Читать книгу "Зикр Назира"

Время Е

Счастье для мужчины — когда единственная женщина

освобождает его от всех остальных

Фредерик Бегбедер

К ногам моей прекрасной N

«Татарстан»

Многие ездили «Татарстаном», но не всякий в «Татарстане» ебался. Я тоже не думал, что это возможно. В теперешние сорок лет я так и думаю, но в двадцать один я об этом просто не знал.

Я возвращался из Германии. 2001 год. Ехал из Берлина по обмену студентов РСФСР и ГДР, нас меняли тогда как марки к рублям, по курсу: туда – пятеро наших, сюда – один их.

Два месяца я провёл на уже тогда прогнившем Западе и, изнеженный гостиницей в Западном Берлине, проваливаюсь вначале в ад Шерематьего, а потом попадаю в Дом Аспиранта и Студента. ДАС.

Помните дом с воронкой из «Ночного дозора»? Примерно то же самое. Внутри ещё страшнее: в комнатах свалка, всё перегорожено фанерой с блёклыми обоями, на столе улеглись мятые пластиковые баллоны из-под «Охоты». Мне надо было переночевать, а на следующий день двигать в Казань. Тем самым «Татарстаном».

Посреди ночи – женские всхлипы из соседней комнатёнки. А между стонов – эдакие аляпистые ляпсусы по жопе кто-то отвешивает. Пробудившись в обед, обитатель комнаты, где меня поселили, пояснил, что всхлипы за перегородкой – стоны явного удовлетворения 25-летней Рашиды, из Казани, кстати. Она, приватно сообщил мне позабытый сосед по комнате, уже дважды остаётся на пятом курсе. И всё – ради Вовчика из-под Орла, которому 21 и он дерёт эту самую Рашиду по нескольку раз за ночь, используя при этом шлепки по мягким частям тела Рашиды.

Рашида выскользнула к нам из-за фанерных перекрытий. Огибая бёдрами воздух, молча вошла и приняла «Охоту Крепкое». Выпила и тут же, в ерша, залила водкой. Затем оглядела безымянного (в моей памяти) соседа, меня, побледневшего от радушного приветствия Москвы, и заявила громко, словно в укор нам обоим:

– Ебёт он меня, Вовчик этот!

Из-за фанеры послышалось самодовольное кряхтение.

Хозяин звука почти сразу слинял, возможно, ебать кого-то ещё, а мы продолжили выпивать.

В вагон «Татарстана» я запрыгивал. Чуть раньше в этот же вагон позабвенный сосед и Рашида, спьяну подорвавшиеся меня провожать, на ходу вбросили мои вещи. В кармане у меня не было ни копейки, но зато там же лежала пачка сигарет, и я считал, что всё не так уж плохо.

Так оно и оказалось. Сердобольная баба лет за тридцать, которой я уступил нижнюю полку, на радостях вручила мне две банки джин-тоника. Я влез наверх.

На соседней полке лежала девушка. Тонкими пальцами она водила по запотевшему стеклу. Мы ехали, а она рисовала круги, линии, что стремились в них попасть, узоры… Затем была станция (что там за станция, Веховка?), и я вышел на ночной воздух, чтобы протрезветь, но от мороза и духа шпальной пропитки вошёл внутрь ещё пьяней, я вернулся в это наше, своё, в тепло с запахами, с бабой, с красивой девушкой, что чертила следы, словно тонкие потеки слюны. Она так и продолжала свои упражнения, а я просто приплёл свои пальцы к её. А потом и приплёлся к ней сам – на соседнюю полку.

– Вот ты ловкий!

Ловкий-то ловкий, а вот гандон, который я прихватил с собой, потерялся в складках простыней. Пришлось лезть ещё за одним. Она носила моё нелюбимое женское имя Л., но в тот момент я меньше всего думал о совпадениях, а больше размышлял о том, как бы влезть в неё, а ещё – чтобы нас не засекли.

Я вылизал её всю. От ушей и до пизды. Там, внизу было то самое место, – исток, откуда она проистекала. Это была Волга, нет, Кама (и там, и там – женский род, верный признак ссоры), они кружатся, смешивают воды, а я – в середине, в самом центре этих течений, и тьма, и её запах, и опасность проводницы!..

