Читать книгу "Зикр Назира"

Поступки

К вечеру молчание в комнате висело, казалось, над каждым предметом: над саадаками, уставленными в угол, над мечами и джегганами, над кувшинами и блюдами. Назир ловил взгляды окружающих и думал о таком явлении – молчание создаётся людьми, но передаётся вещам вокруг них. А потом решил, что перед ним есть более насущные вопросы. Например, как выпутаться из ремней и добраться до Сююн.

Почему-то ему казалось, что в первую очередь он должен попасть к царице, в том числе и для того, чтобы узнать – о чём шёл разговор с Вафой, что она ему сказала. И хотя причина эта казалась ему легкомысленной, всё же она была лучше, нежели та, в которой он боялся себе признаться. Он хотел увидеть Сююн. Назир перебрал в памяти их ночь и все воспоминания были какие-то несуразные, не о том – руку порой она изгибала так, что казалось, переломится ладонь. А ещё вжималась в подушки, топя лицо в ткани почти до самого носа.

Что она сказала Вафе? Тот лежит сейчас на покрывале, разглядывает рисунок на мече, который Назир до этого не замечал. Впрочем, зная себя, он бы не удивился, узнав, что меч этот у великана давным-давно. Вот в такие мгновения Назир ругал себя за невнимательность к окружающему миру. Нельзя жить только стихами, нельзя жить только в слове – говорил себе он, лёжа в душной полутьме. Мир сущий, представленный по желанию Всевышнего, всё равно даст о себе знать…

Назир осёкся – впервые за несколько дней он упомянул имя Аллаха. А ведь тогда, после битвы, он зарёкся, заклинал себя от обращения к Всемогущему, предавшему своих детей и даже не допустившего его молитвы.

И где же его хвалёное всемогущество? Почему он не помогает Сююн или тому же Вафе, который не может найти себе места и Назир, кажется, догадывался почему – мурза понимал, что поступает дурно, а теперь вынужден поступить ещё хуже. Как же? О чём он говорил с Сююн? Вернее – о чем она говорила с Вафой?

Мельтешение мыслей, которые разум неустанно носил от одного берега к другому, утомило Назира. В тепле он начал погружаться в дремоту и сквозь сон всё ещё продолжал наблюдать за суетой ума. Его учили, что именно так голова не даёт нам проникнуть к сердцу, и потому важно уметь останавливать неустанный ток мыслей, видеть то, что стоит за ними, за их ужимками и нелепыми вывертами.

– Но я не могу, – едва слышно прошептал Назир и был поражён скорым ответом.

– Ты можешь. Иначе зачем бы я дал тебе оружие? – голос учителя был мягким, но всё равно Назир встрепенулся, вообразив, что уснул на занятии, а теперь должен отвечать, не помня вопроса.

– Но, учитель, Казан разрушен, к чему теперь зикр?

– Ты не разрушен, ты жив. И сам можешь стать зикром. Слушай…

Кто-то кашлянул рядом, зашевелился, и сон Назира слетел прочь к его полному разочарованию. Он бы хотел поговорить с учителем, ведь так много осталось ещё вопросов, но, увы, как и на многих занятиях, он не успел не то чтобы задать их, но даже и понять – каковы они, эти вопросы. Всё – сонное дыхание людей поблизости, вид дремлющего Вафы, угасающая лучина – плясало вокруг, закручивалось в долгие, тягучие спирали, укачивало, словно в долгом переходе, и, наконец, Назир скользнул в сон.

Назир проснулся от того, что кто-то теребил ремни, опутавшие руки. Ещё не открывая глаза, по дыханию, по тонким, мальчишеским рукам, он понял, что это был Байбуре.

– Выходи, – шепнул ему мальчик и первым пошёл к дверям. Оглянулся, словно ожидая, что Назир и сейчас откажется идти, но суфий уже поднялся. На пронзительном ветру Назир окончательно скинул покрывало сна.

– Почему они тебя не связали, Байбуре?

Мальчик переступил с ноги на ногу.

– Я сказал… Сказал ему, что не хочу идти с тобой. Что хочу остаться при войске и самому стать воином.

Назир ожидал чего-то подобного, но вот, слова эти, брошенные в дуновение ветра, оказались слишком холодны для него.

