Текст книги "Твое имя"

Глава 56

Я готовился к испытанию всю свою жизнь. С раннего детства все только и делали, как твердили о том, что мне предстоит. Не могу сказать, что это добавляло радости в мое и без того сложное существование. Я говорил уже, что весь день был расписан по минутам, и, в отличие от младших братьев, которым иногда дозволялось пошалить и побездельничать, я за все шалости получал по первое число. «Вы наследник, ваше высочество! Вы готовитесь к испытанию!» Эти слова мне уже в первые пять лет жизни оскомину набили. Разве что ленивый не повторял их вслед за отцом. Мой преподаватель по бою на мечах, мои учителя, преподающие науки, даже конюхи и слуги.

Один на редкость отвратительный тип, считающий себя великим актером, в чем ему удалось убедить даже моего отца, преподавал сценическое искусство, дабы потом я без труда сумел прикинуться деревенским парнем. «Вы готовитесь к испытанию, ваше высочество», – говорил он, когда лупил меня розгами по спине. Жаловаться отцу было бесполезно. Да я и сам понимал: то, что тяжело дается сейчас, сыграет хорошую службу тогда, когда я останусь один на один со своей судьбой.

Признаться, годам к пятнадцати я возненавидел свою жизнь и свое предназначение. Хуже всего давалось осознание того, что отказаться от уготованной мне роли нельзя. Вернее, можно, но тогда очередность наследования перейдет к Варфоломею – вместе с честью пройти испытание, а средний брат никогда не отличался крепким здоровьем и выносливостью. Он не выдержал бы его. Однажды после особенно тяжелой недели, когда каждую мышцу ломило от бесконечных тренировок и никого, похоже, не волновало то, что я в кровь ободрал руки – напротив, преподаватели как сговорились лупить линейкой по незарубцевавшимся ранам, – я почти сдался. Заперся в своих покоях и отказывался с кем-либо разговаривать. Я жалел себя, ненавидел учителей и братьев за то, что им больше повезло в этой жизни, и собирался завтра же, с утра пораньше, отказаться от престола вместе с почетной миссией. Едва ли бы мне это позволили, но я был полон решимости и, думаю, сумел вывести отца из душевного равновесия. А он, кстати, отличается способностью сохранять спокойствие в любой ситуации.

Мама поступила мудрее. Любовь всегда мудра. Она пришла ко мне и просто сидела рядом, положив руку на голову. Мы долго молчали, и уже одного ее присутствия было достаточно для того, чтобы я раскаялся и отменил бунт.

– Сынок, я знаю, тебе тяжело, но такова твоя миссия. Вся страна надеется на тебя. Однажды ты станешь Вседержителем. Сильным, умным и великодушным. Ты и сам пока не понимаешь, как ты нужен Симарии. Я верю в тебя. Варфоломей хороший мальчик, но он не рожден правителем, в отличие от тебя.

– Ерунда. Он бы научился. Или Матвей сумел бы стать Вседержителем. Отец тоже был третьим сыном в семье, но оба старших брата не прошли испытание. Однако правитель из него получился неплохой!

– Неплохой, – печально согласилась мама. – А ты станешь отличным!

Минута слабости быстро прошла. Глупо жалеть себя, когда младшие братья, несмотря на все свои глупые ребячьи выходки, смотрят на тебя как на бога и буквально в рот заглядывают, впитывая каждое слово. Я должен стать примером, а не разнеженным тюфяком, который жалуется на жизнь. К тому же, если бы Варфоломей погиб по моей вине, я никогда бы себе этого не простил.

После этого случая не было ни одного дня, когда я бы пожаловался и впал в уныние. И удивительное дело, всегда строгие учителя вдруг подобрели и стали относиться иначе, чем прежде.

– А ты взрослеешь, мальчик! – сказал мне пожилой актер, и в тот момент он мне показался куда менее отвратительным, чем обычно.