Наутро мы оба спустились к столику и впервые взглянули друг на друга. И улыбнулись – я почти на голову ниже неё. Вчерашняя баба с джин-тоником оглядела нас. Мне показалось, что она всю ночь не спала, а наблюдала взбрыкивания наших ног и рук.

– Ужасный вагон! – сказала вдруг баба, округлив глаза. – Сегодня у себя в постели я нашла вот это! – и вытащила презерватив в серебристой кожуре.

Так вот он куда задевался, думаю. А статная Л. хихикает. Я тут же изворачиваюсь, сую руку якобы за свой матрас:

– Вообще плохо убираются! Я вот, – шарю там рукой, в своих вещах, – я вот – капли для глаз вообще нашёл!

И сую флакончик под нос бабе. Л. не удерживается и хохочет в голос, и мы вылетаем в коридор, и разглядываем друг друга уже внимательнее, и сговариваемся, что созвонимся, и так и едем до самой Казани, вот она, уже надвигается, а на вокзале холод, лязг, крик.

К чаю

– А что мы возьмём к чаю? – у Вероники рыжие волосы и глаза зеленятся, и по краям радужки видны чёрные точки.

– А к чаю мы возьмём… – я обвожу взглядом полки магазинчика и вижу знакомые очертания, – к чаю мы возьмём вина!

Вероника смеялась всю дорогу, с энтузиазмом пересказывала мой ответ своим соседкам, дважды вспоминала о нём, пока я открывал и разливал вино. При взгляде на неё на ум приходила фраза Буковски – «она блестела так, что даже муравьям и птицам хотелось её выебать». Гораздо позже я понял, что блядовитость может проявиться у любой женщины в самый неожиданный момент.

Но тогда, парой часов раньше до своего юмористического порыва, я тронул руку девушки-сборщицы платы на входе в сквот, задержал свои пальцы, погладил ими стыдливый центр её ладони и рассказал, что по этому жесту в Челнах определяют – хочет ли другой человек секса. И даже сумел дождаться её после затяжной тягомотной тусовки эзотериков, а вот сейчас, бы наверное, не дождался и ждать бы не стал, и говорить бы ничего не стал. Время всё-таки нас выламывает.

В широком кармане куртки болтался нечитанный Steppenwolf, правой рукой я душил бутылку Киндзмараули, а левой держал Веронику. Мог ли я её отпустить в тот вечер? Пусть даже у неё дома сидели очередные эзотерики? Нет, не мог, не мог, конечно, безусловно, нет.

Я, в угаре сатиры, что-то брякнул про медитацию в чужих квартирах, атмосфера собравшихся пошла на убыль, сдулась, как шарик на холоде, и они засобирались, поняв, что вином я делиться не собираюсь.

Мы с Вероникой остались вдвоём на диване большой залы. Кроме дивана и паласа с подушками в комнате ничего не было, это я уже потом про эзотериков понял – что у них всегда пусто, а тогда я целовал Веронику, я пролез во все её устья и истоки, и в сумрачные пять часов зимнего утра она изрекла:

– Я, честно, никогда не сплю на первом свидании. Но раз уж ты такой ласковый – то давай.

И я дал. Мы отключились, но к обеду снова завели нашу беспроигрышную карусель – вперёд, вперёд, глубже, резче, туда, вслед за обманутыми сперматозоидами.

Мы сговорились увидеться вечером.

Вечером того же дня я вхожу в её подъезд с букетом роз в правой руке. Женская фигура идёт навстречу, проходит мимо, ещё секунда и – прочь, пропала в сумерках, но нет, я её узнаю, неуверенно ещё сую цветы и она тоже узнаёт меня.

– А, это ты… – небрежно, будто и не ждала.

Сейчас я бы воспринял такой тон как однозначный повод к отступлению, к тому же – женщина уже уходит, почему бы и не перенести на другой день, в другой раз, в следующей жизни, но тогда – тогда разницы в тонах не существовало. Полутонов не было.

