Читать книгу "Зикр Назира"

Беседы

Наутро в комнату воинов бесшумно вошла укутанное в чёрное служанка Сююн Бике, взглядом нашла Назира и так же, не издавая ни звука, кивнула. Назир поспешно вскочил, ткнул Байбуре в плечо – собирайся, мол, скорей – но был остановлен Вафой.

– Встречаться с царицей допустимо только в присутствии мурзы. Она – кияу моего господина. Пойду с вами.

Назир пожал плечами и вновь заторопил Байбуре. Вышли все вместе. По пути Назир догнал Вафу, подладил свой шаг под размашистую походку великана и задал вопрос, который мучал его с недавнего времени:

– Вафа, почему ты хотел нас спасти?

– Разве? – буркнул Вафа.

– Твой совет там, под стенами Казана, спас нам жизнь. Почему ты это сделал?

– Ты… Похож на одного человека.

Вафа помолчал, а потом ускорил шаг. Назиру пришлось едва ли не бежать и, задыхаясь, он спросил:

– На кого же?

– На моего брата.

– А кто он? Как его зовут?

– Звали, – Вафа резко остановился, повернулся к Назиру и тихо, но отчётливо произнёс, – Его звали Мухамедьяр. Он погиб.

Вафа пошёл дальше, не дав Назиру времени задать другие вопросы.

В воздухе царили холод и ветер, и снег. Зима, видимо, решила показать себя раньше, чем обычно. Или же скорее хотела прикрыть тела погибших. Для здоровья это будет лучше, меньше болезней, отметил Назир, а потом сам же себя и поправил – для чьего здоровья? В живых не осталось почти никого, да и тем лучше погибнуть, чем жить под урусами.

Сююн ждала их, будто бы и не сходила со своего места. Не показав ничем ни удивления, ни злобы к пришедшему Вафе, она всё так же спокойно удерживала руки на своих коленях, глаза по прежнему выглядывали одной ей, Сююн, известные помыслы.

– Что ж, Назир, сын Акмоли, расскажи нам подробнее о снах, которые видел твой спутник, – голос царицы был холоден, как и ветер на улице. – Почему ты считаешь их достоверными?

Назир рассказал о встрече с Байбуре, о его сне, а потом не удержался и поведал свой сон, в котором он бродил по полю мёртвых и заглядывал в ворота Казана, из-под которых наружу сочилась кровь.

Царица долго молчала. Когда к ней подошла обеспокоенная тишиной служанка, Сююн повела рукой, отсылая девушку прочь:

– Исходя из этого, ты доверяешь снам этого мальчика?

– Да, царица. Но сон про твоего сына он мне не открывал, – Назир покосился на Байбуре, который сегодня молчаливо сопел, стоя рядом.

Царица и сама, видимо, сегодня решила больше говорить с Назиром, несмотря на присутствие Вафы, и теперь он, Назир, пытался понять причину таких изменений. Не во вчерашней ли беседе на обрыве она крылась?

Сююн спросила, чему он обучался у Физули. Назир ответил, что большей части искусству счёта и стихосложению, а также лекарству, истинной вере и навыкам разумной беседы, которую древние из-за моря называли «диалектикос».

– Как же ты, счетовод и поэт, оказался на войне?

– Это долгая история, царица. Я боюсь тратить твоё время на этот рассказ.

– Говори, когда тебя спрашивают! – внезапно рявкнул Вафа, видимо, раздражённый, что царица за всё время не сказали ему ни слова.

Сююн не обратила внимания на прервавшего беседу, лишь грустно улыбнулась:

– Времени у меня теперь предостаточно, суфий. Прошу, рассказывай обо всём по порядку.

По её знаку слуги внесли подушки для сидения, чашки с чаем и тонкий, хрустящий бавырсак. Назир говорил, а она слушала, изредка задавая точные вопросы, поражая его осведомлённостью о далёкой жизни и остротой мышления.

– А ты хороший рассказчик, Назир, сын Акмоли. Не знаю, какой ты счетовод и лекарь, но поэт, наверняка, искушённый, – Назир ощутил, как лицо его зарделось. И даже спиной ощутил напряжение, которое исходило от Вафы, сидящего чуть поодаль.

