Читать книгу "Зикр Назира"

Зия

Поднимая голову, Назир видел, что идут они на запад от города, но куда, зачем – он не понимал. Плечи и бёдра его временами скручивало режущей болью, и тогда он падал на кочки сухой травы, торчащие здесь и там, не глядя даже ждёт ли его Байбуре, плетущийся впереди. Сидел и ощупывал себя снаружи и изнутри. Чёрный халат стал почти ржавым от крови и глины, к сапогам лепились комья грязи. На поясе его повисла тяжесть сабли. На пробу он потянул рукоятку, в ответ из черноты ножен блеснул металл. На боку у Байбуре болталась такая же, только мальчику оружие было велико и оттого конец почти волочился по земле.

– Это я взял. От мёртвых, – тихо буркнул Байбуре, заметив, что Назир разглядывает ножны. И добавил, ещё тише, – Хватит уже на богов надеяться.

Назир обернулся. Из-за далёких, едва видных стен Казана выползал дым, который, оказавшись на свободе, тут же припадал к земле, словно не было сил подняться после увиденного в городе. Да, Аллах отвернул Свой взгляд от казанцев, стоило ли теперь на него рассчитывать?

Продолжил вышагивать по обочине, сминая полынь, с треском обрушивая стебли тысячелистника, затаптывая вялые листы подорожников. Назир то и дело сжимал рукоять сабли, вытаскивал её на треть и опускал, не замечая, как сжимаются челюсти от тонкого стона металла и подёргиваются в напряжении плечи. Когда на пути его встал куст, он вытянул клинок и неумело рубанул по ветвям. Те покорно упали. Назир продолжил движение, перешагнув через прутья.

Вскоре дорогу, словно заглотив, втянул в себя лес. Назир шёл, зная лишь, что хочет уйти как можно дальше от Казана, места, которое он предал своей слабостью. Когда Байбуре дёрнул его за руку, он, не замечая ничего, сделал ещё несколько шагов, но затем всё же остановился и недоуменно взглянул на мальчика.

Из глубины леса раздалось тихое ржание. Байбуре кивком головы указал в сторону звука – среди тонких рябин и клёнов, поднявшихся между сосен, стоял конь. Назир непонимающе нахмурился. Мальчик прижал палец к губам и неслышно двинулся в сторону животного. Оглянулся, кивнул – мол, иди за мной.

К седлу коня были приторочены картинки, священные для урусов – пророк Иса, Марьям, человек, упиравший джегган в голову змея под ногами. Назир поглядел по сторонам, выглядывая хозяина животного.

Через мгновение из-за приземистых кустов показался урус. Молодой, моложе Назира, он шёл, глядя себе лишь под ноги. В одной руке сжимал нож, в другой за край держал шлем, наполненный гэмбе, грибами, которые казанцы почти никогда не ели. Шёл, не таясь, заунывно напевая себе под нос.

Что он делал тут, а не в городе? Был ли он княжьим кухарем, который решил побаловать хозяина среди похода? Или же сбежал из войска, струсив, а теперь решил подкрепиться, узнав о поражении казанцев? Назиру в тот миг это всё показалось неважным – перед ним был враг, а на поясе у него было оружие, так давно просившее крови.

В голове Назира зашумело, забило, затокало, тело, только и ждавшее выплеска, собралось, и он побежал к урусу, на ходу вытягивая саблю из ножен.

– Аллааа!.. – кричал он, занося оружие над головой.

Урус поднял глаза. Назир остановился – на него смотрел никакой не воин, а испуганный мальчишка. Латы сидели на нём криво, ленты, которые должны были их держать, висели распущенными. Пока Назир бежал к нему, урус даже не попытался выставить нож или ещё как-то защититься. Просто мальчишка, стоит и дрожит; где-то его ждёт мать, которая, наверняка, и пришивала икуны к седлу. Назир застыл, так и не опустив саблю. Услышал, как где-то сзади заржал конь.

А потом сбоку что-то зашуршало, взметнулось резкой тенью, взгляд уруса дёрнулся в сторону звука, но в следующий же миг голова его содрогнулась, под подбородком вырос ярко-красный провал, глаза закатились, будто ухватывая небо в последний раз, и тело рухнуло под ноги Назиру.

