратный отсчет"

– Дело интересное, – согласился следователь, без церемоний присаживаясь в одно из мягких красных кресел, в которых так часто дремал перед телевизором Дима. – И что-то удалось выкопать?

– Лестницу и печку, – засмеялась та, и в этот миг Дима сказал себе, что жуткие мысли, приходившие ему в голову по дороге в Москву, – просто бред. Марфа и не собиралась никуда бежать, и не выглядела испуганной. Вот она, всегдашняя – уверенная в себе, эффектная, стильная и гибкая, ничуть не смущенная своим неглиже – шелковый халатик, расшитый цветами и драконами, слегка распахнулся на груди, открыв подвеску с гранатом, мерцающим загадочно и маняще. Марфа тоже опустилась в кресло – напротив следователя. Дима с Ирмой устроились на диванчике в углу.

– Может, еще что найдем, – она взяла со столика чистую пепельницу из рубинового стекла и подала следователю, доставшему сигареты. – Я сама не курю, но не возражаю. Как себя чувствует Люда?

– Ее готовят к операции. Что же вы не поехали в больницу, не повидали подругу?

– Не знаю. Нервы сдали. – Она чуть прикрыла глаза и покачав головой, улыбнулась – словно ласково смеясь над собой: – Это так, по-бабьи… Я была счастлива, когда услышала, что она нашлась, но у меня внутри все перевернулось… Так потянуло домой, просто невыносимо! Захотелось чего-то привычного, родного. – На миг она снова прикрыла глаза. – Такой ужас… Пролежать несколько дней в канализационном колодце, со сломанными ногами, с сотрясением мозга… Недолго и с ума сойти.

– Ну от этого вашу подругу Бог миловал, – успокоил ее следователь. – Она говорит вполне здраво, оценивает свое состояние, сознает, где находится.

– Как это случилось?

– Что именно? Как она пропала или как она свалилась в люк?

– А какая разница? – удивилась женщина, грациозно закладывая ногу на ногу и не менее грациозно разгоняя повисший в воздухе табачный дым. – Она упала в люк, сломала ноги, ударилась головой и больше не давала о себе знать, верно?

– Верно, – согласился следователь. – Время от времени она приходила в сознание, пыталась звать на помощь, но ее никто не слышал. Кроме того. Ей очень не повезло – при падении сумка отлетела в сторону, упала в воду, и все, что там было, включая мобильный телефон, оказалось ей недоступным. В темноте, со сломанными ногами, она просто не нашла бы сумки.

– Ужас! – прошептала Марфа. – Почти девять дней провести там… Не верится!

– Правильно, и не верьте, – поддержал ее следователь. – Она провела там всего двое суток. Девяти дней в таких условиях не выдержал бы и здоровый мужчина с экстремальной подготовкой. Кроме того, праздники – не праздники, тупик – не тупик, а за такой срок ее бы уже нашли.

– Значит, она провалилась в люк третьего мая? – изумилась женщина. – Но исчезла-то двадцать седьмого апреля! Что случилось? Мы же все ее искали, ждали! Она что-нибудь говорит?

– К счастью, да. Не хотелось сильно ее утомлять перед операцией, но Людмила так беспокоилась, так хотела рассказать все, что мы пошли ей навстречу. Никуда она не исчезала. Это была инсценировка, и вы об этом знали не хуже самой Людмилы.

Повисла пауза, вовремя которой Марфа смотрела на следователя расширенными смеющимися глазами. Уголки ее губ подрагивали, будто она с трудом сдерживала улыбку.

– Извините, сейчас вы сказали то, чего я не поняла. – Она снова отмахнулась от дыма и, не выдержав, улыбнулась. – Что я знала?

– Людмила, ваша старая подруга, узнала, что вы собираетесь ненадолго приехать в Москву и решила этим воспользоваться, – следователь прикурил одну сигарету от другой. – Вы договорились по телефону, что повторите трюк, который уже сыграли когда-то с бывшим мужем Людмилы, неким Александром Амтманом. Тогда Людмиле пришло в голову проверить мужа на верность, и она уговорила вас попытаться его соблазнить. У вас получилось, и последовал развод.