Все полутона прятались в постели. Её рыжизна измученно разлеталась по скомканной простыне, потому что «и подушка, как лягушка… одеяло убежало», и только простыня, последний бастион, вжатый в диван гравитацией, сбивалась скрипучими складками. Мы вертелись, проникая друг в друга с разных сторон, бежали за водой на кухню, целовались, снова ебались и так – до тех пор, пока женское тело, а следом и твоё, не теряют свои души, которые ещё десять! пять! секунд назад структурировали наше существо, а теперь вот нет, нет, нет и лишь тугой пластилин под тобой, над тобой, глаза закатываются и она срывается в свою темноту.

«Чем они отличаются?» – кто-то спросил меня. Вот этим. Кто-то держится до последнего, не желая потерять себя, но потом всё же ломается, сладко изломав губы; иная сразу трясётся в судорогах; а кто-то похож на тягучих, клейких от пота змей…

Запах

Не уверен, смогу ли продолжить свои записи в том же тоне – алкоголь закончился, равно как и деньги. Неужели всё, что я смог выжать из себя за эти дни – лишь несколько страничек с воспоминаниями о моих поёбках?

Тогда казалось, что вся жизнь, все дни и ночи, всё время может состоять из перебора таинственных закоулков тел и шелестящих касаний к кожам, источающим запахи.

Вы знали, что если вдавить в кожу женщины палец, то её запах станет ещё ярче и вскоре смешается с лёгким, почти молекулярным духом пота?

А если провести языком от шеи до ягодиц, то вкус будет меняться последовательно, словно бы вы перемещались по этажам чудесного дома, под крышей которого пахнет духами, а в самом низу – самой что ни на есть плотью, и в юности ты не думаешь, как скоро эти вкусы будут меняться, и ты не знаешь, что дом со временем может превратиться в тусклую хрущёвку на заводской окраине, где запахи по этажам сменяются от вчерашнего супа до истасканного духа стариков, запертых в своих квартирах навсегда.

Но тогда, тогда, конечно, я не задерживался так надолго. Возможно, я и проводил с некоторыми женщинами дни, ночи, недели, порой даже и месяцы, но на самом деле мне всегда хотелось знать лишь – какой будет новая, будет ли она задорно смеяться, будет ли плакать, когда придёт время оргазма, будет ли она грустить, когда поймёт, что я больше не появлюсь.

С Вероникой так и вышло – я просто вышел из неё, из её подъезда, из её жизни и не вернулся. Спустя месяц я увидел её, она шла по шумной Университетской. Я застыл, она заметила меня, повернулась и перешла на другую сторону дороги. Её зелёные глаза с чёрными пятнышками вкруг по радужке, её волосы, тело – всё снесло время.

Царство Инны

Я вышел из дома Вероники и направился в дом напротив (подъезд в подъезд, через поле перейти), где жила моя прежняя женщина, царственная моя любовь, Инна, с которой мы успешно, раз в квартал, измочаленно расставались, а потом расхристанно прощали друг другу всё и всех, и вновь проделывали это: несколько ночей вместе, парочка – по отдельности, в одиночестве, у себя на квартирах, новые ночи, планы, поездки к её семейным, обдетенным друзьям; снова ночи врозь и так – два года.

Состояние это длилось и длилось, Инна порой пыталась сделать level up наших несуразных отношений поэта и риэлторши, но я, к теперешнему стыду своему, не имел перед глазами, в разуме моём не существовало такой возможности.

Я бросал её, она бросала меня, искра исправно высекалась, я получал нужные для поэзии страдания («розы шуршали, когда она уходила»), запирался с сигаретами и бумагой в полумонастырской комнатке на Сухой реке, дрочил, писал (повторить, но не смешивать), и возвращался за новой дозой.

Чем занималась Инна в эти дни, жила ли для себя, развлекала ли поворотами своего романа сильно замужних подруг, работала, встречалась ли с кем-то – я понятия не имел. В конце концов, я сам только что вернулся от Вероники, пропав на ХХ дней, какое у меня было право на эту женщину, которая принимала ванну, принимая мои извинения?

Я скорбным тоном высказывал отточенные прежними репетициями слова, а она – уже не плакала. Наверное, стоит серьёзно задуматься, если твоя женщина не плачет после твоих косяков.

