Читать книгу "Зикр Назира"

Зикр

Когда Байбуре проснулся, ему показалось, что спал он всего ничего – кто-то из воинов ещё ворочался, где-то на улице лаяли собаки, несколько недель назад прибившиеся к их городку. Он повернулся на постели, укрылся одеялом, но сон уже улетел куда-то крылатым тулпаром. Байбуре лёг на спину и с открытыми глазами стал читать молитву, которой его научил Назир, а того – его учитель.

Рядом храпели, сопели, стонали, а Байбуре слово за словом разматывал клубок молитвы и ему казалось, что они, слова эти, окутали его пальцы, и теперь главное – не спугнуть их, не взмахнуть чересчур резко, а двинуть рукой, чтобы слова встали на свои места, определённые много поколений назад.

Как-то раз он попытался рассказать об этом ощущении Назиру, тот пристально посмотрел на мальчика и сказал, что пауки в Самарканде плетут шёлк. Почему он так сказал? При чём тут пауки? Как если бы с его пальцев стекали нити, вот только куда они могли бы прикрепиться? Байбуре лежал, медленно погружаясь в дрёму, легко шевеля пальцами, представив себя пауком, чьи нити тянутся далеко-далеко, а каждая нить…

Байбуре стоял на рыжем холме перед войском, а к каждому пальцу руки были привязаны сотни прочных ниток. Какие-то были толще других и вели к стоявшим рядом – Назиру, Полату, Самиду. Какие-то нити были тонкими, едва заметными и тянулись вдаль, за спины ближнего круга людей. Но Байбуре знал во сне (а он понимал, что это – сон) – на его пальцах закреплены жизни всего войска. И от этого осознания руки внезапно захолодели, а ладонь около запястья даже покрылась тонким хрустким льдом.

Нити натянулись струнами, растягивая пальцы и руки в разные стороны. Байбуре ощутил, как от напряжения срываются кусочки кожи, как кровь начинает сочиться по ниткам, туда, к другому концу. Какие-то струны пропитывались кровью стремительно, а какие-то – медленно, пядь за пядью покрывались красным. Байбуре хотел закричать, но увидел Назира, который смотрел на него почти укоризненно. Мальчик стиснул зубы, зная, что может заплакать. Взмахнул головой и продолжил наблюдать за своими руками.

Лёд от запястьев тем временем стал охватывать ладони, постепенно наползая на пальцы. Нити замерзали, становились хрупкими и Байбуре уже знал, что случится дальше. Ему мучительно хотелось проснуться, он всё твердил «это сон, сон, проснись!», но сновидение не выпускало его.

Теперь все смотрели на Байбуре. Он стоял, словно святой на икунах урусов, с растянутыми в стороны руками. Нити, хрустальные ото льда, едва слышно звенели от тихого ветерка. Всё замерло, но это состояние длилось недолго. Байбуре ощутил сотрясение сзади, будто бы там оземь упало что-то тяжёлое. И ещё, уже ближе. С каждым сотрясением нити звенели и тряслись всё сильнее. Туммм! Звон прошёлся по всем нитям. Туммм! Ещё сильнее.

Байбуре кое-как вывернул шею и смог посмотреть себе за плечо. Позади возвышались стены Казана, а над ними, гораздо выше их, стоял плешивый мужчина, с глазами, побелевшими от безумия, одетый в парчовый наряд уруса-мурзы. Великан сделал ещё шаг, совсем близко, прямо за стеной. Байбуре всё-таки закричал, уже зная, что будет дальше. Нити сотрясались, они ходили ходуном, на некоторых застыли кровавые сосульки и они прогибались под тяжестью.

 
ТОУММММ!
 

Звеня, нити-струны посыпались. Не сразу, по одной, но с каждой следующей ломались и падали всё больше и больше нитей. Вскоре звон стоял такой, что Байбуре не слышал своего крика. Как только нить обрывалась, человек, привязанный к ней, падал оземь. Байбуре зажмурил глаза, но это не помогло – он продолжал слышать звон, ощущать как исчезает натяжение, как трясётся земля от кусочков льда, словно градом ударяющих в её кожу. Байбуре открыл глаза, нашёл Назира, его нить. Тот стоял, один из немногих. Ни Полата, ни Самида видно уже не было.