– Постойте! – все еще улыбаясь, подняла указательный палец Марфа. – Все было не совсем так!

– Вы мне еще много раз расскажете, как все было – а пока я рассказываю вам. Договорились?

Она откинулась на спинку кресла, улыбка сошла с лица, глаза хмуро сощурились. Марфа смотрела только на следователя, прочих гостей она игнорировала, так что Диме никак не удавалось поймать ее взгляд.

– В этот раз Людмила решила ужесточить задачу. Она не просто подсунула вас сожителю – она при этом пропала без вести. Рассуждала она следующим образом: если мужчина изменит ей в такой ситуации – значит, с таким негодяем ей больше делать нечего. Мужчина изменил.

– Это бред! – сквозь стиснутые зубы произнесла женщина. – Мы ни о чем не договаривались, и кстати, попрошу вас выбирать слова. Меня никто никому не подсовывал!

– Сожитель изменил ей, пока она пряталась в пустой квартире знакомых, в Александрове. Кстати, мать она не подвергала стрессу – они все время были на связи. Елена Ивановна подыгрывала дочери. Судя по всему, с удовольствием.

– Еще и эта! – воскликнула Марфа. – Уж она-то точно сумасшедшая! Кого вы слушаете?!

– Третьего мая вы назначили Людмиле Амтман встречу по телефону. Сказали, что должны сообщить новость, но обязательно с глазу на глаз. Встреча происходила где-то в половине второго, в привокзальном тупике, возле заброшенных складов. Место назначили вы. Вы сообщили Людмиле, что уже находитесь в интимных отношениях с ее сожителем, но этого вам показалось мало.

Видя, что она потрясена новостью, вы добавили, что Дмитрий вас любит, полностью вам доверяет – настолько, что даже посвятил в тайну раскопок и взял в дело.

– Этого ничего не… – начала было та, но следователь резко ее оборвал:

– Хватит! Я с вами говорю без протокола, позже будете меня поправлять! Поправлять и аргументировать – поняли?

Она молча кивнула и яростно ударила сжатым кулаком по подлокотнику кресла, выражая кипящее в ней негодование.

– Между прочим, сама потерпевшая не думает, что вы спланировали дальнейший ход событий. Вас навела на мысль случайность – Людмила, потрясенная всем услышанным, оступилась на приоткрытой крышке канализационного люка и упала. Не в люк, нет – просто на колени. Одна нога провалилась и болела – она ее подвернула. Вы подбежали и протянули руки – Людмила подумала, что вы хотите помочь ей встать. Но вы принялись сталкивать подругу вниз. Конечно, она сопротивлялась, но от неожиданности – не в полную силу. Она даже не кричала – настолько была потрясена. Людмила упала вниз, на глубину более трех метров, при падении ушибла голову о стену, а при ударе о дно сломала обе ноги о трубы. Она потеряла сознание, а когда пришла в себя, в колодце было совсем темно. Она решила, что вы задвинули крышку окончательно, но это просто была ночь. Наутро, снова придя в сознание, она увидела наверху тонкую полоску света. Стала звать, кричать, стучать по трубам – никто не откликался, не шел. Ее спасла случайность – она пришла в себя от удара по крышке люка. На этот раз оступились вы, Ирма Анатольевна. – Следователь снова галантно ей поклонился. – Людмиле удалось подать голос, и вы услышали ее. Повторяю – ее спасла чистейшая случайность, потому что в последние часы она уже почти не приходила в себя и совсем обессилела.

После рассказа наступило молчание. Только Марфа, сжав кулак, продолжала ритмично им бить в подлокотник, вызывая глухой стук. Ее подбородок был вздернут, глаза смотрели прямо на следователя.

– Я хочу кое-что сказать, – она первой нарушила молчание. – Можно? Так вот – Люда сошла с ума.

– И больше вы ничего сказать не хотите?

– Мне нечего.

– Вы были третьего мая в Александрове?

– Да. Вот – Ирма Анатольевна видела меня в том доме, в Косовом переулке.

– Между часом и двумя вы куда-нибудь выходили?

– Я могла пойти в магазин. Нужно было кое-что купить для рабочих. Спросите еще его маму, – она кивнула в сторону Димы, – может, она что-то вспомнит.