А ведь когда-то, когда всё начиналось…

Последняя фраза выглядит прелюдией к постническим строкам вроде «мы были молоды и верили в будущее», но я и так уже столько награфоманил в этом поиске самого себя промеж женских влагалищ, в правом верхнем углу нелинованного блокнота я рисую кружок и цифру в нём, номер страницы, и сейчас это (40), словно ограничение скорости – не гони так, дай читательским авторадарам засечь тебя, опознать, занести в свои базы данных, сверить твои номера, проделать ещё сотню операций, дай параноикам повод для беспокойства!

Но нет, нет, не ждите остановок, время никогда не тормозит, а графоман пишет как он дышит, и оттого-то так сладка, так трогательно-наивна его робкая, многословная попытка пробраться вглубь истины. Нет, нет, только наглые, только непонятливые в отказах, в полутонах, могут овладеть этой дамой, могут влезть в неё языком, пальцами, хером и наскрести новый вкус.

Молода ли истина? Или она уже в преклонных летах? Ведь её первые возлюбленные жили тысячи лет назад. В одном уверен, мадам Истина – дама крайне привлекательная.

С Инной же истина была следующей: нам было хорошо рядом, и иногда – отлично в постели. Затем с истиной случилось то, что случается после множества повторений – она истёрлась. Наша любовь тонула как венецианские площади, как кусок стекла в студёном токе родника, лишь изредка сверкая гранями: сегодня – интересная беседа; через месяц – восхитительные потрахушки; через три месяца – расставание; и вот это вот всё вертится, вертится, вертится.

В какой-то момент мы оба решили сойти с этого колеса, покружили его ложками в чашках и решили, что кофе больше не хотим. Вместо Венеции наша любовь скончалась на кофейном блюдце.

Букет говна

Л. (вот оно, вновь это имя, не несущее ничего хорошего моей сексуальной жизни!) была царственной Инной, но без царственности. Резкие повадки, жгучий язык – она напоминала пантеру, но одичавшую от безумия клетки, чьи прутья давили Л. и заставляли быть той сукой, которой она была.

Я её даже не трахнул. Я просто не сумел войти в неё, а она не помогла, сутуло застыв на диване. Наутро она попросила починить в доме выключатель и приготовить что-нибудь пожрать.

– Ни на что ты, блять, не способен, – протянула она, увидев нечто вроде картошки, залитой яйцами. – Завтра я уезжаю. В командировку. Вернусь послезавтра. Ночью.

– Встретить тебя? – я пытался играть в любовь и заботу там, где надо было идти напролом.

– Приеду поздно. Скорее всего, рано утром, – пишу сейчас и думаю – неужели я был столь одержим ей, что как-то сумел вызнать время приезда, четыре утра, и даже твёрдо решить, что обязательно встречу, встречу эту девушку и тогда уж…

Сентябрьской моросистой ночью я сел в такси. С Сухой реки на площадь С., почти в центр. Я приятно бодрился, болтал с водителем, думал, как не забыть букет на заднем сиденьи. В 3:20 я был на посту.

– Подождать? – спросил участливый таксист.

Я гордо сжал букет и помотал головой. Скоро, скоро, скоро всё исполнится, не нужно ожиданий, время на моей стороне!

Минут через пятнадцать бодрящий эффект кофе и сигарет превратился в слабительный. Я оглядывался по сторонам, но видел лишь улицу, угол хрущёвки и несколько деревьев. Осенью растительный покров существенно редеет. Полчаса. Час.

Я думал, что вытерплю, но время меня перетерпело. Было около пяти. Проехал первый автобус. Я просто уселся почти где стоял и посрал. Отошёл прочь на несколько метров. Ещё чуть-чуть. И ещё. А затем двинулся к остановке. В 5:15 автобус увёз меня в сторону Сухой. Букет я сунул в урну. Башками вниз.

Цветы, цветочные магазины и даже соседские палисадники – вот, что мне нравилось изучать. Букет, выброшенный с седьмого этажа, летит вовсе не так интересно, как тот, что швырнули о бетонную стену. Розы никогда и вполовину не круче садовых колокольчиков. Иногда твои цветы не нужны никому. Иногда никому не нужен ты сам.