– И ты… – начал он, но мальчик перебил его, говоря то, что оказалось для Назира тяжелее мучений в шатре шейха Али:

– Я вижу… вижу, что ты не ведаешь пути и закрыл глаза перед богом. Вместо того тебя мотает, словно лист берёзы, сбитый осенним порывом. Ты то убегаешь, то стоишь, но всегда невпопад. А Вафа… он знает, куда идти. Поэтому я решил остаться.

– Тогда почему же ты меня освободил?

– Потому что… – мальчик посмотрел в лицо Назира, поморщился, – потому что кто-то тебе должен помочь. У тебя самого как-то не очень хорошо выходит. Иди, Назир, наверное, так будет лучше для тебя. Рано или поздно ты свой путь найдёшь. А я вот – уже нашёл.

Назир вгляделся в глаза Байбуре. Тот стоял, не двигаясь, смотрел прямо. Найти путь, быть уверенным в нём – вот что даёт человеку силу. А если ты не знаешь куда идти, то все дороги будут вести в неверном направлении. Теперь ему оставалось только попрощаться с Сююн.

Ночью Зияжск почти не спал. В город въезжали подводы с пропитанием для войска, гонцы погоняли лошадей, глухо крича по сторонам, в бликах костров стучали топоры и молотки. Назир оглядел стену, выросшую на пустом месте всего за один день и вздохнул. Урусы не собирались уходить отсюда вскорости. Урусы хотели остаться здесь навсегда.

Сююн тоже не спала. Оглядела Назира усталыми глазами. Он впервые увидел, что она старше его, много старше – и как женщина, и как человек, который сумел вынести на себе все тяготы, которые взвалил на неё Аллах.

– Сююн, жэнкисэккэем, – подошёл к ней Назир, поднимая руку, чтобы погладить по щеке. Но Сююн уклонилась.

– Вчера приехал Вафа. Наша попытка не удалась, предатель Али жив, – жёстким голосом заговорила царица. Презрительно добавила, – Аллах все-таки милостив к уродам и калекам.

Она отвернулась, прошлась по комнате и села на стул, заняв ту же позу, что и в первый день их встречи, дав понять, что сегодня Назир – лишь посетитель, но не любовник. Назир глядел на неё, ощущая, как грудь изнутри скребут сомнения, а слова не могут найти выхода из гортани.

– Что… что же дальше? – только и нашёлся он.

– Что дальше?! – Сююн вскинулась, глаза засверкали, – Разве не должен мужчина говорить женщине, что следует делать?!

Назир молчал.

– Если ты не говоришь, значит, я сама скажу тебе – завтра меня заберут отсюда. Меня Али боится, но гнева царя Ивана он боится больше. И никто из мужчин не может помочь мне избежать этого. Я стану пленницей, а клетка из золочёной постепенно превратиться в серебряную, а когда я состарюсь и стану ни на что не годна, – то и в обычную каменную.

Сююн стояла у окна, прикрытого ставнями. Назир представил, как будет стоять она у такого же окна в далёком городе и изо дня в день видеть одну и ту же картину.

– А… как же я?

Женщина резко обернулась в его сторону:

– А что ты? Разве ты можешь забрать меня прочь? Или же убить шейха Али с помощью зикра? Или твои стишки способны одолеть даже царя урусов?! – она покачала головой. – Забудь обо мне и иди своей дорогой, суфий. Путь к Аллаху, говорили мне, важнее, чем пути царей. Тем более – цариц.

Она помолчала, потом, очевидно, увидев, как изменилось лицо Назира после её слов, добавила мягче:

– Завтра утром Вафа-мурза посадит меня в повозку, и мы отправимся в Касымов, который Иван пожаловал предателю за его верную службу. А ты… Ты иди дальше. Может быть, ты сможешь дойти к любви суфия.

Назир брёл по ночному Зияжску. Улицы, ранее казавшиеся ему верхом ума и хитрости, теперь сплошь состояли из углов, которые то и дело норовили врезаться ему в плечо, остановить, заморочить в своём мельтешении. Всадники вылетали из-за углов, едва не сшибая. Телеги с медлительными черемисами перегораживали дорогу.