Последний вечер перед испытанием до сих пор тяжело вспоминать. Все старались держаться уверенно, смеялись и шутили, будто не происходит ничего необычного. Будто я не отправляюсь в добровольное изгнание на два года, а, как в детстве, ухожу с отцом и братьями в поход в ближайший лес. Сестренки всегда были избалованными, ведь от них не ждали великих свершений. Хотя их старались воспитывать в строгости, отец настолько любил этих черноволосых маленьких бестий, что прощал им все шалости. Но в тот вечер они втроем повисли у меня на шее и всего залили слезами, умоляя вернуться живым. Я, конечно, отшучивался, убеждал, что непременно вернусь, но сам вовсе не был в этом уверен.

Хуже всего то, что испытание невозможно прервать. Даже если бы я захотел вернуться. Даже в минуту смертельной опасности я не должен называть своего имени и раскрывать происхождение. А все потому, что вечером накануне решающего дня произносилась нерушимая клятва. Особый тайный орден посвященных некромантов наложил на меня заклятие, на два года связав с одним из тех, кто мне дорог. Стоит только назвать имя или сообщить, кем я являюсь на самом деле, как заклятие на крови мгновенно убьет мою мать.

Ты побледнела, Мара? Ты теперь понимаешь, почему каждый раз, приближаясь к опасной черте, я чувствовал себя так, словно убиваю ее. Знаю, вы о чем-то шептались с Тайлой. Она, хитруля, быстро меня раскусила, хоть я старательно изображал деревенского немногословного недотепу. Получалось ведь, правда? Что значит «не очень»? Ну, ладно.

А когда, нанимаясь на работу в стан, я так нелепо едва не выдал себя почерком? Помнишь? Вплотную приблизился к краю… Я так благодарен тебе, родная, что ты не расспрашивала, не мучила себя и меня. Я все равно не смог бы ответить.

Потом появилось письмо… Надо сказать, что связанные клятвой люди чувствуют друг друга на любом расстоянии, а тут еще родная мать. Я места себе не находил из-за истории с этим мерзавцем. Иногда ночью просыпался и смотрел на тебя спящую. Такая беззащитная, юная, самая любимая. Эта тварь пыталась покуситься на самое дорогое, что у меня есть, а я чувствовал себя таким беспомощным и никчемным. Никогда прежде испытание так не тяготило меня, как в эти дни…

Мама ощущала мой страх и мою боль, но она не знала, что происходит, понимала только, что я потерял покой. Ей показалось, что моей жизни угрожает опасность. Заклятие, связавшее нас, помогло разыскать меня и передать письмо.

Теперь ты понимаешь, Мара, что не существует никакой невесты. И мне вовсе не предлагали выбирать между тобой и другой девушкой. Думаю, мама ничего не знала о тебе в тот день, когда отправляла письмо. «Не сомневайся, если придется делать выбор, как бы ни было тяжело, ты должен выбрать свою жизнь, сынок. Свою, а не мою. Ты должен понимать, что для Симарии ты важнее. Я верю в тебя». Вот что было написано в письме и что ты истолковала так неверно.

Мне так жаль, что я не мог рассказать тебе правду и ты страдала напрасно.

Ты спрашивала, почему сообщили о моей смерти? Такова традиция. Умер в одной ипостаси и появился в другой. Всегда сообщают о смерти, когда исходит срок испытания. Умер как стражник, родился как наследник. Но я ни за что не позволил бы так тебя напугать, если бы оставался в сознании. Благодаря узам крови меня разыскали прежде, чем я очнулся. А когда пришел в себя, едва не опоздал…

Больше месяца после начала испытания я болтался по Корни-Кэшу и никак не мог решиться выйти за его пределы. Признаюсь, отчаянно трусил. Представляешь, детина в одежде наемника, с мечом и суровым взглядом, а внутри все тот же высокородный сынок. А я-то думал, что готов ко всему! Смешно, да? Колючка маленькая!

В один из дней я зашел в трактир «Волки на страже». Я частенько туда захаживал, и хозяин уже стал поглядывать на меня с подозрением – ходить ходит, а наниматься не нанимается.