– Спросим. Марфа… Извините?

– Васильевна.

– Ого! – протянул следователь. – Прямо как…

– Да, мне в детстве плешь проели этим фильмом – «Иван Васильевич меняет профессию», – раздраженно ответила та. – «Марфа Васильевна я, жена ваша…» Фамилия у меня не Собакина, к счастью, да и судьбы разные. Я специально интересовалась – та после свадьбы две недели прожила, а я третий раз замужем, и ничего.

– Интересно, очень, – одобрил ее исторический экскурс следователь. – Ее вроде отравили?

– Да в то время всех травили. Это была совершенно банальная смерть, – отмахнулась та. – Простите, так вы сейчас меня обвиняли? Я правильно поняла?

– Я только передал то, что рассказала нам Людмила Амтман. Вы не подтверждаете ее слова?

– Ну конечно нет! Боже мой! – Женщина резко подалась вперед, гранатовый кулон заплясал на цепочке, будто катящаяся капля крови. – Когда она все это наговорила? Сейчас? Вы спросите ее завтра, послезавтра… Она придет в себя и расскажет все, как есть! Это бред, чушь!

– Кстати, об отравлениях, – заметил следователь, заглядывая в записную книжку. – Когда мы ехали в Москву, со мной по телефону связались коллеги. В больнице умер Григорий Павлович Бельский, бывший владелец купленного вами, – он кивнул Диме, – участка. Что умер – в этом ничего удивительного нет, что умер от выпивки – тоже. А вот что выпивка эта оказалась с крысиным ядом, как показали результаты вскрытия, – вот это уже интересно. Тем более что уже успели поговорить с его сестрой, и та утверждает, что при свидетелях Бельский пил только совершенно безобидный коньяк, зато без свидетелей, из ваших рук, Марфа Васильевна, принял стаканчик «чего-то» на посошок… Это он успел сообщить сестре перед смертью.

– Стаканчик «чего-то»! – не выдержав, вскочила женщина. – Без свидетелей! Я ничего ему не давала, просто выставила со двора! Он и так был пьян, зачем еще какие-то стаканчики!

– Да я не знаю зачем. Это вам лучше знать, – тот уютно зашуршал страницами блокнота. У следователя был вид человека, отыскивающего в бабушкиной записной книжке рецепт яблочного пирожка. – Марфа Васильевна, что ж мы будем делать? Против вас дали показания двое. Правда, один в тяжелом состоянии, другой мертв.

– А нельзя сделать так, чтобы один был уже в нормальном состоянии, а другой воскрес и протрезвился, прежде чем пороть такой бред?! – яростно выкрикнула та. – Я не буду больше с вами говорить без адвоката! Я не знаю законов, но, по-моему, это произвол!

Следователь уверил ее, что никакого произвола нет, как нет пока и протокола. Это просто предварительная беседа, которая, кстати, только на пользу самой Марфе. По крайней мере, к худшему она уже готова. А с адвокатом лучше всего созвониться прямо сейчас, поскольку первые документы придется подписывать уже сегодня. Давать подписку о невыезде из Москвы, к примеру.

– Я позвоню вам вечерком, – дружелюбно пообещал следователь, покидая квартиру. – Дмитрий, вы остаетесь? Правильно. Лучше не оставлять человека одного после такого… Ирма Анатольевна, вас подвезти?

И он удалился, галантно поддерживая под локоток женщину, так и не произнесшую ни слова за все время визита. Марфа заперла за ними дверь, резко прошла мимо Димы, задев его подолом халата и даже не взглянув в его сторону, исчезла на кухне. Тот помедлил, слушая шум льющейся воды и звон посуды. Посмотрел на свое отражение в большом зеркале, висящем в прихожей. Собственное лицо показалось ему незнакомым и каким-то старым. На кухне сердито заскрипела ручная кофейная мельничка, сильно запахло кофе. Он подошел к двери и остановился на пороге, глядя, как Марфа насыпает кофе в турку. Рука, сжимавшая ложечку, чуть дрожала, и кофе сыпался мимо.

– Я вне себя, – глухо сказала Марфа, почувствовав спиной его присутствие. – Как я сдержалась! Боже!