Назир медленно повернулся к Байбуре. Тот стоял над убитым, не переставая глядеть на павшего, ноздри раздувались, а рука, почти уронившая саблю, подрагивала.

– Ты… – Назир хотел что-то сказать, но слов не было.

Нужно ли было убивать врага или достаточно было просто испугать его, хватило бы смелости и силы у самого Назира, если б ему дали больше времени, что делать дальше? Все эти вопросы смёл один лишь удар сабли.

Жестокие решения порой ужасны, но они лучше постоянных размышлений, Назир.

Голос отца. И он тут. Даже отец поддерживает этого мальчика. И здесь Байбуре его обошёл.

Назир резко, словно пытаясь убежать от потока разума, пошёл к коню уруса. Взялся за икуны, притороченные к попоне, и стал отрывать их, сбрасывая под ноги. Окровавленный человек, раскинувший руки в стороны на косом кресте, женщина с младенцем. Никто не спас уруса от смерти.

– Боги, видать, перестали заботиться о своих детях, – мрачно пояснил он подошедшему Байбуре.

Мальчик боязливо покосился на Назира, а потом аккуратно, по одной, собрал оторванные картинки, бережно сложил их в корнях одной из сосен. Он не знал, как там у Назира или урусов с богами, а вот его духи пока что ему помогали.

Конечно, страшно, что ночью к нему может прийти урус, с окровавленным горлом и мирным взглядом. Но они же на войне, если премудрый Назир ещё того не заметил. А здесь убивают. Боятся, но делают. Дома, после урусов, ему было страшно тащить тела родных, но он тогда сделал это. Хотя боялся до дрожи. А сегодня вот отомстил. А суфий не сумел, потому что страх ему руки связал. И как же он тогда к Аллаху хочет воззвать? Бог придёт к нему, а суфий его испугается, что ли?

Байбуре чуть отодвинулся на крупе коня и оглядел Назира со спины. Плечи опущены, тонкие руки едва держат поводья. Голова только большая, потому что мыслей слишком много. Но к чему мысли, когда нужно убивать или защищаться?! Нет, дальше с Назиром он не пойдёт. Как только встретят соплеменников, так сразу же к ним. А суфий пускай держит свой путь.

Назир всю дорогу молчал, а на вопросы Байбуре «куда они направляются» отвечал недовольным бурчаньем. Он и сам не знал, куда шёл. Родной город разрушен, идти на юг, в Эстэрхэн, идти ни к чему. Назир направлял коня по наитию, выбирая как будто самые трудные пути – через овраги, тёмный урман, усеянный ямами болот. Лишь однажды, когда Назир силой попытался двинуть животное сквозь бурелом, Байбуре остановил его.

– Тукта, Назир! – звонко выкрикнул мальчик из-за спины. – Ноги переломает, как дальше поедем? Вон там, – он указал рукой, – проход.

Назир передёрнул плечами, но не сказал ничего, а через мгновение направил коня в сторону светлого пятна.

К вечеру вышли к месту, где Идиль широко сливался с Зией. На холме, полого спускавшемся к многочисленным, будто нарезанным огромным ножом, протокам Зии, стояли они, впитывая шумный от влаги ветер. Назир долго щурился, глядя на простор, а затем развернул коня к лесу.

– В лесу переночуем, завтра дальше пойдём.

– Куда?

Но Назир уже не отвечал. Пошарил по седельным сумкам, достал кресало, развёл костёр, а вскоре завернулся в халат и уснул. Рассёдлывать коня и думать о голодном желудке он предоставил Байбуре. Подкидывая хворост в яркое пламя, мальчик задумался – впервые ли Назир уснул без молитвы?

Ночь прошла без снов. Наутро, когда они только отошли от места ночлега, из-за пригорка показался десяток всадников, окружавших две гружёные арбы. Байбуре хотел спрятаться, но Назир стоял, не двигаясь. От отряда отделилась пара людей, поскакали к ним. Когда они приблизились, Байбуре узнал в них соплеменников. Это были казанцы шейха Али. Во главе отряда на огромном коне ехал знакомый уже великан – Вафа.

– Абау, суфий, никак Аллах слышит твои молитвы и хранит тебе жизнь? – с ухмылкой прогудел воин, подъехав ближе.