– Слава Аллаху! – прошептал Байбуре, но лицо Назира нахмурилось, взгляд ушёл куда-то вверх, за спину мальчику. Повернуться Байбуре не успел. Он только увидел, как тень великана накрывает их всех, всех, оставшихся в живых, а следом пришёл ветер и тяжесть удара, и он наконец проснулся, весь в холодном поту, скрюченный от страха и с ужасной болью в пальцах…

В этот раз убивать оказалось проще – Назир даже не заметил, кто первым попал под его удар. Человек, если только это был он, осыпался где-то уже за крупом коня, а крик его тут же потерялся, рассеялся среди сотен, тысяч других и вскоре было уже не до мыслей.

То, о чем ещё вчера размышлял Назир, то, что казалось верным и достойным, теперь исчезло, растворилось в потоке из тех, кто смерти боялся, тех, кто её нёс и тех, кто искал и нашёл.

Конница Полата прорубалась к середине войска урусов. Назир быстро глянул – вот он, Полат-батыр, сечёт и бьёт, колет и давит, и нет ему преград на пути Аллаха Всемогущего. Перед Назиром колыхнулась толпа неразличимых лиц и оттуда, словно вышвырнутый, вылетел навстречу человек с красным от крови лицом. Крича, он взмахнул саблей, пытаясь достать ногу Назира, но он успел пнуть соперника в запястье и оружие отлетело. Растерянный, с поднятой для пустого удара рукой, урус стоял перед Назиром, а он пытался вспомнить, отыскать для себя нужные строки из известных ему книг – достойно ли убивать безоружного? И в следующий же миг голова уруса обмякла, на шее вздулся багровый рубец и человек сполз на землю. Ударил его кто-то из войска Назира, походя, не раздумывая.

Загудели, застонали далёкие трубы. Назир оглянулся – на холме махали знамёнами. Что это был за знак? Вернуться? Или же рассеяться? Он не помнил. Но тут подошла конница урусов и ударила с левой руки в самую гущу битвы. Назир понял, что сейчас их начнут отрезать от холмов, рванулся вперёд, к Полату, крича на ходу что-то. Темник обернулся, цепким взглядом воина оценил расстановку и, кивнув, повернул навстречу прибывающим силам урусов. Вслед за ним движение повторили другие всадники. Добивая пеших, казанцы двинулись навстречу орущей, гогочущей, свистящей реке врагов.

Первое время казалось, что силы равны, но урусы прибывали и прибывали. Они налетали на войско Полата, словно ветры с зимней реки, с каждым разом вырывая из рядов всё больше и больше батыров. Назир оказался вдалеке от темника, и оттого лишь изредка видел бунчук на шлеме – ярко-красный бутон перед началом боя, теперь поник, пропитался кровью вперемежку с пылью. Назир взглянул себе под ноги – такого же цвета была земля.

Когда с севера ударили свежие силы урусов, стало понятно – битва проиграна. Размахивая саблей, толкаясь и пинаясь, Назир видел, что какие-то всадники остают, поворачивают коней. На поле боя их становилось всё меньше и меньше, а врагов – всё больше. Если в самом начале он бился с одним, то сейчас на него налетало по двое, трое, и лишь плотно прижавшись к кузнецу Самиду, он мог отбиваться. Но и Самид, и сам Назир были покрыты кровью с головы до колен, плотно прижатых к сёдлам. Брызги то ли своей, то ли чужой жизни залепляли глаза, и то и дело приходилось смахивать их рукавом халата.

В голове Назира билась одна и та же мысль, одно и то же, краткое воспоминание, что-то о чём он помнил, может, видел в каком-то из снов, но потом забыл, а вот теперь что-то начало всплывать из глубин, и, если бы была возможность остановить ход руки, то он бы наверняка сумел. Полутьма, сухой шёпот, понимание того, что не успел, не спас, не помог и вот – снова то же самое, да только…

Только было что-то новое в этом состоянии, было понимание, что сейчас он не просто идёт на смерть – он сам несёт смерть, и теперь все равны, нет больше ни врагов, ни друзей, нет ни Назира, ни Сююн, ни Байбуре, ни Полата, а лишь рваные удары, хрип коней, крик Самида во имя Аллаха… Аллах Велик, Аллах Всемогущ, да поможет нам Аллах – и было что-то за этими словами, какая-то нить, упущенная во мраке, тонкая нить, которую можно было бы поймать, чтобы притянуть к себе и удержаться в этом море крови. И за эту нить можно было вытянуть из самой глубины самого себя слова:

– Алла-ху! – вырвалось из самого живота, да так громко, веско, что и он сам, и Самид поблизости на мгновение замерли, огляделись – кто же это сказал?

– Алла-ху! – вновь прокричал Назир, и тут же, вместе с ударом, вспомнил. Это был зикр, зикр, тот самый, что он нёс в Казан, и что не успел передать знающему человеку, а потом забыл, как и забывают о постыдных вещах в своей жизни.