Она поставила турку на огонь и зябко скрестила руки груди. Время от времени женщина вздрагивала всем телом, будто от резкого озноба.

– Что ты молчишь? – Она не отрывала взгляда от пены, постепенно появляющейся в горлышке турки. – Поверил? Ты мог в это поверить?

– Во что? – тихо спросил он.

– В то, что она заказала тебя, как своего бывшего! В то, что я согласилась этак вот позабавиться! Да, пять лет назад мы с Людкой сыграли что-то вроде комедии, но мы были моложе, глупее… И потом, Шурик – не ты! И вообще – я что, похожа на психопатку?

И, не дождавшись ответа, рывком сняла с огня турку с бурно вскипевшим кофе.

– Ч-черт! Будем пить бурду! Тебе с сахаром, нет? Все из головы вылетело! Как он меня разозлил! Сколько денег уйдет на адвоката, мама дорогая! Ненавижу тратиться на болтовню и бумажки! Эти паразиты сосут наши деньги, тем и живут! Им надо, чтобы у нас были проблемы – иначе, кому они, на фиг, нужны, все эти следователи, прокуроры, адвокаты?! Еще ломаются, козлы! Они же нас на руках должны носить!

– А я не знал, что ты Васильевна. – Он принял из ее рук чашку кофе и тут же поставил в сторону, на край кухонного стола. – Ты не говорила.

– Да зачем? – нервно бросила она. – Чтобы ты пошутил? Все шутят одинаково. Все, кроме Эрика. Он этого фильма не видел, и об Иване Грозном знает только, что тот уже умер.

– А что скажет Эрик? – так же задумчиво продолжал он.

– Скажет, что нечего мне было из-за пустяковых встреч ехать в Москву, и будет прав. Как же я вляпалась! – Марфа отпила кофе и поморщилась. – Гадость! Ты не пьешь? Правильно, сварю другой, когда успокоюсь. Нет, как я зла! Ведь теперь я не могу вернуться в Германию! А там дела! У меня Польша на носу, а тут… Как ты думаешь, долго это будет продолжаться?

– Не знаю, – он не отрывал от нее задумчивого, оценивающего взгляда, и Марфе наконец стало неуютно. Она с вызовом взглянула на Диму:

– Ну что уставился? На мне узоров нет!

– Когда в Александрове я сказал тебе, что Люда нашлась, – медленно проговорил он, чеканя слова, – я не успел сказать где. Я не сказал про канализационный люк. Ни слова.

– Что? – Женщина резко поставила звякнувшую чашку на блюдце, расплескав кофе. – Что ты болтаешь? Ты сказал!

– Только про то, какие травмы она получила. Про люк ты заговорила со следователем первая. Тебе никто ничего о нем не сообщал. – Он встретил ее взгляд и выдержал его. – Ты все знала сама.

– Все сошли с ума. – Она утвердительно кивнула, зеленые глаза уничтожающе сузились. – Все до единого. Что еще я сказала не так? Может, первой упомянула и про крысиный яд, которым отравился Бельский? Или это все-таки следователь сказал?

– Марфа, ты знаешь, что сделала, и я это знаю.

Странно – в этот миг, когда Дима был абсолютно уверен, что говорит с убийцей, его страшно, небывало потянуло к этой женщине. Он даже отступил в глубь коридора, чтобы не броситься к ней, не схватить ее в объятья – преступную, опасную, невыносимо желанную. Марфа истолковала это движение по-своему. Она глубоко, прерывисто вздохнула, попыталась издевательски улыбнуться, но дрожащие губы не слушались:

– Удираешь? Ну и катись!

– Зачем ты это сделала?

– У тебя пять минут, чтобы собрать вещи! – В зеленых глазах искрилась жгучая ненависть пополам с презрением. – Ты здесь слишком загостился! Вон!