За одним из столов я увидел тебя. Мне показалось, это розыгрыш или шутка. Что делает юная девочка среди наемников и некромантов? Те хотя бы окончили Академию, тебе же на вид нельзя было дать и четырнадцати лет.

Сначала я просто за тобой наблюдал. Понимал, что ты не лучший напарник в таком рискованном деле. Прикроешь ли спину в случае опасности? Одолеешь ли безропотно все тяготы пути? А ты сидела такая решительная, сжав губы. И бесстрашно смотрела в лицо всем этим людям. Я понял, что внутри маленькой девочки стальной стержень. Нет, ты не из тех, кто сбегает в трудную минуту, не из тех, кто предает.

Ладно, признаюсь. Не это стало главной причиной. Я просто не мог уйти и оставить тебя одну. Ясно, что с тобой стряслась какая-то беда. Только это могло вынудить юную девушку выбрать не самую простую дорогу в жизни. К тому же… Вот, ты снова грызешь губу, родная. Да, я понял. Прости…

Я подумал о своих сестрах, у которых не было в жизни иных печалей, чем испорченное платье или неудавшийся танец. Они под защитой и окружены любовью. А вот передо мной девочка, с которой стряслась беда. И она не просит о помощи, ни на кого не надеется. Наверное, ей тоже страшно, но она смело смотрит в лицо своему страху.

Дальше? Ты уже все знаешь сама. Сначала я видел только испуганную девушку, которая не подпустит к себе ни одного мужчину ближе чем на десяток шагов. Для меня сделали счастливое исключение. Но видела бы ты свои глаза, какими ты иногда смотрела на меня: «Не подходи. Не тронь». И сжимала в руках кинжал. Моя родная…

А потом постепенно все изменилось. Иногда сквозь колючки и рубцы, волосы, обстриженные под корень, изгрызенные ногти словно проглядывала другая девушка – нежная и светлая. Наверное, именно такой ты была в тот день, когда выродок, чье имя недостойно произнесения вслух, встретил тебя в лесу. Я так и вижу ленты в твоих волосах и улыбку, в которой столько любви…

К тому же в тоненькой девочке оказалось столько внутренней силы, какая не у каждого мужчины найдется. Смелая, самоотверженная, всегда готовая прийти на помощь – с каждым днем я восхищался тобой все больше. И в один прекрасный день проснулся с мыслью, что жить без тебя не могу.

Я люблю тебя! И никто, кроме тебя, мне не нужен! Теперь ты мне веришь?

Ах, имя! Конечно, теперь я могу тебе его назвать. При рождении меня нарекли Михаилом. Приятно познакомиться, птаха!

Мара! Родная моя! Почему ты плачешь?

Глава 57

Мара не знала, что ответить на этот вопрос. Она верила ему, конечно, верила. И сама любила так, что щемило сердце, но…

– Бьярн… Ми… Бьярн! Извини, я уже привыкла так тебя называть! Пойми… Этот великолепный дворец. Вседержитель… Ты – наследник. Я очень тебя люблю, но такая жизнь не для меня.

Бьярн попытался сказать что-то, но Мара подняла ладонь, умоляя молчать и дать ей высказаться.

– Как ты себе представляешь обычную девчонку среди всего этого? Твои родители, твои братья и сестры никогда меня не примут. Я стану посмешищем. Буду бояться покидать твои покои, чтобы никому не попасться на глаза. Презираемая всеми и даже самой собой. А тебя будет терзать чувство вины и стыда. Ты будешь разрываться между чувством долга и любовью ко мне. И неизвестно, что в конце концов победит… Я не смогу быть твоей любовницей.

Мара прерывисто вздохнула, пытаясь сдержать рыдания, но слезы против ее воли текли по щекам.

– Хотя сама мысль о разлуке с тобой невыносима, но лучше сейчас, чем потом, когда пройдет год или два и мы измучаем друг друга. А если я забеременею? Только представь, на какую жизнь мы обречем бедного ребенка? Нет, нет…

Мара закрыла лицо руками, съежилась на стуле. Ей было так жаль, что она своими слезами испортила день, который хотела сделать счастливым.