– Аллаааа-ху! – и время для Назира остановилось, всё кругом встало и двигалось едва-едва. Вот навстречу ему летит сабля, значит, нужно подставить щит, и тут же, с оттягом обрушить свою на руку нападавшего. Вот ещё кто-то выскакивает из серой толпы, но движется он как улитка, и Назир изгибает руку так, чтобы лицо нападавшего пришлось ровно посередине клинка, кровь стынет на стали, плоский водоём быстро переполняется и видно как капли брызжут под ноги коней. Назир бьётся так какое-то время, зная, что нет ему равных сейчас, что никто не может превзойти его – нет, не его, а силу молитвы, заложенной далёким святым, силу, которая вдруг обнаружилась внутри него, силу, которая равна богу. И знает, что времени больше нет, нет ни врагов, ни друзей, есть только он, ставший кем-то иным – дэвом, джинном, самим Аллахом, отцом, Полатом, Иван-ханом, Сююн, матерью… Вспышки света бились в глаза, перекрывая кровь и всех, кто был вокруг, с каждым обращением становясь всё длиннее, всё ярче, всё плотнее…

Лучниками были в основном такие же, как и Байбуре, мальчишки – двенадцать вёсен, не старше. Под первым же ударом стрельцов кто-то упал, кто-то закричал, а задние ряды, где Байбуре в этот раз стоял из-за ночной лихорадки, заколыхались и сдерживались лишь криками однорукого Махмеда, да несколькими угрюмыми мальчишками, которые хватали стрелу за стрелой из саадака, и отсылали её от опушки леса вперёд, к наступавшим врагам, раз за разом попадая в цель. Второй и третий удар снесли и этих храбрецов.

Байбуре, ослабленный ночными кошмарами и недавней болезнью, бежать не стал. Так же, как и другие, он старался выбрасывать стрелы в небо, ожидая, когда они повернутся в сторону врага и найдут свою цель. В самый последний миг, увидев в десятке шагов перед собой ружья урусов, Байбуре ринулся вглубь леса и рухнул на подсохшую уже от весеннего солнца сосновую подстилку. Лежал, проклиная себя за трусость и за то, что не смог встретить смерть лицом к лицу.

Почему он так сделал – ответить не мог. Ещё там, у Казана, он был готов к смерти, знал, что ждут уже родные, а помирать тут… Неизвестно ведь – доберётся ли душа до нужных мест, встретится ли с отцом?

Лежал, уткнувшись в прелую хвою, тянул носом запахи просыпающегося леса. Лежал долго, до тех пор, пока не стихли хрусткие шаги на опушке. До тех пор, пока не донеслись голоса труб. Но он знал, что трубы поют не им, не казанцам. Трубы могли петь только урусам.

Уже стемнело. Со стороны поля боя едва доносились стоны, которые то затихали, то вновь нарастали под ночным небом. Байбуре трясся в ознобе, и от этого ему становилось противно – лежать, прятаться, как дрожащий куян, в то время как Назир – он почему-то был уверен в наставнике – бился до последнего. Также как и в том, что должен найти его и похоронить. Во сне Назир упал одним из последних, значит, он будет где-то сверху.

Байбуре приподнял голову. На поле не было никого. Лишь вдалеке темнел силуэт лошади. Она то ли не могла, то ли не хотела отходить от мёртвого хозяина. Привстал на одно колено, а потом разозлился на себя, на свою жадность жизни и выпрямился полностью. Нас разбили, но мы не сдались, подумал он.

Обходя тела погибших из отряда, подошёл к полю. Здесь не было ни хвои, ни мокрой, пробившейся через проталины, травы – всё было вытоптано, пропитано кровью. В морозном воздухе пахло железом.

Я не смогу сделать этого. Сможешь. Голос отца впервые за долгие месяцы возник внутри Байбуре. Этием, как я найду его здесь? Поклонись мёртвым и найдёшь. Ты сможешь, улым, я знаю, сможешь. Байбуре утёр слезу, которая холодной каплей повисла над губой. Затем встал на колени. И пополз по полю мёртвых.

Первые шаги были самыми трудными. Рукой он с ходу влетел в чью-то глубокую рану, оскользнулся и упал лицом к лицу с мертвецом. Вскочил, не отводя глаз от погибшего – раззявленный рот в чёрных запёках, в распахнутых глазах укрылась злоба. Кое-как отёр руку об одежду. Дальше. Он – дальше. Назир должен быть где-то там, в глубине поля.