Он хаотично уложил в большой пакет то, что попалось на глаза, оставив всю одежду, книги, ноутбук и кое-какие инструменты, переехавшие сюда за три года жизни с Людой. Позже, в такси, едущем в Александров, он рассмотрел собранные наугад вещи и невольно усмехнулся. Бритва осталась у Марфы, зато он взял помазок и совершенно бесполезное крохотное полотенце. Любимые джинсы он не нашел, зато впопыхах уложил ремень от брюк, которые никогда не носил, и непарные носки. Правда, здесь же были вещи или нужные, или просто приятные: недочитанная Людой книга – мемуары Марлен Дитрих, Людины же халат, пижама и косметичка – все это могло ей понадобиться в больнице. На дне пакета он нащупал длинную картонную коробочку, достал ее, открыл, взглянул на серебряный браслет с бирюзой – свой подарок Люде на последний Новый год. Он вспомнил ее восторг, удивительную улыбку, так редко согревавшую снежное спокойствие ее лица, возглас: «То, что я хотела!» Этот браслет она надевала всего раз – когда примеряла, и Дима, слегка задетый, как-то спросил, в чем дело? Может, она восхищалась из вежливости, и он купил совсем не то? Ее ответ вспоминался Диме часто – в нем была вся Люда. «Он мне слишком нравится, – сказала она тогда. – Это как праздник, как… Новый год. Если он будет наступать каждый день, праздник умрет, затрется… Не знаю, поймешь ли ты… Не обижайся!» Тогда он только пожал плечами, но теперь, глядя на браслет, вдруг понял, что имела в виду бывшая подруга. Этот браслет вернул ему Новый год, горьковатый запах принесенной в дом елки и детскую радость в обычно холодных глазах возлюбленной – вернул в полной неприкосновенности, которой не коснулись ни будни, ни раздоры, ни тревоги последних дней. Дима захлопнул коробочку, одновременно закрыл глаза, и Новый год побыл с ним еще минуту – более реальный, чем синий майский вечер. Его лица на миг коснулся снег, а не теплый ветер, врывавшийся в такси через опущенное окно. И смеющаяся Люда в этом видении была куда реальней женщины в палате, свидания с которой он одновременно ждал и боялся.

Со скрипом, в несколько рывков, отворяется тяжелая, окованная железом дверь. Даша, застигнутая за игрой, замирает на месте. Крыса, пользуясь случаем, исчезает за дверью, проскользнув между ног стрельца, тот затейливо ругается и велит Даше идти с ним. Та слушается молча, да и нет нужды спрашивать, зачем ее зовут. Поведут налево – там лобное место, прямо – царский дворец, направо – пыточные застенки. Даша хорошо знает Александрову слободу, и сама не раз наблюдала за казнями из окошка матушкиной крытой повозки. Сперва она следила за ними со жгучим любопытством подростка, потом, привыкнув, принимала хладнокровно, как часть обычной жизни. В самой казни ничего особо страшного для нее нет, а вот пытки… «Лучше бы налево!» – думает Даша, кутаясь в платок, чтобы скрыть наготу, сквозящую сквозь разодранную одежду, семеня между рослыми стрельцами, вооруженными секирами. Но поле, украшенное виселицами и плахами, остается по левую руку. Они идут прямо… В царский дворец. Ноги у нее разом тяжелеют, будто закованные в колодки, дыхание спирается в груди. Ступени высокого крыльца она одолевает с трудом, в дворцовых переходах и вовсе еле ступает, так что стрельцы начинают недовольно хмыкать и покрякивать. Однако ее не ругают и не толкают. В другое время Даша догадалась бы, что это добрый знак, но сейчас девушка начисто лишилась способности мыслить. Она снова увидит Его – вот и все, о чем может думать Даша, ведомая извилистыми переходами, мимо наглухо закрытых низких дверей, за которыми, чудится ей, вот-вот раздадутся истошные крики пытаемых. Матушка как-то спросила при ней батюшку, правда ли, что царь сам спускается в пыточные застенки, сам пытает особо важных преступников и возвращается к себе в спальню, забрызганный кровью? Батюшка, бывший в подпитии и особенно веселом расположении, цыкнул тогда на жену и велел ей снять со стены и подать ему плетку. Языкастая и бойкая, казначейша отделалась тогда от супружеского наказания шуточкой да ласками, но Даша навсегда усвоила – отца о дворцовых делах лучше не спрашивать. Куда теперь ведут ее? Не в те ли камеры, расположенные в дворцовых подвалах, где, говорят, царь Иван обращается в лютого зверя, которого роднит с человеком лишь крест на шее? Даша хочет молиться и не может. Стрельцы, не больно толкнув ее в спину, заставляют склониться, проходя в низкую дверь. Выпрямившись, она видит царя.