– Моя молитва была о достойной смерти. А жизнь мне твой совет сохранил, – Назир мрачно глядел на Вафу, – И кому теперь нужна моя жизнь?

– Поехали с нами, в город урусов. Я везу туда подарки для царицы Сююн. Шейх Али женится.

Назир пожал плечами, а потом кивнул. Байбуре пересел на арбу и с интересом разглядывал воинов, окружавших арбу. Назир всматривался в лицо мальчика, пытаясь увидеть следы совершенного им вчера, но тот вертелся по сторонам, ничем не подавая вида. Возможно ли, что для черемисов убийство не является грехом? Назир вдумался, и понял, что и для всех, кто сейчас едет рядом, убить другого человека, тем более – врага на войне – не является чем-то невозможным. Почему же он застыл с саблей? Неужели он до сих пор не стал сильнее? В голове вновь закрутились слова отца о его слабости, и он как можно быстрее подставил лицо ветру с реки, который холодным напором влезал в глаза, нос, рот, уши, заставляя забыть о том, что произошло.

 
Словно щепку бросают волны:
Найду ли свой берег?
 

Городок на высоком берегу Зии издали ощущался обонянием. Запахи свежего дерева, стружки, смолы, лошадей, кузниц и скученных людей парили над стенами, напомнив Назиру, каким был запах у стен Казана – тогда пахло гарью, железом и кровью.

Стрельцы на воротах долго разглядывали грамоты Вафы, а потом махнули рукой – проезжай. В небольшой толпе, собравшейся у ворот поглазеть на обоз, Назиру вдруг привиделось чьё-то смутно знакомое лицо. Но кого он мог знать в этих краях? Он только обернулся к Байбуре, словно ища очевидца, а потом лицо уже исчезло.

Городок – урусы прозвали его Свияжском, – желтел под лучами солнца. Дома были выставлены под разными углами друг к другу. Байбуре хмыкнул:

– Урусы криворукие, даже улицу не могут прямо построить!

Вафа, ехавший поблизости, обернулся:

– Дурак, так с умыслом выстроено, – чтоб при пожаре вся улица разом не выгорела.

После этих слов Назир стал оглядывать город и его убранство с вниманием. Кто эти люди, мастерски соорудившие новое поселение? Вафа говорил, что поставили его за то время, пока их царь спал после похода. Назир изучал каждую деталь, каждого встречного и завидовал народившейся жизни.

– Когда-нибудь… – прошептал он неслышно. – Когда-нибудь и этот город предадут его боги, и он падёт, как пал Казан.

В хоромах, принадлежавших шаху, они почистились, сменили одежду. Назиру нашли чёрный халат суфия, хотя он и просил не называть себя так, – внутри него что-то сопротивлялось этому. Байбуре одели теплее, одежда, в которой он вышел из дома, порвалась и истрепалась в лоскуты.

Вышли во двор, где стояли опустевшие арбы. Вафа, тоже сменивший походные латы на одежду урусов – рубаху, кафтан, штаны, тёмным пятном стоял перед соломенно-жёлтой стеной, ведя беседу с женщиной. Едва ли не вдвое ниже великана, она была укутана в чёрное покрывало, едва открывавшее лицо.

Увидев Назира и Байбуре, Вафа махнул рукой – подойдите.

– Царица хочет видеть пришедших из Казана, чтобы самой узнать, как пал город. Идите за мной, – и тут же развернулся, и зашагал впереди их всех.

Следом за ним, едва не переходя на бег, двинулась женщина в чёрном, которая, видимо, была служанкой Сююн, а уже за нею поспевали Назир и Байбуре.

Покои царицы Сююн были упрятаны в глубину крепости. Пока шли кривыми пристенными закоулками, Назир потерял направление и лишь по солнцу, изредка мелькавшему среди туч, определял место, откуда они вышли.

Байбуре шёл, сосредоточенно глядя под ноги. Назир вспомнил, что таким мальчик был ещё с утра, хотел было спросить, не видел ли он какого сна, а потом решил, что и от прошлого немного пользы вышло – в Казан они так и не попали. Ни снам, ни предсказаниям нельзя верить до конца, ведь они, как говорил учитель, лишь отражения этого мира, а им свойственно быть искажёнными.