Она почувствовала, что Бьярн опустился рядом с ней на колени и обнял ее ноги.

– Радость моя, просто выслушай. Я никогда не запру тебя в клетке, никогда не сделаю больно. Если ты решишь, что должна уйти, я держать не стану, хотя и жить без тебя мне незачем… Как ты думаешь, зачем наследник престола проходит испытание?

Мара пожала плечами. Традиция казалась ей странной и, мягко говоря, глупой… Бьярн догадался о ее мыслях и улыбнулся.

– На самом деле смысл есть. Правитель только тогда станет мудрым и сильным, когда узнает жизнь своей страны изнутри. Дойдет до самых дальних ее рубежей, встанет наравне со своими будущими подданными. В нашей клятве говорится… – Бьярн наморщил лоб, вспоминая: – Пока не принизишься, не возвысишься. Зато пройдя испытание, он получает гораздо больше прав, чем другие. Посмотри на меня, моя девочка…

Он мягко отвел ладони от ее пылающих щек.

– Мара, даже речи не было о том, чтобы ты стала моей любовницей. Помнишь, на ночь Поворота ты предположила, что правящая верхушка вырождается из-за близкородственных браков? Наш род никогда не допустил бы такого. Мы прекрасно понимаем, что всегда необходимы новые силы – свежая кровь, свежие взгляды. Развивается и движется только то, что не дает себе закостенеть и застыть. Понимаешь, вернувшийся после двухлетнего испытания наследник очень часто приводит с собой жену. Два года – это слишком долгий срок. Бывали случаи, когда будущий правитель возвращался с ребенком, а не только с женой. Такое позволено только правящему роду и только будущему Вседержителю. Моя мама вот так же пришла однажды с отцом…

– Твоя мама? – повторила Мара, не веря ушам. – Но… Бьярн. Я ведь ничего не знаю. Даже вилку и то, наверное, держу неправильно… Да о чем я говорю… Голова кругом… Бьярн… Михаил… Какая жизнь меня ждет?

– Отличная жизнь! Среди тех, кто будет тебя любить! Ты хочешь стать медикусом – значит, станешь. Так не принято было раньше, но я тот, кто может изменить правила. Поверь, правящая династия вовсе не затворники-белоручки. Отец практически не бывает дома, пытаясь уследить за всеми делами страны, а мама поддерживает его. Останься со мной, Мара. Останься со мной, птаха моя. Девочка моя. Давай пройдем этот путь вместе! Давай станем лучшими правителями, которых знала Симария.

– Мне страшно… – прошептала Мара.

– Я знаю, родная. Жизнь не очень похожа на детскую сказку. Приходится сражаться и сражаться… То за свою свободу, то за свою любовь. Но мы ведь не будем сдаваться? Мы с тобой столько всего преодолели. Конечно, стадо шатунов куда менее опасно, чем коварные столовые приборы, которые тебе придется изучить, но я думаю, мы справимся даже с этим.

Мара рассмеялась сквозь слезы: на него невозможно сердиться. Жизнь, конечно, не сказка… Но она вдруг вспомнила книгу, давным-давно виденную на ярмарке. Прекрасный принц преклонил колено перед девушкой, предлагая ей руку и сердце. И хотя дедуля Биргер усмехнулся и сказал, чтобы она выкинула глупую сказку из головы, потому что ни к чему хорошему пустые мечтания не приведут, Мара все-таки запомнила.

Наследный принц и будущий правитель Симарии стоял на коленях перед безродной девчонкой, с надеждой заглядывая ей в глаза.

– Стань моей женой, родная.

Сердце Мары колотилось, как в лихорадке. Ничего не получится. Она такая неумеха и недотепа. И все эти слуги, и все эти сияющие залы. А она даже ходить правильно не умеет. А родители? Вдруг она им не понравится? Вдруг сестры Бьярна станут ее задевать?

– Я согласна, – прошептала она.