Он восседает на малом троне в том же покое, где незадолго до обедни решил ее судьбу. Едва подняв глаза, девушка тут же опускает их, успев заметить, что царь одет легко – лишь в длинную вышитую рубашку с шелковой накидкой, небрежно застегнутой тяжелой золотой брошью. На шее у него – колье в несколько рядов, украшенное образками угодников, на ногах – мягкие красные туфли, на голове – украшенная жемчугом тафья, простая маленькая шапочка, какую носят лишь при домашних. Даша отмечает все это с чисто женским любопытством, а теперь, опустив глаза, пытается вспомнить, каково было у него лицо – гневно или милостиво? Но как раз лица-то она от страха не заметила. Зато звучный голос Ивана, обратившегося к вошедшей, звучит обнадеживающе. В нем слышится насмешка, но скорее снисходительная, чем злая.

– Что ж, Дарья Никитишна, какую жалобу приносишь на моих ребят? – спрашивает царь, откидываясь на спинку кресла и перебирая свешенной с подлокотника рукой тяжелые четки из ярких лазоревых яхонтов. Дурное расположение духа, овладевшее им было в храме, сменилось добродушным весельем. Арину отыскали-таки, царь успокоился и теперь расположен шутить. Приближенные его знают, что веселье царя часто кончается скверно для тех, с кем он шутит, и не торопятся радоваться минутной передышке. Лица вокруг царского кресла серьезны и неподвижны – усмехается один Иван.

– Что ж молчишь, говорю? – повышает он голос. – Аль обиды никакой нету?

– Нет, нету… – Еле слышно отвечает девушка, дивясь, что осмелилась говорить с царем.

– Аль не мои молодцы тебя испортили? – В его голосе начинают звучать сочувственные, отеческие нотки. – Скажи, чу, пожалься! Меня не стыдись – я всем вам отец, мне все сказать можно.

– Нету… – совсем уж беззвучно шепчет она, но царь читает по губам. Он выпрямляется, взгляд и голос становятся колючими:

– Да не боишься ль указать кого?

– Не ведаю… Не видала, так… – бормочет Даша, теряясь и вспыхивая, упрямо вперяя взгляд в каменный пол, выложенный цветными плитками. – Никого указать не могу.

Последние слова вырываются у нее неожиданно громко. Даша, испугавшись, замолкает, а царь одобрительно склоняет голову.

– А сыскал ведь я твоих обидчиков, Дарья Никитишна, – совсем уж с ласковой усмешкой говорит он. – Глянь – неужто не признаешь?

Даша принужденно смотрит на двух высоких плечистых опричников в черных кафтанах. Те деревянно смотрят в пустоту, вытянувшись в струнку. Один совсем молод, едва оброс рыжеватой бородкой, другой кажется степенней, серьезней, коротко подстриженная борода черна, с проседью. Даша хочет возненавидеть их – и не может. Поставь на их место других – ей будет все равно. Не поставь никого – так же холодно отзовется ее сердце. Она молча опускает глаза. Царь, видимо, удивлен ее равнодушием.

– Не признала! – замечает он, задумчиво глядя на девушку. – Они-то тебя признали – вона, как их схватило! Что ж делать мне с ними, Дарья Никитишна?

– На то воля твоя, государь, – степенно отвечает она и низко кланяется. Еще не совсем умерла в ней балованная дочка богатых родителей, обученная обхождению. Иван довольно кивает:

– Ну так слушай, и коли не любо придется – не обессудь! Черный этот – Елецкий – женат, а Ольферьев покамест холост. Его и даю тебе в мужья, а Елецкому присуждаю уплатить тебе за обиду сто рублей приданого. Свадьба нынче же, тянуть нечего – и смотрины, и сговор вам уж ни к чему – пора о крестинах подумывать!