Дом, в котором жила царица, с виду был похож на десяток других, мимо которых они проследовали – в два окна вверх, толстые брёвна, сочащиеся светом и смолой. Возле порога стояли двое стрельцов, пропустившие пришедших по первому знаку служанки. Вафа перед входом в жилую часть почему-то замешкался, покачнулся на носках, и лишь затем вошёл.

Назир ожидал, что царица живёт в роскоши, не уступающей походному шатру шейха Али. Но внутри его ждала комната, устроенная по самому простому обычаю казанскому: слева с потолка свисала занавесь, отделяя женскую половину. Справа от полога, почти у окна стоял кованый медный столик. По кромке стола бежал едва заметный чеканный узор. Внутри некоторых изгибов и завитков его уже поселилась темнота – признак времени и судьбы стола и его хозяйки. Сама царица сидела на одной из коротких, перемётных скамей, стоявших тут же.

Платье на Сююн в этот утренний час отличалось простотой. На плечи в темно-красной ткани была накинута безрукавка. На голове сидела шапочка без чадры с украшением из золотых монет. Ладони она держала на коленях, взгляд был опущен, как и подобает женщине. Странно, что Вафа так переживал перед тем, как войти.

Лик её очерчен солнцем, руки налиты луною.

Слов её ждут все люди – мудрый и простак, богач и нищий.

– Царица Сююн, – шумно вдохнув воздух, начал Вафа, но она тут же, резким движением руки остановила его.

– Я не царица, Вафа-мурза, и тебе это хорошо известно. Ты ведь и был одним из тех, кто решил обменять свою царицу на своё будущее, разве забыл? – в голосе ощущались отголоски былого гнева, которые уже забивала полынная горечь смирения.

На лице Сююн, наоборот, вовсе нельзя было прочесть чувств. Темно-карие, небольшие глаза смотрели прямо и спокойно, тонкие ноздри едва подрагивали от дыхания:

– Что же, как твоя мена, выгодна ли? Многое ли приобрёл, когда увидел как пали стены твоего города?

Великан смотрел в угол комнаты. Потом кинул быстрый взгляд на царицу, и заговорил, тщательно отбирая слова:

– Сююн Бике, господин мой шейх Али прислал тебе дары… – Вафа откашлялся, с высоты роста оглядел Назира и Байбуре, и продолжил, – А ещё я привёл тех, кто видел падение Казана, – со мной пришёл суфий и его… ученик.

От Назира не укрылось, как удивлённо поморщился на последних словах Байбуре. Сююн, впрочем, это тоже заметила.

– Высокая честь для меня, Вафа-мурза, принять дары от твоего господина, – с этими словами царица слегка наклонила голову. Украшение на её шапочке чуть звякнуло. Голос её тут же напитался едкой желчью, – Как счастлива я, что искусный воин, шейх Али, прислал то, что по праву принадлежало мне! Как если бы вор, выйдя из ограбленного дома, часть добычи вручил хозяевам, не так ли, суфий?

Назир не сразу понял, что обращаются к нему. Вафа уже шевельнул рукой, чтобы ткнуть молчащего, но тот уже заговорил:

– Благочестивая госпожа, позволь недостойному ученику Физули и скромному почитателю стихов Руми и Ширази приветствовать тебя! Да пребудет с тобой милость Аллаха во веки веков. А если же отвечать на твой вопрос, то всё же вор, отдавший часть добычи, поступает благороднее, нежели тот, что забирает всё до последнего.

Глаза Сююн потемнели и сузились, скулы сжались:

– О каком благородстве можно говорить на войне, суфий? – она не говорила, а словно бы выталкивала слова из-за зубов. – Пока ты сравнивал благородных и неблагородных, сидя на коврах рядом с учёными, Казан захватывали нечестивые!

Назир ощутил, как краска залила его лицо.

– Что ты видел там? – теперь Сююн говорила резко, не глядя в сторону мужчин.

– Я… Стрелы летели из-за стен… – Назир ощущал, как стыд сковывает его слова, но ничего поделать с собой не мог. Вот он, стоит перед царицей, потерявшей ханство и честь, и что же он может ей сказать?