– Видишь, вот и время прошло за разумной беседой, – с тонкой улыбкой произнесла Сююн.

– Порой время оставляет в покое людей, занятых мудростью, – ответил Назир.

– Это и есть самое страшное. Когда время оставляет тебя, – Назир не сразу понял, что это сказал молчавший до того Байбуре.

Взгляды всех в комнате повернулись к мальчику. Тот сидел на подушках, набив рот сладостями как ни в чём не бывало.

От его простецкого вида воришки, застигнутого с полными карманами краденого, Сююн расхохоталась.

– Береги этого маленького мудреца рядом с собой, суфий! – царица добавила, уже серьёзно, – Береги его и себя. Пока на земле есть мудрецы и поэты, царство будет жить, – помолчала, а потом сказала слова, заставившие насторожиться, – Впрочем, о времени царств нам стоит говорить отдельно.

Они уже прощались с Сююн, когда та, почти небрежно, бросила им вслед:

– Вафа-мурза, дары для моего кияу, шейха Али, готовы. Сам ли ты доставишь их или сочтёшь мою просьбу об этом никчёмной?

Вафа, злой от былого невнимания, а теперь замешкавшийся от неожиданности, сумел сказать лишь: поеду сам.

Назир шёл по переулкам города окрылённый беседой и погружённый в раздумья одновременно. Уже у самого входа в дом Вафа остановил его, притянув к себе за рукав и зашептав почти в ухо, так же, как сделал он перед взятием Казана:

– Будь осторожен, суфий. Слова женщин порой хитрее шайтанов. Не верь всему, что она говорит.

Назир, до сих пор очарованный Сююн, лишь недоумённо пожал плечами и прошёл в дом. В голове его вертелись сотни, тьмы слов, каждое из которых было недостойно Сююн. Да, она не была молода, не была красива, но её острый ум, таящийся за редкими словами, и сила, которая когда-то сделала её царицей и до сих пор заметная в гордой осанке, манила и влекла. Взгляд, то острый и режущий, то глубокий и ласковый, словно парча, руки, которые никогда не показывали внутреннего волнения хозяйки, внимание к собеседнику и умение походя, одним обдуманным словом срезать неугодного сановника – Сююн была непохожа на женщин, которых он знал.

А многих ли ты знал, с усмешкой упрекнул себя Назир. Ни одной, в сущности, если говорить об истинном познании женщины. Конечно, в Тебризе были красавицы, которые кидали взгляды сквозь плотную завесу виноградника, призванного хранить их чистоту, и одна из них даже…

От мыслей его отвлёк Вафа. Мурза нависал над ним, головой, казалось, упираясь в потолок:

– К шейху Али тебя взять невозможно.

– Вафа, я бы остался здесь…

– Нет, надо уходить.

– Но почему?

– Потому что эта женщина погубит тебя, как погубила двух своих мужей, а теперь почти потеряла сына. Всё мужское вокруг неё сходит на нет. Хитрость её от шайтана, словами она завлекает в свои сети – уж я это проходил, поверь мне, суфий! – Вафа отвёл взгляд в сторону и Назир подумал, что мурза не просто так опасался общаться с Сююн, возможно, что их когда-то связывали более близкие отношения, нежели сейчас.

– Тебе надо уехать, сразу после нас. Я оставлю коней для тебя и мальчика.

– И куда же мне идти?

– Двигайся на юг, возвращайся в город, где живёт твой учитель. Пока что у урусов не хватит сил, чтобы идти в те края. Уходи, спасай свой дар стихосложения.

Назир улыбнулся:

– К чему тебе стихи, воин Вафа? Разве не говорится, что лучший кадис воин складывает своей саблей, а копыта коней в походе выстукивают лучшие беиты?

Внезапно лицо мурзы потемнело, глаза превратились в тонкие щёлки, а заговорил он стремительным шёпотом, как тогда, возле шатра шейха Али:

– Потому что поэты гибнут в числе первых. Как мой брат Мухамедьяр. Завтра возьмёшь коней и двинешься на юг.