Плевать на все! Справятся, не впервой. Ведь если не бороться за свою любовь, то зачем тогда вообще жить?

Все следующие дни Мара умирала от страха. Напрасно она надеялась, что после принятия решения страх пропадет сам собой. Он никуда не делся. Хотя, следует признать, бояться, когда рядом тот, кто всегда поддержит и защитит, оказалось даже приятно.

Дни сделались такими насыщенными и яркими, что Маре порой казалось, будто она видит волшебный сон. Временами приятный, как в тот момент, когда Бьярн, зацеловав ее всю, торжественно сообщил, что теперь позовет и Рейвена с Эрлом, чтобы они своими глазами увидели, что с ней все в порядке.

– Они здесь? – ахнула Мара.

– В замке, да! Я пошлю за ними.

Эрл с писком кинулся на шею, обвил своими маленькими руками.

– Марунечка!

Рейвен со смущенной и немного растерянной улыбкой – неловко ощущал себя посреди роскоши, и этим они были схожи с Марой – подошел и прижал к груди обоих. А Бьярн заключил всех троих в свои широкие объятия.

– Рейвен, вы ведь еще не скоро уедете? – спросила она. – Я заранее скучаю!

Радость от встречи сразу поблекла, когда она подумала об их отъезде.

– Ну, – Рейвен смущенно взъерошил волосы. – Такое дело… Мы не уезжаем! Наоборот, совсем скоро в столицу прибудут лестаты нашего клана.

– Я уже отправил посланника с письмом от Рейвена, – подтвердил Бьярн, наслаждаясь изумлением Мары. – Пришлось выдержать сложную беседу с отцом, но, думаю, скоро в закон внесут кое-какие поправки относительно лестатов… Хотя не стану забегать вперед.

– О, Бьярн! – Мара кинулась на шею любимому. – Я думала, ты его ненавидишь!

– Понимаешь, – помрачнел Бьярн, – здесь не все так просто. У нашей семьи с разумной нечистью свои счеты. Два старших брата моего отца погибли именно из-за разумной нечисти… Не из-за лестатов, но это неважно. Отец, одолеваемый горем, развязал войну, убивая без суда, следствия и права оправдаться. Этого больше не будет… Иногда люди оказываются куда опаснее. Мы до недавнего времени даже не подозревали о том, какие порядки установились на севере Симарии. Здесь многое придется обсудить и изменить. Одно могу сказать наверняка: господин Грир еще не знает о том, что годы его наместничества закончились, но в Холодных Холмах для него уже приготовлена комната. С Горгом же разговор будет коротким.

– И твой отец вот так послушал тебя?

Бьярн улыбнулся.

– У прошедшего испытание наследника ровно столько прав, сколько у самого Вседержителя.

– Бьярн, как великодушно с твоей стороны – позаботиться о лестатах.

– Какое там великодушие, чистой воды эгоизм! Я просто не захотел расставаться с нашим мальчуганом. А толковые травники ни в одном городе не помешают.

Маре стало так легко на душе. Но потом она вспомнила про Ивара, а следом – про мерзавца Лейраса, таскающего его всюду за собой.

– Нет, Ивар невиновен, – развеял ее опасения Рейвен. – Я проверил, он не прикоснулся к человеческой крови ни разу за все это время, хотя негодяй вынуждал его. Не давал ему настойки живисила, только обычную человеческую пищу. Ивар мучился от постоянной неутихающей жажды, а гад уговаривал и обещал преподнести ему в подарок девочку. Крови Лейраса было слишком мало для того, чтобы утолить жажду… Удивляюсь стойкости паренька – он всегда отвечал отказом.

– А Лейрас… – с трудом произнесла Мара, ощущая, как начинают дрожать руки.

Бьярн крепко прижал ее к себе, согревая.

– В Холодных Холмах. Ждет суда, – коротко бросил он.

Больше о нем не заговаривали.

Иногда волшебный сон, в который внезапно превратилась жизнь, становился тревожным. Как утро следующего дня, когда невеста должна была познакомиться с семьей жениха.