Всё, всё пошло не так. Зикр он не донёс, отца не увидал, не спас, а теперь теряет и Байбуре, и Сююн.

Всё – лишь осколки зеркала,

В которое гляделся Аллах.

Назир застыл, очарованный новым образом, отлившимся в слова, но тут же встряхнул головой – нет, стихи здесь не помогут. Не слова, но действия. Нужно что-то сделать. Но что?

Во дворе, где остановился отряд бывших казанцев, стояла арба с коробом, украшенным рисунком. Вот где она поедет. Может, разломать повозку? Но что это даст? Вафа заставит починить её или поменяет. Нет, нужно что-то иное. Он подошёл ближе. В темноте блеснуло лезвие топора, забытого кем-то на месте возницы.

Назир медленно протянул руку, поочерёдно свёл пальцы вокруг рукояти, ощущая приятный холод дерева, и вытянул оружие. Если слова не помогают, а помогает лишь действие, то оно должно быть самым окончательным. А что может быть конечнее смерти?

Обернулся к дому, постоял так немного, а затем тихо вошёл, встал у порога, разглядывая спящих. Что он должен сделать? Сердце в груди его колотилось, руки, ещё недавно замёрзшие, теперь вспотели, но он успокаивал себя дыханием.

Убить Вафу. Тогда поездка задержится. Возможно, у него получиться уговорить Сююн бежать с ним. И всё пойдёт иначе. Он не потеряет очередного человека в своей жизни. Он сделает что-то, что действительно изменит положение вещей.

Назир пробрался к углу, где спал Вафа, ощущая, как дрожат колени, а сердце бухает ударами в грудь. Огляделся. Спали все, включая даже Байбуре, который, видимо, решил, что Назир ушёл.

И что же будет с его душой после того, как он лишит жизни другого человека? Назир, уже склонённый над мерно вздымающейся грудью великана, вдруг застыл. Этот вопрос однажды задавали учителю. Что же он ответил? Неужели сейчас то время, когда стоит думать об этом? Назир замахнулся, остановил свою руку. Неужели, это и есть его верное действие, то самое, без которого невозможно обойтись?

«Ты слишком много думаешь», – сказала ему Сююн. И она была права, права! Он стоит над тем, кто разрушал Казан, над тем, кто, возможно, убил его отца, близких, стоит и раздумывает – что будет с его душой! Вот уж, воистину, человек слова. Слова, но не дела. Нужно сделать.

Назир замахнулся и резким ударом опустил топор туда, где была шея Вафы. Тело великана дёрнулось, горло забулькало, и в тусклом свете лучины Назир увидел, как потекла к его ногам тягучая кровь. Вафа приоткрыл глаза, повёл рукой, нашаривая пол, и Назир отшатнулся, с ужасом подумав, что мурза сейчас встанет. Но пальцы великана поскребли рядом с сапогами убийцы, а затем выпрямились.

Назир, не отводя глаз, тихо отошёл, а потом, всё так же вглядываясь в сумрак, в выкинутую вперёд руку, в блеск на полу, сел в углу рядом с Байбуре. Огарок лучины зашипел, упав в таз с водой, и всё, что он видел, исчезло, но он продолжал сидеть на своём месте, словно оглушённый.

Теперь, в темноте, стали слышны звуки – сопенье, свистящее дыхание спящих. И был ещё какой-то звук… Да, это был он, Вафа, это его пальцы скреблись по полу. Он, видимо, всё-таки жив. И что дальше? Нанести ещё один удар? Назир пошарил вокруг себя в поисках топора. Пусто! Как так, где же он? Неужели… Назир понял, что оставил оружие возле своей жертвы. А если… Если Вафа найдёт топор и соберётся с силами, чтобы отомстить ему? А даже если и нет, что будет утром, когда воины встанут и увидят своего мурзу мёртвым? Необратимо, вот как это было – невозможно ни исправить, ни переделать, ни улучшить то, что произошло.

Бежать! Только бежать, и прямо сейчас! Мысли Назира лихорадочно заскакали. Байбуре… Он остановился, вспомнив его слова. Нет, не время верить словам! Нужно разбудить его, иначе мальчика обвинят в убийстве.