Иван резко замолкает, ожидая ответа Даши. Та молча падает на колени и ударяет лбом в каменный пол – крепко, со стуком. Бледное лицо Олферьева на миг искажает злая брезгливая гримаса. Елецкий смотрит невесело – сто рублей – состояние немалое, но он доволен – все могло окончиться хуже. Царь часто меняет милость на гнев, и редко – гнев на милость. Кто же мог угадать, что девчонка, упавшая без чувств на руки опричников в своем разоренном дворе, сумеет найти такую заступницу, как Арина? Елецкий считает, что ему повезло, и уже злорадно поглядывает на Олферьева, придумывая, как поганее осмеять его брюхатую невесту. Тот дрожит от злобы, выплеснуть которую не смеет, и заранее прикидывает, по какому месту будет бить жену – по закону – плетью, и без закона – чем захочет. По брюху, проклятому брюху, из-за которого ему прохода не дадут товарищи! Уж будут спрашивать, на кого похож ребенок, уж найдут в нем сходство с Елецким! Двое опричников, бывшие близкими друзьями в грабежах и насилии, вмиг становятся врагами, еще не сказав друг другу ни слова. Царь делает знак стрельцам, те поднимают с пола полубесчувственную девушку и почти выносят ее прочь.

Больше Даша одна не остается – ее окружают женщины, старые и молодые, богато одетые и чуть не нищие. К спешной свадьбе готовятся с солеными шутками, не стесняясь в выражениях, посмеиваясь над невестой и вызывая ее на словесный поединок – но та остается слепа и глуха к происходящему. Дашу ведут в мыльню, где избавляют от лохмотьев, грязи и вшей – она позволяет вертеть себя, как угодно, и у подвыпивших ради праздника женщин шутки замирают на губах. Им кажется, что они обмывают не невесту, а покойницу. Дашу богато наряжают, приносят ларец с жениховыми подарками – тут и кольца, и румяна, и лакомства, и символическая плетка – та даже не глядит. Убирают спальню новобрачных – в одной из дворцовых пристроек, а не в родительском доме, вопреки обычаю – Даше неинтересно и знать об этом. Туда несут ковры и куньи меха, перины и богато украшенные образа – все посылает царь, считающийся сватом – Даша молча сидит в светлице, уже накрытая свадебным покрывалом, и против обычая, не плачет, а тупо смотрит в пол. В себя она приходит только, когда вбегают девки, извещая о том, что прибыл жених с дружками. Даша, поддерживаемая под руки, встает и, ничего перед собой не видя, медленно выходит к гостям. Подружки несут за ней два блюда. Одно – с женским головным убором, другое – с платками для раздачи гостям и кубком, наполненным медом и вином. Среди восклицаний и причитаний, щедро раздающихся вокруг, Даше слышится тонкий, почти детский голосок юродивой. Она вздрагивает, озираясь, и различает сквозь тонкий белый шелк покрывала силуэт веселящейся и, кажется, пьяной Арины. Та крутится волчком, подпрыгивая перед женихом и невестой, шлепают ее босые пятки, гремит обвитая вокруг огромного живота чудотворная цепь. Теперь смеются все вокруг – юродивая весела и довольна, а это добрый знак для жениха и невесты. Шутки становятся еще смелее, тем более что они должны затихнуть после венчания. Свадьба пешком отправляется в собор, где все совершается так быстро, что Даше кажется, будто опущена половина знакомой церемонии. Однако венчание совершено по-настоящему, и Даша низко кланяется мужу, касаясь лбом его сапога – в знак покорности, а тот набрасывает на ее плечи край своей длинной одежды – в знак покровительства. Все возвращаются во дворец, на свадебный пир. Между накрытыми столами, перед гостями и молодыми пляшут скоморохи, а больше всех веселится Арина. Ради свадьбы она даже переоделась в чистое, но зато сама ее одежда – верх неприличия. Мало того что на Арине одна сорочка – одежда домашняя, в которой перед посторонними показываться нельзя, на сорочке нет пояса – так не выходят и к членам семьи. Спустя одиннадцать лет царь Иван ударит посохом за такой наряд свою беременную невестку, Елену Шереметеву, и убьет вступившегося за нее сына, но сейчас, выпив второй-третий кубок подряд, он лишь благодушно щурится на веселье юродивой, которой ржавая цепь благополучно заменяет необходимый предмет одежды. Что пояс – ее близость к Богу заменила бы всю одежду с лихвой. Царь переглядывается с Ариной и делает условленный знак. Скоморохи разбегаются по углам, поднявшийся было пьяный говор за столами утихает, зажигают свечи и приносят длинный кусок тафты, на концах которого вышито по большому кресту. Молодые встают. Даша локтем чувствует локоть жениха и невольно отодвигается. Его присутствие, пока безмолвное, леденит ей душу. Что ждет ее? «Лучше бы налево!» – тоскливым эхом отзывается в сердце утренняя мысль. Любая казнь не бесконечна – умер же ее отец, заживо сваренный в кипятке, умерла и мать, изуродованная зверской пыткой. А что придется терпеть ей от ненавистного, навязанного мужа? Кем будет для него она – опозоренная, бывшая с другим жена?