– Видимо, ты был ленивым учеником, если даже на прямой вопрос ответить не можешь, – отрезала Сююн и повернулась к Байбуре, – Мальчик, а что видел ты?

– Я видел, как город погиб, царица. Видел дважды – первый раз во сне, а потом то же самое перед глазами. Все погибли, а я лёг между мёртвых и хотел там остаться, но Назир, он вытащил меня, – с этими словами Байбуре, смутившись ложью, посмотрел на старшего товарища. – До этого мой авыл захватили урусы, одному я погубил коня, а потом спрятался.

– Ты видишь вещие сны? – при взгляде на мальчика голос Сююн чуть потеплел.

– Да, царица, Назир читал молитву, а я видел сон. Я их с малых лет вижу, как себя помню.

– Почему же ты не увидел, что твой дом захватят урусы?

– Не знаю, царица, – ничуть не задумавшись, простодушно ответил Байбуре. – Про свою деревню не видел сна, а вот про сына твоего – да.

Несмотря на выдержку, несмотря на то, что в комнате были ещё люди, царица привстала после слов мальчика. Назир увидел, как нервные, тонкие пальцы охватили спинку стула.

– Что же… – Сююн села, выровняла спину, сложила ладони, как и прежде, на колени перед собой, – Что же ты видел?

Байбуре чуть смутился, а потом выпалил, коверкая слова урусов:

– Раб божие Александыр, – и тут же перешёл на родной язык, – Слышал эти слова. Сначала вы вместе стояли, а потом его от тебя за руку увели. Кто-то в чёрном.

Царица кинула взгляд на чёрное одеяние Назира, но Байбуре покачал головой:

– Нет, не он, другой, урус в шапке высокой. А потом уже вот это сказали, – и он повторил слова.

– Ты говоришь на языке урусов? – строго спросила Сююн.

– Нет, царица, только вот эти слова запомнил и даже не знаю, что они значат.

– А с чего же ты взял, будто это мой сын?

Байбуре в ответ лишь пожал плечами.

Сююн молчала. Молчали и они. Назир краем глаза изумлённо разглядывал Байбуре, который теперь стоял спокойно, будто опустошённый.

– Идите, – наконец повела рукой царица. – Вафа-мурза, дары для твоего господина я передам завтра – шитая рубаха и кушанья, которые приготовят мои слуги.

Они уже подошли, пятясь к выходу, как царица вдруг спросила:

– Суфий, а почему же ты не остался рядом с учителем?

В этот раз слова Назиру дались неожиданно легко:

– Госпожа, учитель дал мне зикр, молитву, которую я должен был передать имаму Кул Шерифи.

Он посмотрел на Сююн в ожидании ответа, но она лишь кивнула, не дав понять, услышала ли последние слова, и снова указала рукой на дверь.

На улице Вафа шумно выдохнул, оглядел Назира и Байбуре, а потом пошёл в сторону двора, на котором они остановились. Кулаки его сжимались, когда он спешно удалялся от дома Сююн.

 
Слова порой нас жалят и разят,
Но тот блажен, кто не свернёт назад.
Твой путь к Всевышнему нелёгкий
Пусть не сорвут ни брань, ни окрик.
 

Весь вечер Назир промаялся в запоздалых размышлениях над достойными ответами Сююн. Хорошие слова, как он знал, приходят к нему гораздо позже нужного времени, но порой такие находки помогают успокоиться.

А не есть ли внутреннее спокойствие, которого я ищу, – ложный путь, задумался он. Всегда ли должно искать покой? Назир оглядывал Байбуре и воинов, из-за непогоды набившихся в дом. Ещё вчера они убивали и, наверняка, готовы убить сейчас любого ради мнимых богатств и власти, а теперь едят и даже, кажется, смеются. Они-то не боятся обнаружить в самих себе ни алчности, ни ярости, ни той лёгкости, с которой забывают и – Назир знал это из характера соплеменников – при случае вспоминают былые обиды. Живут же от позыва к позыву, от боли к удовольствию и даже не думают – верный ли избрали путь.

А Байбуре? Он-то, мальчишка, и тот – был быстрей на поляне перед урусом, быстрее нашёлся в разговоре, и поступал, и говорил просто, искренне, без зауми. Неприятно кольнуло ощущение того, что в рядах у Физули Байбуре сидел бы ближе к учителю.