Мара вся издергалась, пока молоденькая швея подшивала платье. Платье нравилось Маре за неброский цвет и силуэт, идеально смотревшийся на фигуре. Но вдруг она покажется в нем совсем простушкой? Однако в любом другом наряде она станет чувствовать себя неестественно и скованно.

– А как мне тебя называть? Михаил? – волнуясь и неосознанно покусывая ногти, спрашивала она. – Я не могу. Ты для меня Бьярн, и точка. Но твоим это не понравится…

Бьярн осторожно отвел ее руку ото рта.

– Называй Бьярном, птаха. Мама поймет. Она сама называет отца другим, тайным именем, сохранившимся еще со времен его испытания.

– Они примут меня?

Мара подняла лицо на Бьярна, в глубине больших синих глаз плескался ужас.

– Уверен, что да.

– А если нет?

– Я все равно хотел пожить какое-то время в Соувере, где ты станешь учиться в Академии медицины. Аристократ из малоизвестного рода и его юная жена. Придется снова на какое-то время взять себе другие имена: никто не должен знать, что я наследник. Только в этот раз у нас будут деньги и возможности. А еще друг у друга будем мы. До восшествия на престол еще несколько лет, нам некуда торопиться. Окончишь Академию, а потом можно отправиться в путешествие.

– Да я напутешествовалась как-то, – хихикнула Мара.

И все же надежда на то, что они с Бьярном будут жить вдвоем несколько лет вне стен замка, наслаждаясь друг другом, придала ей сил. Неужели она действительно сможет поступить в Академию? Исполнить свою мечту? От одной мысли кружилась голова! И предстоящая встреча с родителями больше не пугала.

– Готова? – спросил Бьярн, предлагая локоть своей юной спутнице.

И она, раскрасневшаяся, тоненькая, бесконечно очаровательная, хоть и не догадывалась об этом, решительно наклонила хорошенькую головку.

– Да!

Глава 58

К центральному входу Академии медицины, у которого начиналась Аллея Памяти, подъехала карета. Герб на карете притягивал заинтересованные взгляды – кого из благородных принесло в Академию в столь ранний час? Но любопытные почти сразу разочарованно морщили носы. На гербе не было изображения медведя, орла или барса, трех главных аристократических ветвей Симарии. Любой более или менее известный род правдами и неправдами добивался того, чтобы на гербе изображена была хотя бы когтистая лапа или, на худой конец, клюв или клык. Увидев изображение медведя, вставшего на дыбы, – символ правящей династии, – зеваки попадали бы на колени. А сейчас они только переглянулись, ухмыляясь. Ну что за герб такой – обхохочешься: заяц на синем поле. Видать, побочная ветвь, ведущая начало от бастарда.

Правда, когда они увидели выходящего из кареты молодого мужчину, желание ухмыляться резко пропало: такой разок даст промеж глаз – и дух вон. Даром что благородный. А тот огляделся по сторонам и протянул руку, помогая выбраться из кареты девушке. Она была столь мила в своем дорожном платье, что зеваки мгновенно сменили гнев на милость, залюбовавшись молоденькой аристократочкой.

Правда, у бедняжки подол платья оказался испачкан и разорван, точно ей пришлось брести по грязи. Видно, дорога выдалась тяжелая. Может, карета застряла где-то в дороге, так что ей, нежному созданию, пришлось какое-то время идти своими ногами. Зеваки сочувственно покачали головами.

Вот только кучер, сидящий на козлах, взирал на девушку отнюдь не с сочувствием, а с некоторым ужасом.

– Я вас здесь по-подожду? – спросил он, немного заикаясь.

– Да, Тим, – ответил мужчина и с особым намеком кивнул: – Только держи язык за зубами.

Поплотнее запахнулся в плащ и повел за собой спутницу.

– Птаха, – прошептал он, наклонившись к уху Мары, – в следующий раз, когда надумаешь погнаться за шатуном по Тракту, хотя бы знак подай, чтобы я вовремя успел вытащить меч. Тим, бедолага, едва душу Всеединому не отдал, когда твою погоню увидел.