Невидимые руки протягивают тафту между женихом и невестой, с легким нажимом склоняют их головы – теперь они соприкасаются щеками через тонкую ткань. Щека у Даши холодна, а у жениха горит, как в огне. У нее замирает сердце – улыбающаяся Арина подходит к ним с зеркалом, становится так, чтобы они могли разглядеть в нем друг друга… Даша не хочет смотреть, однако, смотрит… И ахает на всю трапезную залу. Если бы не те же благодетельные руки, она бы упала навзничь оттого, что явилось ей в серебряном полированном зеркале – царском подарке – сквозь тонкий шелк свадебного покрывала.

– Поздно, поздно отворачиваться, пора показаться! – припевает Арина, гордая своей ролью свахи, и пританцовывает перед молодой с женским убором на подносе. – Стыдиться-то нечего, ты мужу ровня! Двум битым горшкам рядом в печи стоять!

Дружный смех гостей подхватывает и разносит шутку юродивой, смеется и сам царь, уже изрядно захмелевший, его цепкий взгляд скользит по лицам молодых, отыскивая на них испуг, стыд, изумление… Изумляться есть чему – рядом с Дашей стоит вовсе не рыжий Олферьев, а Постников – стройный синеглазый рында, за которого ладила ее выдать покойная мать! Но ахнула Даша не только от этого чудесного превращения… Если изменилась, полиняла с лица она сама – бывшая холеная, румяная красавица с тяжелыми косами, то с Постниковым случилось хуже… Одного взгляда в зеркало Даше хватило, чтобы и узнать его лицо, и ужаснуться случившимся с ним переменам. Теперь она может свободно, при всех смотреть на мужа, целовать его, улыбаться ему – с нее уже сняли свадебное покрывало, покрыли стриженую голову сеткой и кикой, вот-вот гостям подадут лебедей, а молодым – курицу – в знак того, что пора идти в опочивальню… Но Даша, раз взглянув, боится смотреть на мужа. Он страшен, этот бывший царский любимец, еще недавно красовавшийся возле трона в белом бархатном кафтане, с топориком на плече, с золотою цепью, скрещенной на широкой груди. Его белое, чуть не девичье лицо изуродовано свежими еще шрамами и гноящимися ожогами, маленький пухлый рот разорван и стал крив, левый глаз вытек, а правый полуприкрыт – во время пыток Постникову подрезали веко. Он молча стоит рядом со своей женой, беременной от одного из двух опричников, присутствующих тут же. Олферьев, заметно повеселевший, исполняет роль тысяцкого, руководя гостями, а невозмутимо-серьезный Елецкий назначен ясельником. Его дело – не допустить до молодых колдовства и порчи, и одет он соответственно – в шубу, вывернутую наизнанку, и диковинную шапку с зашитыми амулетами от сглаза.

Встает царь, и на трапезную падает тишина. От выпитого вина Иван стал еще бледнее, взгляд светлых глаз отяжелел, ушел под веки, губы брезгливо сжались. Ему на подносе подают плетку, он берет ее и протягивает Постникову. Молодые низко кланяются.

– Невеста – сирота, так прими от меня, замест ее отца, сие, – подает он безмолвному бывшему рынде свой подарок. – А от меня завет – за прошлое ее не поучай, она в том неповинна, а коли согрешит впредь – наказывай примерно, зря не уродуй.