Назир очнулся от долгих толчков, втянул ртом воздух и тут же закашлялся – до того окружающий мир казался плотным, насыщенным чем-то новым, непознанным, словно бы он младенцем вышел из мягкой утробы и вот, в мире людей, учится дышать. Над ним широким платком с серебристо-звёздной вышивкой раскинулось небо, а рядом кто-то говорил, говорил, не останавливаясь, называя кого-то по имени:

– Назир, Назир, очнись, Назир, ну очнись же!

Он перевёл взгляд на человека рядом – мальчик, ещё не мужчина, но уже сделал шаги на этом пути, и будет жить ещё долго, если, конечно, будет смелым. Назир хотел сказать, чтобы не плакали, потому что жизнь в нём ещё сохранилась, но из горла донёсся лишь сухой хрип. Воздух, какой же жёсткий и плотный был воздух вокруг! Ещё вчёра, кажется, он дышал легко, не задумываясь, а теперь над каждым вздохом, над каждым движением, взглядом, словом необходимо думать и думать быстро, чтобы пересилить это сопротивление вокруг самого себя.

Чёрное с серебром закрылось чьим-то лицом:

– Назир, ты жив? – Байбуре, вот как его звали, этого джигита, он ещё видел сны, но пока не умел их толковать, а ему, Назиру, уже не нужны толкования, потому что…

– Что-то изменилось, – прошептал он и порадовался – значит, в этом воздухе он может и говорить, пусть тихо, пусть мало, но может. Значит, нужно попробовать двинуться, хотя бы вот рукой.

Назир приподнял руку и растопырил пальцы так, чтобы они накрыли небесный платок. Рука слушалась его, хотя движение отдалось резкой болью в левом боку. Опустил обратно, к исходному телу, чтобы успокоилось в близости.

– Как ты нашёл меня?

– Я полз. Полз по полю и потом… Увидел, как что-то блеснуло. Это ты… – в голосе мальчика слышалась какая-то опаска, боязнь сказать что-то не так.

– Почему ты боишься меня теперь?

– Потому что… Потому что… Ты теперь… – Байбуре подбирал слова, хотя Назир уже знал, что услышит дальше, – ты теперь как святой.

При последних словах Назир улыбнулся. Нет, не святой, не архангел Джебраил, но тот, кто впустил в себя дух, тот, кому открылся рух. Жаль только, что так поздно, что до рассвета или чуть больше, и – не далее того. Назир явственно ощущал, как в левом боку разрастается глубокий прорыв, из которого его по капле покидает жизнь. Что ж, видимо, так решил Всевышний.

– Помоги мне встать, – он протянул руку Байбуре. Мальчик ухватил его и потянул, отчего внутри заломило, но Назир тут же перестал вглядываться в ту сторону, собрав себя лишь на решении последнего вопроса, который встанет перед ним ранним утром. Они шли, мягко ступая, и Байбуре оглянулся, чтобы увидеть – какие следы оставляют они после себя и увидел, что в следах Назира прорастают травы. А может быть, они просто устали лежать под мертвецами и теперь принялись восстанавливать своё место, ожидая скорого восхода?

Они шли всю ночь. Байбуре удивлялся, откуда у него и у раненого Назира столько сил, но тот сказал, что силы им придаёт Аллах, чтобы они успели продолжить то, что не должно прекращаться. По пути он говорил Байбуре о том, что нужно для продолжения: постоянное вспоминание имён Аллаха и наблюдение за самим собой.

Уже на рассвете они вышли из леса и встретили солнце. Назир попросил присесть и только сейчас Байбуре понял, насколько устал. Лихорадка, казалось, уже позабытая, вновь вернулась. Назир, сгорбившись, сидел на поваленном стволе сосны и улыбался. Байбуре осмотрел его бок и понял, что рана оказалась серьёзней, чем ему казалось ночью. Кровь сочилась, пропитывая халат, и уже дошла до самой полы.

– Так и есть, Байбуре, это смерть, – Назир помолчал, глядя, как просыпается мир вокруг них. – Но я не боюсь. Впервые в жизни, наверное, – не боюсь, потому что сделал то, что должен был. И пусть в моей жизни был лишь один поступок, но он был во благо Всевышнего, а значит, я совершил то, что должен. Тело моё умирает, когда сознание и душа, казалось бы, нашли друг друга, и, найдя, вместе осознали наконец что-то важное, что-то столь нужное после пустых лет. Видимо, тело не выдержало, поэтому я должен покинуть его.