Арча

Байбуре разглядывал заснеженное поле. Впереди чёрной точкой ехал Назир, и мальчику была видна лишь спина, укрытая тёплым халатом и часть шеи, которую окутывали меха шапки. Одежду им дали на дворе царицы Сююн, куда они влетели после того, как Назир разбудил его посреди ночи. Суфий вбежал к царице, его долго не было, пока Байбуре стоял в сенях. Из-за стены были слышны голоса: Назира – срывающийся, уговаривающий, и царицы – жёсткий и спокойный. В конце концов, Назир в слезах выскочил из покоев, вслед за ним выбежала служанка царицы, держа в руках одежды для него и Байбуре. Коней они взяли тут же и ещё до рассвета выехали из Зияжска.

Назир, тёмный лицом, молчал в дороге. Байбуре и не пытался спрашивать что случилось. Спросонья он разглядел потеки крови на полу возле места, где спал Вафа, а тайный побег окончательно убедил его, в том, что произошло что-то страшное, неправильное, от чего теперь и должен убегать Назир. Да ещё и его, Байбуре, утащил.

Белое поле, там и здесь изрезанное на ломти чёрными, не заснеженными полосами пригорков, тянулось почти до края земли. Лишь на самом горизонте вставал едва видный, голубой от дали, лес. Байбуре с интересом разглядывал эти места, столь непохожие на его родные. Там, где он родился, лес окружал тебя, укрывал и кормил. Там ты всегда мог попросить о помощи духов. А здесь кого просить, на этом продуваемом всеми ветрами месте? Если они не доедут до опушки леса до заката, то ночевать придётся в одном из овражков. Чем же тогда кормить костёр?

Нет, такие места не для него. Лишь бы успеть добраться до урмана, чтобы припасть к какому-нибудь дереву, лучше дубу, и помолиться духам. Назир теперь не молится, это Байбуре заметил ещё несколько дней назад. Кто же тогда будет защищать их? Значит, это надо делать Байбуре. Он сильнее тронул пятками коня под собой.

Назир вообще не способен почти ни на что. Ни молиться, ни биться. Только и делает, что шепчет какие-то слова себе под нос. Байбуре вспомнил, как, отходя от Казана, старший товарищ не смог убить уруса. А вчера убил Вафу. Разве это правильно? Кто ж его спросит – вон он как зыркает по сторонам, оглядывается злобно. К Назиру сейчас и не подойдёшь.

Но случай спросить об этом представился Байбуре уже вечером. Они все-таки добрались до опушки леса и теперь, успокоенный, мальчик рвал зубами хлеб и вяленое мясо, которое сунула им в сумки Айсылу, служанка Сююн. Назир сам завёл разговор о том, что случилось. Байбуре ожидал, что суфий будет говорить несуразицу, как часто бывало с ним раньше, после потрясений, но чёткие, словно чеканные слова, летели в костёр, не давая вклиниться меж них с вопросом:

– Вафа предал Казан. Предатели всегда умирают. Такая судьба их. Наша судьба теперь – дальше идти. В Арчу. Там Полат собрал джигитов против урусов.

Назир замолчал и, казалось, что ничего больше не добавит. В костре зашипела сырая от снега ветка. Байбуре решился:

– Но ведь Вафа-мурза хороший был – он нас от смерти спас! А ты… Ты даже уруса убить не мог, а казанца – убил! Почему так?

Назир посмотрел на мальчика меж языков огня:

– Хороших предателей не бывает, Байбуре. Врага можно пощадить, но предателя – никогда.

Лицо Назира потемнело ещё сильней, и больше он не сказал ни слова. Засыпая, Байбуре вглядывался в красные угли костра, пытаясь увидеть в них знаки духов. Но духи молчали, как и весь урман вокруг. Тишина упала на землю и всё в ней уснуло.

Наутро они прошли сквозь серый лес. Вытянутый в длину он, оказалось, лишь ненадолго прерывал степь, и впереди вновь забелела пустота. Байбуре вздохнул, проезжая мимо последнего дерева. Назир всё так же двигался впереди, но теперь уже видно было, что он не хочет уходить далеко, а лишь ради сохранения сил мальчика идёт первым.

– Назир-абзый, но как же ты говорил, что души нельзя отнимать, что это грех? – осмелился спросить Байбуре.