Но Бьярн говорил это с улыбкой, и видно было, что он гордится женой.

– И потом, я волнуюсь за тебя!

– Ой, Бьярн, тот шатун на Тракте совсем ослаб. Необязательно было кромсать его кинжалом, прежде чем я произнесу заклятие.

Мара бережно поправила на Бьярне плащ, скрывая кровавые пятна. И оба тут же принялись хохотать, вспомнив лицо Тима, наблюдавшего эту картину: два аристократа, приличная на первый взгляд семейная пара, гоняются по Тракту за шатуном, пытаясь его упокоить. «Ну, а чему здесь удивляться, – ясно читалось на его лице, – заяц на гербе! Чего от них хорошего можно было ждать!»

Мара долго отпиралась от зайца, но Бьярн уговорил. Если уж придется какое-то время жить в Соувере инкогнито, придется притвориться захудалой аристократической ветвью. «Чем заяц хуже всего остального? По крайней мере, не курица!»

Но Мара знала истинную причину.

В то утро Бьярн привел знакомить ее с семьей, а она умирала от страха. Их ожидали в Малом зале для торжеств. Малый зал только назывался малым, на самом деле Мара почувствовала головокружение – настолько высокими оказались здесь потолки.

Четверо братьев, три сестры, отец и мать. Они стояли возле празднично накрытого стола. Мара изо всех сил старалась не показать, насколько волнуется. Все лица как в тумане. Она только видела, что братья удивительно похожи на Бьярна. Вот этот здоровенный детина, что поднял ее за талию и закружил в воздухе с криками: «Вот и наша невестушка!» – точно тот самый болезненный Варфоломей? Ну, может, в детстве он таким и был. Остальные не так эмоционально, но как будто искренне, выразили радость от состоявшегося знакомства.

Сестры Бьярна окружили ее все вместе. Они, похоже, нервничали не меньше самой Мары и оттого хихикали не переставая. Но Мара чувствовала, что они вовсе не пытаются задеть ее своим смехом, просто волнуются. В конце концов старшая шепнула ей на ухо:

– Ты не переживай, мы тебя всему научим! А то Миха такой неотесанный бывает, ему доверять нельзя.

Она пожала ладонь Мары и заговорщически улыбнулась.

Мама Бьярна обняла ее за плечи.

– Я рада, что у меня появилась еще одна дочь, – сказала она.

Маре хотелось верить, что в лице свекрови действительно обретет маму.

На Вседержителя она даже боялась смотреть. Это ведь он – главный человек в стране. От его решений зависит буквально все! Если он сейчас отвергнет Мару, то остальным придется только смириться.

Семья расступилась, пропуская его вперед. Мара робко подняла глаза на отца Бьярна. Статью и внешностью Бьярн удивительно походил на Вседержителя, только лицо правителя избороздили морщины, у губ залегла жесткая складка, а годы добавили пряди седины в некогда темные волосы. Взгляд его был серьезен и внимателен.

Мара вцепилась в ладонь Бьярна, и тот в ответ легонько ее пожал: «Я рядом».

И вдруг лицо правителя разгладилось, стало светлым и мягким.

– Кто это здесь у нас боится? Что за маленький зайчонок?

Мару только один человек на свете называл зайчонком – ее учитель, профессор Вигге. Она невольно улыбнулась в ответ на слова Вседержителя. И вдруг совершенно ясно поняла, что ее будут любить, оберегать и баловать в этой семье.

…Мара очнулась от воспоминаний, когда Бьярн настойчиво потянул ее за руку.

– Птаха, не переживай, все будет хорошо! Ты сдашь вступительные экзамены, я в тебе нисколько не сомневаюсь.

Мара вздохнула. Хотела бы и она не сомневаться.

– Только подойдем сначала к профессору Вигге… К дедуле…

Долго стояла у бронзового изваяния, не зная, что сказать и нужны ли слова. Если правда по ту сторону жизни и смерти существует светлый мир, в котором правит Всеединый бог, то дедуля видит ее сейчас и гордится своей воспитанницей.