Только в ночной тишине Назир вспомнил, о ком говорил Вафа. В памяти отложились четыре строки казанского поэта, погибшего при битве за далёкий город:

 
Мой друг, на куст из роз взгляни.
Шипы им для того нужны,
Чтоб всевозможные глупцы
Не смели тронуть красоты.
 

В клетке

Ранним утром отряд Вафы двинулся в обратный путь. В двух сундуках, уже знакомых Назиру, повезли шейху Али расшитый служанками Сююн халат и кушанья, которые приготовила сама царица. Перед отъездом мурза вывел Назира во двор и указал на двух лошадей:

– Возьми их и уходи. Иначе погибнешь. Тебе здесь не место.

За ночь Назир обдумал слова Вафы и понял, что они в самом деле разумны. Упорствовать после того, как город взят урусами, подобно глупости, ведь он не сумел донести зикра вовремя. Значит, нужно избрать свой путь и, кроме как двинуться обратной дорогой в Тебриз, выхода нет. Если он не выполнил своего задания, значит, должен продолжить обучение.

– Назир, а скоро мы отсюда уйдём? – спросил Байбуре, когда дом перестал сотрясаться от шагов воинов.

– А ты… Тебе разве не хорошо здесь? – подивился Назир. Ему казалось, что мальчик готов остаться с воинами, а не продолжить скитания, потеряв родину.

– А что здесь может быть хорошего? Вокруг одни стены, урмана не видно. Да и что нам с тобой делать среди урусов? – мальчик прошёлся по пустой комнате, выглядывая в окно. За ним уже чувствовалось холодное дыхание зимы.

– Ещё чуть-чуть и совсем похолодает, а что мы тогда здесь делать будем? Зима придёт, мы так тут и останемся. Что потом? Пойдём к урусам в слуги? Как и Вафа – будем бояться всего?

– А неужели Вафа боится? – Назир удивлённо смотрел на мальчика. Тот, казалось, не видел, что перед ним – голова его так и оставалась склонённой к плечу, глаза застыли, уставившись в одну точку где-то на стене.

– Великан боится. Страшно от того, что шейх Али будет зол на него.

– Что ж ему злится на своего мурзу?

– Потому что он привезёт дары, которые будут шейху не по нраву, – Байбуре наклонился вперёд, словно вглядываясь, а потом откинул голову и захохотал. – Ох, не по вкусу будут ему кушанья, а платье придётся не впору!

Байбуре подпрыгнул и стал так уморительно показывать толстого шейха Али, едва влезающего в рукава, что вскоре и Назир начал улыбаться.

– Хорошо, едем. Я схожу попрощаться с царицей, а потом мы с тобой пустимся в наше странствие. Не знаю, к чему тебе это нужно, но буду рад, если мы проделаем этот путь вместе.

Назир двинулся к Сююн, всё так же улыбаясь. В голове его уже крутились слова прощания, которым суждено было стать невысказанными.

Царица стремительно вышла из темноты женской половины. Назир в который раз поразился лёгкости и уверенности её шага. Он пытался вспомнить, кто из виденных им женщин ходил так же, но не сумел. Смотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда с того момента, как вышла из глубины комнат.

– Ты улыбаешься, суфий? Осмелюсь узнать – что стало причиной твоего веселья?

– Прости, царица, если тебе покажется это грубым, но Байбуре, мальчик, которого ты назвала маленьким мудрецом, показал мне шейха Али, который не может влезть в халат, посланный тобой утром.

Взгляд Сююн сначала потемнел, а потом в глазах всплеснулось удивление, перемешанное со смехом:

– Ох, прав, прав твой мудрец! Не думаю, что по нраву придётся мой дар кияу, когда он наденет его! – царица прошлась по комнате. – Как видишь, суфий, время может играть с человеком, но и человек может играть с ним, например, ускорив события в жизни других людей.

– Царица, играть можно лишь с тем, что знаешь и можешь изменить. Но как мы можем…

Царица подошла к нему так близко, что он ощутил дыхание на своих щеках. Назир смутился и прервал речь.