Назир покосился на него из-за плеча, но останавливаться не стал. Его ответ Байбуре услышал едва-едва:

– Грех может быть только перед тем, кто верен своим созданиям. А если сам Всевышний предал нас, если он разрешил детям своим убивать друг друга, если допустил на нашу землю неверных, то как я могу быть грешен перед ним? Я теперь сам могу решать, что верно, а что – нет. Значит, я и убить могу…

Байбуре в страхе остановил коня, давая Назиру уйти вперёд. Нет уж, с духами леса всё надёжнее – если ты убиваешь, то потому, что другого не дано. Всё остальное – уже от людей, а значит, лишнее. Урман всё-таки ближе к Небу, чем людские города.

Они ехали до полудня, давая коням передышку после оврагов, то и дело прерывавших их путь. Назир первым увидел чёрные точки впереди и указал на них Байбуре:

– Если это люди Полата, то я буду говорить с ними.

– А если это урусы?

– Если так, – Назир обернулся на Байбуре, – то Аллах ещё хуже, чем я о нём думал.

Всадников было трое, и они, не трогаясь, ожидали, пока Назир с Байбуре подъедут к ним. Уже вблизи Назир разглядел на одном богато убранную мехами шапку, доспехи, нашитые по казанскому обычаю на стёганый халат, украшенную серебряной вязью рукоять сабли. Второй всадник, также в доспехах, на поясе носил простые кожаные ножны, а у третьего из оружия был лишь один джегган, который он положил поперёк седла.

– Кто вы, назовите себя, – голос первого всадника звучал важно, слова он выговаривал чётко и звонко, как знатный казанец. Двое других молча тронули коней, те сделали несколько шагов и застыли по обе стороны от Назира и Байбуре.

– Суфий Назир, сын Акмоли, купца из Казана, и Байбуре, сын черемиса из урмана, – кратко ответил Назир. Слова почти сдуло зимним холодным ветром, и всадник подъехал чуть ближе.

– Что вам тут нужно?

– Мы идём к войску Полата. Если вы знаете, как его найти, укажите нам дорогу.

Всадники переглянулись.

– А чем докажешь ты, что не тайный разведчик царя урусов? – недоверчиво и насмешливо посмотрел на Назира богач. Было видно, что ему смешно от одной мысли, будто эти два тощие оборванца могут быть разведчиками.

– Тем, что имею слова к Полату от царицы казанской Сююн, – угрюмо ответил Назир, не обращая внимания на насмешку.

Теперь они смотрели внимательнее.

– Что за слова?

– Скажу, когда к нему попаду.

– А вот мы тебя сейчас, – второй всадник, одетый поплоше, вдруг придвинулся к Назиру и ударил его кулаком в бок. Назир скривился, но виду не подал.

– Меня предатель Али пытал, я под стенами Казана лежал под мертвецами и вы думаете, что один удар заставит меня рассказать вам всё? – он с улыбкой глядел на первого всадника, который, очевидно, был главным в этой троице. – Если можете отвести меня к Полату, то ведите. Если нет – то пропустите.

И он тронул бока коня пятками, намереваясь проехать мимо главного из троицы. Но тот схватил его за халат:

– Сначала докажи, что ты единоверец нам, суфий. Скажи слово во имя Всевышнего и тогда мы отведём тебя.

Назир застыл, не пытаясь вырваться. Он уже открыл рот, чтобы произнести слова, знакомые с детства, но тут же удержался. Он молчал, глядя в лицо всаднику. Тёмно-карие, почти чёрные глаза из узких щёлочек изучали Назира. На левой щеке алел недавно полученный, но уже сросшийся шрам.

– Аллах позволил Казану быть захваченным неверными, почему же я теперь должен возносить ему молитвы? – ответил Назир.

Главарь тут же отодвинулся от него, лицо скривилось, отчего шрам стал похож на край каменного обломка. Молча, он отпустил Назира, а потом сделал знак своим людям.

– Следуй за нами, утративший веру, – затем все трое развернулись и двинули коней к лесу. Назир и Байбуре пошли за ними.