Хроногон

Самое ужасное, конечно, в том, что я не знаю, не ведаю, как продлить эту нить, как прорисовать новые следы на стекле прошлого. Ведь относительно себя тогдашнего я был совершенно не осведомлён о судьбе себя будущего, а мне ещё так многого хотелось – славы, женщин, денег, словом, всего, о чём так сладко мечтается в 2.. лет. Для меня в том времени будущее ещё не соткалось. Сейчас же мне хорошо видны его узоры (конечно же, только относительно того времени). Из чего я делаю вывод, что будущее существует в настоящем, но увидеть его можно лишь в качестве прошлого. То есть, все эти умствующие выкладки – полная хрень.

Снова поезд

В съёмной квартирке я просыпался поздно, варил макароны, заливал их маслом (когда было) и читал старые детективы, оставленные хозяйкой. Иногда по вечерам приезжали друзья, привозили пельмени и водку. В один из таких визитов у меня на ночь осталась Аида, миниатюрное создание татарской селекции. Кто скажет, отчего в татарских женщинах малый рост так органично сочетается с повышенной сексуальностью? Почему они даже по утрам после пьянок умудряются выглядеть свежо, успев, к тому же, смастерить тебе завтрак?

Аида была темноволоса (редкость в моём архетипе женщин), носила чулки даже в двадцатиградусный мороз, любила сидеть с ногами в кресле, укутавшись в мой халат. Я присаживался напротив, пальцами влезал между складок и ласкал её устье, пока она не увлажнялась, откидывала голову, начинала ёрзать, сводя и разводя колени, упакованные в капрон. Тогда я вытаскивал её из кресла, укладывал на матрас в углу комнаты и трахал. Порой выходило неплохо.

Что эта девочка, которой бы тусовать в «Арене», забыла на скомканном пыльном матрасе? Что она увидела во мне, пока я лепил на стены кухоньки десятки картинок, которые рисовал по ночам? Что вообще женщины находят в мужчинах, которые только и делают, что балансируют между безумием и запоем? Я не решил этих задач и пропал из жизни Аиды.

Она дозвонилась мне на квартиру спустя несколько дней. Как раз приехали очередные друзья, снова водка, пельмени и даже пиво.

– Эй, тебе тут девка какая-то звонит!

– Кто такая?

– Говорит, что Аида!

– Скажи, что я в туалете.

– Эй, слышь, Аида, он говорит, что срать на тебя хотел.

Мне было неудобно за этих людей. Но водку и пельмени привезли они, а с Аидой у нас даже секс не особо удавался. Спустя полгода она вышла замуж за преуспевающего дантиста. Очевидно, я отбил у неё страсть к полубезумным обитателям съёмных квартир без мебели. Её родители могли бы сказать мне спасибо.

Так ещё один эпизод ушёл в прошлое. Но то, что являлось лишь сценкой, проходным планом для меня, для женщины могло быть поворотным моментом жизни. И наоборот.

Так поезд летит мимо человека на обочине, набивая глаза пылью, и долго ещё барабанит в ушах. Но для состава тот человек – лишь разновидность путевого столба, не более.

Мой поезд тем временем загнали в тупик – ни столбов, ни пассажиров. Я продолжал рисовать миниатюры – окна, двери. Какой-нибудь психотерапевт в два счета разъяснил бы меня со всеми этими дырами в пространстве, но денег тогда не было даже на макароны.

Неожиданно появилась царственная Инна, повертела задницей в квартире, очевидно, выглядывая признаки других женщин, не нашла и жалостно посмотрела на меня:

– Хочешь ведь?

Я подавился слюной.

– Ну давай, только по быстрому, – она нагнулась над столом и задрала юбку.

Я сдвинул в сторону неуловимо кружевные трусы и дал. Вышло, и в самом деле, – по-быстрому. Если сравнить средних мужчину и женщину в ебле, то мужики гарантированно оказываются слабее. Почему такая несправедливость?

Весной срок оплаченной аренды закончился, и я вернулся в узкую комнатку на Сухой реке. А ещё – нашёл работу. На ТВ открывали новую передачу, набрав туда пару десятков девок. А я оказался у них редактором.

Теловидение

Одиночество стало для меня колодцем, в котором я копил самого себя. На новом месте я готов был разговаривать, встречаться, по утрам бежал на эфир, оставался на поздние монтажи. По ночам я ходил по монтажкам глядел на лица спящих практиканток, залитые белёсым мониторным светом, и гладил их волосы. Практикантки были до стыдливости молоды.