– Я здесь, мой родной. Я больше тебя не подведу, – прошептала она.

Лестница, сложенная из черного мрамора, ведущая к центральному корпусу Академии, уже виднелась впереди, когда Мара снова застыла. Видно, чтобы начать новую жизнь, ей нужно было отпустить тяжелые воспоминания навсегда.

Она вспомнила суд, где присутствовала недолго, но и этого хватило, чтобы на несколько дней выбить ее из колеи. Бьярн винил себя и места не находил, то и дело прикасался губами ко лбу, проверяя, спал ли жар, и гонял Рейвена за настойками.

– Ей просто нужен покой, – не выдержал Рейвен, вызванный к спящей Маре десятый раз за ночь. – Она должна отдохнуть пару дней. Давай я лучше тебе успокоительную настойку сделаю, посмотри, какой ты дерганый!

– Это моя вина! – прошипел Бьярн сквозь зубы, опасаясь разбудить Мару. – Надо было убедить ее не ходить на суд.

Он действительно пытался ее отговорить, сказав, что одного его присутствия и показаний других свидетелей будет достаточно, но Мара непреклонно отвечала одно: «Я должна его увидеть!»

– Убедить нашу упрямицу Мару? – усмехнулся Рейвен. – Боюсь, это никому не под силу.

Так и получилось, что Мара оказалась в ложе, затянутой тонкой сеткой, которая не мешала видеть и слышать происходящее, но ее видеть никто не мог.

Когда ввели Лейраса, Мара сначала даже не поняла, что это он – настолько обезображенным выглядел когда-то красивый человек. Он шел спотыкаясь, как старик. Кожа на лице полностью отсутствовала, обнажая кровавое месиво, сквозь бинты, обмотавшие руки, проступали гнойные пятна. На безумном лице сверкали белки глаз.

У Мары появилось ощущение, что только теперь она увидела его истинное лицо. Будто вся гниль, вся мерзость, таившиеся внутри, теперь проступили наружу. В любом случае Лейрас сам обрек себя на бесконечную муку – уверенность в собственной безнаказанности и неуязвимости обернулась против него.

Первым в свидетели призвали Рейвена.

– Вызывается лестат Рейвен, – провозгласил судья, и, несмотря на то что на днях был принят закон о статусе лестатов, признающий их права наравне с людьми, по рядам прокатился неприязненный шепот: «Нечисть! Нечисть!»

Бьярн, который находился тут же, поднялся на ноги.

– Я вижу в этом зале только одну нечисть, – сказал он и указал в сторону Лейраса.

Лейрас то смеялся, то выл, то кидался на прутья клетки, в которую был заключен.

– Убейте меня! – орал он. – Убейте, убейте!

Мара, цепляясь за стену, покинула зал суда. Он заслужил все это, он получил по заслугам, но так тошно стало от этих криков.

– Когда приговор приведут в исполнение? – спросила она Бьярна позже, когда немного пришла в себя после увиденного.

– Уже, – коротко ответил тот. – Сразу после заседания суда.

– Отлично, – выдохнула Мара.

Теперь она могла отпустить и забыть. Хотя бы попробовать это сделать…

…Мара сама не заметила, как оказалась у подножья мраморной лестницы. Пятьдесят пять ступеней, ведущих вверх, символизировали упорный труд и самоотверженность будущих медикусов. Застыла, не в силах сделать шаг. В прошлый раз она так и не решилась и не знала, решится ли сейчас. Достойна ли она такой чести?

– Так, родная моя! – сказал Бьярн, подхватив юную жену на руки. – У нас сегодня дел невпроворот. Найти дом, обустроиться. Купить тебе пару новых теплых платьев – осень на носу! Пообедать, наконец! Так что быстренько сдаешь экзамен – и бежим!

С Марой на руках он встал на первую ступень.

– Мы сделаем это вместе, птаха!

И зашагал наверх, удерживая ее на руках легко, словно перышко.