Назир, погруженный в мысли, не сразу заметил, что на него давно и в упор глядит один из воинов.

– А ты, суфий, похоже, считаешь себя лучше перед Всевышним, если даже за один стол с нами не садишься?

Назир с трудом разлепил ссохшиеся от молчания губы:

– А я себя перед ним не считаю. Если он смог своих же детей друг на друга натравить, то я лучше отвернусь, – и с этими словами поднялся, и вышел прочь из онемевшего пространства.

Краем глаза он заметил, как качает головой Вафа, но сейчас Назиру было плевать на мурзу-великана. Ему Аллах, судя по всему, тоже не сильно помог в стремлении к ханскому престолу.

Назир шёл по ломаным улочкам Зияжска, не разбирая дороги, но, когда вышел к дому Сююн, удивлён не был – в конце концов, он знал в этом городе только один путь, куда же ещё могли привести его ноги?

Мимо двора царицы прошёл к городским воротам. Охрана пустила его не глядя, приняв, очевидно, за уруса-чернорясника.

Вечерний ветер бросал на обрыв ледяную влагу. Назир мгновенно замёрз и оглянулся на деревянные стены, хранившие людское тепло. Чуть поодаль от дороги, едва ли ни прижавшись к брёвнам, темнела человеческая фигурка. Одеяния были черны и развевались на ветру. Назир медленно приблизился, уже издали ощущая, что знает её.

– Царица, – только и сказал он, а ветер тут же выхватил его слова изо рта, чтобы раскидать под небом.

– Здравствуй, суфий, – её слова донеслись до Назира рвано – всё из-за того же ветра.

– Не называй меня так, я недостоин этого, – он по-прежнему не подымал головы. – Я потерял своего бога, погрузился в неверие, поэтому как я могу достичь просветления?

– В таком случае, и ты не должен звать меня царицей – моё царство разрушено, – промолвила Сююн, шагнув к нему, – Видишь, мы оба недостойны своих прежних имён. Как же Аллах отличит нас среди прочих, скажи?

– Говорят, что… – Назир запнулся, но продолжил. – Что он отличает нас по душе, по своей частице, вложенной в нас, а не по имени и званию.

– Но если Аллах может быть так разъят на части, то не потеряет ли он свою цельность? И, если от него будут отрывать часть за частью, то не обеднеет ли он рано или поздно? – Сююн говорила, а Назир во все глаза уставился на неё – подобные разговоры были под запретом везде, кроме стен школы. Возможно, поэтому он решил сказать то, что лежало у него на душе последние дни.

– Мудрецы говорят, что Аллах не отдаёт эту часть, а она лишь отражение его духа. Как в зеркале, в которое он глядится. Но сейчас… Сейчас мне кажется, что он уже не смотрит на нас. А значит, не имеет никакого значения, суфий ли перед ним, царица или же безбожник…

Назир спохватился, поняв, что сказал лишнее, поставив рядом царицу и язычников, но Сююн ничего не сказала. Царица, покрытая чёрным плащом, повернулась в сторону, где когда-то стоял её город.

– Скажи, а вещие сны, которые видят порой люди, например, те о которых говорил мальчик, что с тобой, – разве это не доказательство сил Всевышнего?

– Нет, – он помотал головой. – Нет, царица. Он черемиса. Я размышлял об этом. Сны видят и многобожники, и христиане, и единоверцы нам… тебе. Не в том дело.

– Мои единоверцы? А где же твои?

– Я пока не знаю, где я, – Назир повернулся так, чтобы, как и царица, смотреть на реки, которые скрывали от них потерянный город.

– Возможно, именно потому, что мы не были крепки в вере своей, Аллах допустил наши несчастья, – тихо сказала Сююн. Назир видел, как сжались её губы, а глаза вновь стали узкими, словно она вспомнила что-то или же задумала.

С последними словами царицы утихший было ветер ринулся на приступ с новой силой, и Назир ощутил, как тело напряглось от холодных порывов. Сююн закуталась в накидку так, что ветру остались лишь тонкие щёлки глаз.

– Завтра приведи ко мне этого мальчика. Я хотела бы услышать всё.