Арский городок был не похож ни на Зияжск, ни на Казан, ни на любой другой город, увиденный Назиром. Окружённый, словно щетиной, заострёнными брёвнами, городок прятался от приходящих в кольце неглубокого рва, чьи склоны были утыканы кольями. Узкий проход перекрывали рогатки, а сразу за ними виднелся десяток воинов, неустанно следивших за теми, кто приближался к Арче. Построенный наспех, городок удивлял разнородностью построек – здесь были и избы, рубленые по обычаю урусов, и юрты, и бревенчатые накаты, которые едва подымались из снега, указывая на землянки.

Приближаясь к городку, Назир был неприятно поражён. Он ожидал увидеть крепость, способную выдержать удар урусов, но видел лишь временное пристанище для тех, кто выжил в войне. Он прикидывал расстояние от рва до середины лагеря и понимал, что первый же удар пушек, которые в изобилии были у урусов, снесёт Арчу. Как могут они надеяться на избавление от Ивана такими силами? Он оглядел горизонт, словно желая увидеть где-то ещё лагерь, ещё войско – Сююн ведь говорила о ногаях, которые хотели помочь, но вокруг лежали лишь заснеженные пустынные поля. Ну хотя бы приближение врага будет видно издалека.

Привыкший к постоянному осознанию своих мыслей, Назир неожиданно отметил, что начал думать как воин – оценивая места силы и слабости, прикидывая возможные удары и пути. Ещё месяц назад он не мог отличить следов вооружённого всадника, а теперь рассуждает об обороне городов. Он не мог подойти к мертвецу, а сейчас сам стал убийцей и, что самое, наверное, страшное, подумалось Назиру, – он готов повторить свой опыт, ведь это не трудно, всего-то и нужно – взмахнуть рукой. Хорошо ли это, плохо? Назир не знал, просто ощущал, что теперь это знание останется с ним до конца его дней.

Его взгляд не укрылся от главаря разведчиков:

– Что, суфий, думаешь, не выстоит Арча перед Иваном?

Назир медленно помотал головой. В последний час их приближения дул сухой северный ветер и теперь всё тело сковало холодом, отчего не хотелось ни говорить, ни двигаться, а было лишь одно желание – скорее оказаться в тепле.

Улиц в городке не было – дома и строения были понатыканы как угодно. Если в Зияжске кривые порядки улиц были устроены с умом, то здесь было понятно, что это сделано, скорее, от поспешности. Лишь в середине Арчи стояло несколько добротных домов, над одним из которых висело знамя с вышитым змеем.

Полат, бывший темник хана Ядыгера, первого мужа царицы Сююн, встретил их во дворе. Изрядно замёрзший, Назир взирал на человека, больше похожего на медведя – косматые брови висли над лицом, глубоко засевшие глаза, цепко разглядывали приехавших, плечи буграми скрывали шею. Тело его казалось скованным из частей, что случайно попались кузнецу под руки, но до того мастеровит был тот кузнец, что скроил Полата ладно и надёжно.

Подскочил, напомнив Назиру походкой отца, тот тоже, казалось, шёл бы да шёл, не останавливаясь, да вот, ненадолго привстал, вгляделся глаза в глаза:

– Каждый, кто бежит из Казана, может рассчитывать на приют в Арче. Тебе есть что сказать мне, суфий?

Назир оглядел Байбуре, окружавших их людей и сказал:

– Царица Сююн перед отъездом в плен просила донести до тебя её благословение на смерть врагам и зикр моего учителя.

– Зикр? Молитва? Что ж, в нашем посёлке такого не хватает, это уж точно. Тут скорей, – он с усмешкой толкнул стоявшего рядом в бок, – руками машут, чем языком, верно?

– Кто меньше говорит, тот больше делает, – недовольно потирая ушиб ответил воин.

– Зато порой словами можно сделать больше, чем руками, – включился в беседу Назир.

– Что ж ты Казан не спас – своими словами да молитвами? – тут же ответил Полат, отчего Назир смешался и замолчал.

– Ладно, не обижайся. Грамотные нам тут нужны. Обучен ли ты письму, счёту, врачеванию или военной науке? – Назир кивнул. – Тогда ты нам пригодишься.