– Знаешь, суфий, порой мужчине стоит поменьше разговаривать, – сказала Сююн шёпотом, прикасаясь к его груди, – и больше делать.

Назир ощутил, как краска покрывает его лицо, но царица уже отошла прочь. Только он собрался с мыслями, чтобы заговорить о скором отъезде, как она спросила:

– Ну что, суфий? Каково тебе быть пленником деревянной клетки?

– Царица, поэт сказал так:

 
Хоть в клетку усади ты соловья,
Напевы птичьи всё ж услышу я.
 

Рядом с тобой, царица, с твоей красотой и умом и клетка может казаться свободой, – ответил Назир, и сам замер от своей смелости, от слов, сказанных той, что через несколько дней станет женой другого мужчины.

Лицо её скривилось, и Назир подумал, что Сююн сейчас заплачет, но нет, она вновь подошла к нему и заговорила рваным шёпотом:

– Никогда, слышишь, никогда не принимай клетку за волю! Я сделала эту ошибку в молодости, а теперь расплачиваюсь за неё. Клетка не станет свободой, даже если тебя окружат прекрасные гурии, – царица продолжала шептать ещё что-то, но Назир уже не слышал её слов, потому что весь его взгляд был устремлён на тонкие губы.

Вафа предупреждал, что она опасна, что её слова могут жалить и ранить, и она уже успела сделать это, упрекнув его в бездействии. Так неужели сейчас он не сделает того, что хотел ещё в самую первую их встречу? Неужели он так и будет следовать советам других, когда приходит время действовать самому?

Назир протянул руку, прижал царицу к себе и, даже не ожидая, когда она договорит, поцеловал в губы. Она ответила ему – страстно, горячо прижимаясь, и он ощущал, каким жаром она готова поделиться.

В самый яркий миг наслаждения он наконец вспомнил, кого она ему напоминает, и даже хотел отстраниться, чтобы обдумать эту мысль, искрами разошедшуюся в голове и теле, но Сююн требовательно и нежно прижала его к себе, и он излился в неё.

 
Сплетенье рек – её густые волосы.
Ветер в макушках сосен – её ресницы.
Шорох проворной ласки – звук её кожи.
Колодец Йусуфа – обитель её мыслей.
 

– Ты прекрасна, как Идиль ранним утром, как нежный цветок под каплями росы, – шептал он, попеременно то разжимая пальцы, то стараясь вытянуть из ловушки её рук и коснуться белого тела.

На исходе ночи они оба вслушивались, как просыпается крепость. Вдали запевали петухи, под стеной бряцали доспехи и доносились крики. Когда он подумал, что Сююн уснула, она внезапно раскрыла глаза и безмолвно повернулась к нему. Левая щека, мягкая и округлая в ночи, теперь затвердела камнем и задёргалась, как бывало во время дневных разговоров.

Назир ещё сильней поразился, насколько Сююн напоминает его мать, энкей, потерянную в Казане, раньше – таком далёком, теперь – и вовсе недостижимом.

– Назир, тебе надо уходить, – прошептала она.

– Да, Сююн, я знаю, сейчас… – он сел на постели.

– Я не про этот дом говорю, не про сегодня. Тебе нужно уходить отсюда, – в очередной раз Назир увидел, как мгновенно меняется её лицо – миг назад она была женщиной после ночи любви, и вот – стала царицей, не говорящей, но приказывающей, – Назир, тебе надо бежать отсюда.

– Но, царица, позволь мне следовать за тобой, быть с тобой, любить тебя хоть издали!

– Забудь обо мне! Сегодня вернётся Вафа, и он по одним глазам твоим поймёт, что случилось.

– Но как?

– Назир, Назир, какой же ты все-таки молодой, – она улыбнулась и быстро провела по его ноге тонким пальцем. – Вафа влюблён в меня, давно влюблён, а никто лучше отринутого влюблённого не видит такие вещи.