Вот ещё один парадокс, которые время щедро подкидывает нам, – оно готово быть сколь угодно множественным, неся в себе мириады индивидуальных времён, но оно одновременно (хаха) едино для всех, как огромная колыбель. А мы… Мы лишь отслеживаем свои часы – дни рождения, предполагая, что ничего важнее в мире нет.

Марине вскоре должно было исполнится восемнадцать. Ебаться до совершеннолетия она отказывалась.

– Хотеть-то я хочу, – взмахивала она длиннопальцыми кистями, – но я себе – самой себе! – обещала, что ни с кем до восемнадцати трахаться не буду. Подожди, всего-то пара недель осталась.

Эти четырнадцать дней стали для меня самым долгим, самым тягучим, самым задроченным временем. По вечерам мы напивались, квартирные соседки Марины разбредались по углам со своими ухажёрами, а мы с ней тёрлись друг о друга. Засыпать мне удавалось лишь за полночь, когда Марина вовсю сопела – всё-таки восемнадцатилетние девушки из Бугульмы имеют более крепкие нервы, нежели 2… -летние казанцы чуть после развода.

День рождения отмечали на чьей-то даче. Мы не стали дожидаться тостов и, ещё до того, как все собрались, залезли на чердак и там осуществили задуманное. Марина была хороша, я был хорош и даже те, кто снизу орал нам:

– Хорош ебаться! – они тоже были хороши.

Когда мужчина берёт себе молодую женщину, он может попасть в её время. В этом и опасность.

Пролетел май, июнь, июль, а в начале августа Марина объявила, что уезжает в Москву. Будет покорять Останкино. Я, подобно бывшим своим женщинам, надеялся синхронизировать наше время или хотя бы приостановить его, но в мире Марины оно летело быстрее, гораздо быстрее, стремительно, как это только и возможно в восемнадцать лет.

На вокзале я зарыдал. Она села в вагон, улыбнулась, махнула рукой.

В отместку ли или же по течению жизни я переспал с тремя её подругами из четырёх, причём с двумя – одновременно. Вначале я заставил их целоваться, пока перекидывал хуй из одной в другую, а потом сосредоточился на той, что показалась мне самой отзывчивой. Вторая предсказуемо обиделась, но меня уже было не остановить.

Третья, Наиля, зашла к ним в гости перед поездкой в Екатеринбург.

– Ёбург, – тянула она первую букву первую букву, топыря верхнюю губу, а я, стараясь не палиться, оглаживал её бёдра. Было ясно, что перед первыми двумя подругами мне с Наилей ничего не словить, но я продолжал надеяться.

В два ночи, пошатываясь от выпитого, я пошёл провожать её на вокзал. По пути, в каком-то палисаднике, уцепил стебель колокольчика и, с корнем выдрав, протянул девушке. Она оторвала пару цветков и заложила за ухо.

На вокзал приехали рано, вокруг тосковало эхо. Сцепившись в поцелуе, нашли какой-то забор на задворках, Наиля опустилась на колени и начала у меня отсасывать.

Внезапно в заборе распахнулась дверь, незамеченная нами в сумерках, и из этого отверстия вышел мужик. Поглядел на нас, хмыкнул и отправился дальше, видимо, спросонья не разобрав, что и как.

– Он вернётся, вернётся, – в угаре зашептала Наиля, так и не вставая с колен, отчего казалось, что она говорит в мой хер словно в микрофон.

То ли и в самом деле боялась, то ли ей этого на самом деле хотелось. Я никогда не разбирался в женщинах.

Мы перебрались в заброшенный барак. Здесь сохранились лишь две стены да крыша. На полу валялись мятые листы книг, осколки посуды, рвань. Прислонив девушку к стене, я зашёл сзади и не отпускал её очень долго.

В тамбур вагона я помог ей подняться, а там она уселась прямо на пол и с глупо-умилённой улыбкой, которая бывает только у женщин после множественного оргазма, глядела на меня, пока поезд медленно набирал ход. Я какое-то время шёл за ним, затем платформа кончилась и я встал. Ещё одна уехала.