Байбуре жизнь в городке понравилась. День и ночь в кузнях светились огни и летели звонкие искры, лучники с тугим треском посылали стрелы в соломенные тюки, подвешенные к столбам, джигиты в поле с гиканьем съезжались и разъезжались, отрабатывая нападения конницы. Байбуре с удовольствием помогал в кузнице разговорчивому Самиду, крестьянину, сумевшему бежать из-под Казана. Из густой бороды кузнеца то и дело сверкала белозубая улыбка, словно отблеском огня, который Байбуре раздувал в очаге.

– Здесь ударь. Но мягко, – протягивал Самид молот, и Байбуре, перехватив рукоять, бил, зачарованно глядя на то, как металл из податливой горячей глины превращается в острое оружие.

– Вот и люди так, – Самид говорил, укладывая слова промеж ударов, – чтоб заостриться, нужно в самое пекло попасть. Но некоторые – дурная сталь. Как их ни жарь, как ни бей – ничего не выйдет. Ломаются.

Назир, услышавший эти слова в пересказе Байбуре, лишь горько усмехнулся. Почти всё время он проводил с Полатом – следуя за ним на осмотрах крепостных заграждений, записывая указания о войске, разглядывая и перерисовывая карты Казанского ханства, которое, по словам приходящих с запада, потеряло более половины своих земель. Беженцев приходило немного, а те, что добирались, рассказывали – урусы редко кого оставляли в живых. От пойманного дозорного уруса Назир узнал, что в Казане жизнь сохранили лишь одному человеку – юному хану Ядыгеру, которого в цепях отправили в столицу урусов.

После почти каждой такой беседы Назир находил себя во дворе, с усилием рубящим вязанки хвороста саблей.

– Суфий, угодно ли Аллаху, чтобы ты в ярости брался за оружие? – с усмешкой спросил его как-то Полат.

Назир, уже замахнувшийся, застыл, посмотрел на темника невидящими глазами, а потом вновь принялся отрабатывать удары.

Словами делу не поможешь, вот что он понял. Суфий – это не слова, а верные поступки. Когда у тебя горит дом, ты должен взять ведро воды, а не читать молитвы. Если там, наверху, нас не слышат, то мы сами должны взять жизнь в свои руки. Ударь первым.

С каждым взмахом слова отходили куда-то в сторону, словно отодвигаясь от свистящих звуков оружия. Словно и не было их никогда, так – лишь отпечатки в мягкой прибрежной глине.

Порой Назир пытался вызвать в себе образ учителя, даже задавал ему вопросы, но с каждым разом лицо Физули виделось всё хуже, размывалось, до тех пор, пока и вовсе не скрылось за лицами беженцев и пленников на допросах. Люди говорили о новых разрушениях, новых смертях. Вскоре беженцы рассказали о том, что царь Иван приказал разрушать мечети. Теперь Назир говорил редко, лишь иногда выпуская изо рта пару сдержанных слов.

Полат, ожидавший найти в образованном суфии интересного собеседника, был удивлён, но, как воин, принимал происходящее как есть – ему и так хватало забот, а войску были нужны грамотные люди, чтобы вести учёт и рассылать просьбы о подмоге в соседние ханства. Впрочем, с каждым днём зимы надежда на помощь угасала. Вскоре ногайский гонец прискакал по размытой ранними весенними дождями дороге с отказом выступить против Ивана.

– Неужели непонятно им, что их ханство будет следующим? – спрашивал Полат у Назира.

Тот долго молчал, и Полат уже перестал ждать ответа, но всё же суфий сказал то, что давно лежало на сердце:

– Ни ты, ни я, ни даже боги не могут убеждать одними лишь словами. Только действия – вот что может убеждать.

Полат ничего не ответил, но через несколько дней объявил о походе на отряды урусов, которые, по донесениям, встали в полудне пути от Арчи.

Перед решением темник подошёл к Назиру, в одиночестве сидевшему у костра:

– Скорее всего, мы погибнем, суфий, – сказал тих, так, чтобы никто не услышал.

– Мы уже мертвы, Полат, – ответил он, не подымая головы. – У нас отобрали наши земли и города, наших матерей и женщин. У нас отобрали даже Всевышнего, – ветка в костре зашипела, пуская сизый дым, – Смерть уже с нами, и нам воистину нечего терять.

Полат посмотрел на голову Назира – на бритом черепе прорастала щетина. Волосы суфия были седыми как пепел погасшего костра.