Назир вскочил. Теперь-то ему стали ясны слова и поступки Вафы – когда он не пускал Назира к Сююн в одиночестве, когда говорил, что она может погубить.

– Но… Ты ведь можешь уехать со мной! Прямо сейчас, пока ещё не рассвело, мы тайком выберемся из города и двинемся вместе… На юг, в жаркий Тебриз! Или же в твоё ханство, в Крым, где тебя наверняка встретят с почётом и радостью!

Сююн покачала головой:

– Ты забыл, Назир – мой сын у царя Ивана, – голос её был так холоден, что Назир ощутил дрожь в теле. – Царь Иван хочет выдать меня замуж за этого жирного уродца, шейха Али, а тот боится меня, знаю, что боится, меня многие боятся, кроме настоящих мужчин.

Сююн улыбнулась и тут же вернула своему лицу прежнее суровое выражение, и зашептала, горячо и прерывисто:

– Шейх Али засадит меня под замок в своём Касимове, этой подачке царя урусов, и там будет моя клетка до самой смерти, я знаю о том, твёрдо знаю, Назир. Ты… Эта жизнь, вся эта война – это не для тебя. Уходи в Тебриз или куда-нибудь ещё, но главное – прочь, прочь этих людей, которые только и знают, что убивать друг друга! Ты не воин, твоё место не здесь!

На мгновение она вновь показалась ему прежней, ночной, и Назир потянулся к ней руками, но Сююн отодвинулась на постели, подтянув расшитое покрывало к груди. Шея Назира, ещё недавно согретая теплом её дыхания, теперь покрылась холодной испариной. Он долго молчал, а потом так же безсловно поклонился и вышел, даже не заметив, что слёзы омывают не только его щёки.

– Мы уходим? – вскинулся Байбуре с пола, как только Назир влетел в дом.

Назир застыл. Теперь и мальчишка подгоняет его!

– С чего ты взял?! – Назир ощущал, как внутри подымается гнев, зная при этом, что нужно держать себя в узде, перерабатывая ту силу, которую даёт злоба, во что-то иное. Но прямо сейчас сдержаться ему было почти невозможно.

И он продолжил, понимая, что выплёскивает себя с каждым словом:

– С чего бы тебе говорить – идти нам или оставаться? Опять сном прикроешься? Да твои сны только расстройство одно, как и предсказания каких-нибудь колдунов-черемисов! Хотя, что же это я, забыл, – Назир притворно хлопнул себя по лбу, – Ты же и есть черемиса!

Он метнулся по комнате, пиная свёрнутые постели. Вышел вновь перед Байбуре:

– Мужчина не должен подчиняться снам! Мужчина всегда делает свой выбор! Поэтому я! Я остаюсь! – последние слова он уже проорал, склонившись над мальчиком.

Дыхание сбилось, Назир ощутил, что внутри почти ничего не осталось – всё вышло, вышло в слова, вместо того, чтобы быть накопленным, переведённым вверх тела, как его учили когда-то. Плохой он ученик, плохой.

Байбуре сжался в углу, не говоря ни слова. Назир отошёл от него, выскочил на улицу, пошёл кружить по двору, подставляя тело холодному ветру.

Нет, не может он сейчас уйти. Не может потому, что… Назир не знал почему. Внутри его зрело ощущение, что все эти попытки выдворить его из Зияжска – слова Вафы, холодность Сююн – они какие-то… Неправильные. Да, именно так. Он не знал, откуда у него такие чувства, но иногда подобные предзнаменования селились в душе его, и он научился слушать их. Пусть они были редкими, но он не пропускал такие знаки. В прошлый раз таким знаком был сон Байбуре, теперь же он видел это изнутри себя.

– Мы остаёмся, – глухо сказал он, вернувшись к Байбуре. – Не знаю – почему, и не спрашивай. Мне нужно быть здесь.

Назир был удивлён, что мальчик не стал спорить с ним, не стал пересказывать свой сон, который, как ему было ясно, показывал исход из Зияжска.

Вафа и его отряд вернулся к вечеру.

– Ты всё ещё здесь? – сквозь зубы проговорил великан, войдя в дом.

Назир поспешно отвёл взгляд, затем вспомнил о словах Сююн, и заставил себя посмотреть в глаза Вафе, но тот уже прогромыхал обратно во двор, хлопнув дверьми.

– Что с ним? – спросил Назир у кого-то из воинов.

– Шейх Али его наказал. Бил плёткой, говорят, – пожал тот плечами.

– За что?

– Дары, которые Вафа от Сююн привёз… Халат надели на пленника и тот вскоре умер в страшных мучениях. А кушанья скормили собаке, та издохла тут же. Вот шейх Али и разозлился. Хотел убить Вафу, да потом остановился.

Назир представил, как жирдяй едва-едва шевелит руками, чтобы хлестнуть великана, и едва смог сдержать ухмылку – уж больно забавной казалась эта картинка. И тут же вспомнил, что говорила ему Сююн о времени, которое порой можно и поторопить для отдельных людей. Вот о чём она вела речь. Выходит, всё же нельзя, не дано это человеку – изменять ход времени. Тот, кто должен остаться живым, им и останется. Кому написана смерть – тот погибнет, так или иначе. Вот только как распознать эти знаки?

Вафа вскоре вернулся. Всё его лицо было залито краской. Прямо от входа он ударил зазевавшегося на пути воина, да так, что тот отлетел к стене.

– Что, свиные последыши, разлеглись по углам?! Вам лишь бы жрать да гадить, вот уж воистину свиньи! – Вафа метнулся ещё к одному, влепил тому оплеуху.

Мурза метался от одного к другому, раздавая тумаки, а Назир тем временем вдруг ощутил, что видит не только гневающегося человека. Он видел человека, который не смотрит в его, Назира, сторону. Вафа старательно избегал встретиться взглядом с суфием, сидевшим в углу. Почему же?

У Назира было только одно объяснение – Вафа побывал у Сююн. Неужели понял? Или же она сама, ради своих, неведомых выгод, всё рассказала? Назир ощутил, как внутри всё сжалось.

Тем временем великан успокоился и перестал махать руками по сторонам. Вскоре всё затихло. Воины держались от начальника подальше, поглаживали синяки и ушибы, и даже, как заметил Назир, тихонько посмеивались над его вспышкой, тайком изображая мечущегося туда и сюда мурзу.

Вафа тем временем подошёл к Назиру и навис над ним всей глыбой своего роста. В комнате повисла тишина.

– Что ж, вчера тебе повезло больше, чем мне… Но завтра, завтра, когда мы тронемся в путь, клянусь, я убью тебя – прямо на её глазах. Эй, там, – кинул он, не обращаясь ни к кому, но зная, что его приказ выполнят тут же, – свяжите его. Суфию понравилось с нами, и он поедет с нами.

К Назиру тут же кинулись и связали по рукам и ногам тонкими кожаными ремнями. Пока вязали, он молчал. Когда же все, кроме ухмыляющегося Вафы, отошли, слова сами возникли в его голове:

– Зло, что внутри, всегда можно перековать во что-то иное, полезное, лишь бы знать – как и во что. Те же, кто в злобе мечется взад и вперёд, суть дикие звери в клетках, что не знают своего выхода, и готовы броситься на решётки, лишь бы выпустить злобу. Но люди, люди должны вглядеться в свои клетки и раскрыть замки, или же разломать преграды, или же пройти сквозь прутья…

Воины перестали шептаться и уставились на говорящего. Вафа, сжав кулаки, стоял рядом, не двигаясь. Голос же Назира тем временем продолжал изливать слова, и Назир с удивлением узнавал рисунок, в который складывались звуки, то подымаясь в дыхании, то опускаясь на выдохе. Это был… Это был зикр, зикр Физули, пусть и в других словах, но в том загадочном ритме, который Назир никогда не мог верно уловить.

– Заткнись, слышишь, заткнись! – огромное тело с легкостью лани нагнулось к нему, – прекрати нести свою чушь о клетках, потому что… – последние слова Вафа прошептал так, что их слышал только Назир, – каждый из нас сидит в своей клетке.