Где-то в поле засвистал ранний жаворонок, предвещая новый день. Ветер колыхнул короткую поросль полыни. Назир пригнулся и погладил какой-то росток под ногами, и Байбуре показалось, что травинка тут же пошла в рост.

– Всю жизнь я боялся, а теперь вот, видишь, уже нет места для страха. Теперь я могу сказать себе – я пришёл, а тебе – иди дальше. Иди, Байбуре, и неси с собой истинное имя Всевышнего. Я не дам тебе новый зикр, но тот, что я услышал, тебе – тебе смогу передать. Алла хууу, Байбуре, воистину велик Аллах. А теперь давай посидим рядом и посмотрим на новый мир.

И Байбуре сел рядом, на ствол, уже согретый щедрым солнцем, и они сидели в этом густом тепле долго, долго, долго – до тех пор, пока Байбуре не ощутил, что тело Назира завалилось набок. Между корней поваленного дуба суфий Назир обрёл свой последний дом.

Байбуре прочитал молитву, которую смутно помнил от отца, а потом девяносто раз произнёс зикр. Вспышки света он не видел, но ощутил, как сгустился вокруг воздух. С этим ощущением он вышел из леса.

Далеко-далеко впереди виднелся авыл. Дым печи подымался к небу. Байбуре прищурился и увидел корову, бредущую по склону холма в поисках свежей зелени. Он двинулся к деревушке, преодолевая плотность новой жизни.

Предсказание

– Не женись, сынок, прошу тебя, – в трубке шуршало, перекатывалось. Голос матери казался Артёму усталым и бесцветным. – Всё ведь сказали, куда ещё…

– Мам, ну подумаешь, совпало, – разговор с матерью повторялся не первый раз, успел уже надоесть, взбесить, а теперь, перед самой свадьбой, не хватало сил, чтобы спорить, убеждать, приводить какие-то аргументы, потому что было понятно – не поможет.

– Нет, не совпало! Не совпало! Ты неужели не видишь, что всё идет ровно так, как она сказала. Ты же помнишь…

Голос в трубке продолжал говорить, перечисляя события, которые Артём отлично помнил и сам: первый брак неудачный, было холодно, тёмные волосы по утрам на белых склонах раковины, после развода, который прошёл как по маслу (они договорились, сидя в кафе, у него был эспрессо, а она пила свой вечный капучино), через год он встретил Наташку – тоже тёмные волосы, только жаркая, жаркая во всем, готовая прижаться к нему на улице, на виду у всех и целоваться взасос, а у него внутри все колыхалось…

– …второй брак будет хорошим, двое детей, первый сильно заболеет, выздоровеет. Но потом, она сказала… Сказала… – голос в трубке задребезжал.

– Мам, ну хорош уже! Сколько раз уже это слышу.

– Потому что это правда!

– Да правда-правда, я и не спорю, но я пока ещё даже первого ребёнка не завёл, не то что второго! Я живой ещё, живой, ты понимаешь! – стрелка на часах переметнулась на новую метку. Надо было закруглять разговор до прихода Наташи.

– Смотри, Тёмочка, может, и в самом деле – пока без детей? – голос матери внезапно стал деловитым, – Она же сказала, что до тридцати лет это всё.

– Я подумаю, мам. Я знаю, ты этому веришь, и вроде всё пока совпадает, но, слушай, это – предсказание. Гадание. Не факт, что всё так и будет. Слушай, мне пора, скоро Наталья придёт.

– Подумай, Тема, пожалуйста, серьёзно подумай. И с детьми пока не торопитесь, очень тебя прошу…

– Хорошо, все, мне пора, мам, давай, целую тебя там, в выходные, может, заедем. Пока! – Артём дождался хоть какой-то паузы в разговоре и спешно положил трубку, успев словить последнее «могли бы все-таки и подождать».

Потёр затёкшее, потное ухо. Домашний телефон он держал только из-за звонков матери, которая избегала мобильного. В последние пару лет она отказалась от всего, что, по е` мнению, могло «излучать» – сотовых, телевизора, интернета, радиовышек и даже некоторых людей. Зато не избегала своей гадалки – благостного вида тетушки, Веры Павловны, которая раскладывала карты перед матерью раз в неделю.

Три года назад, весной – Артём хорошо помнил, он только начал встречаться со Светой, первой женой, – мать приехала и, искоса глядя на Свету, уже тогда отстраненную, постороннюю, сказала, что должна поговорить с сыном. Наедине.

Они вышли в кухню, и там, озираясь на прикрытую дверь, мать рассказала, о чем услышала в шелесте карт гадалка:

– Первый брак с темной – впустую, через год разойдетесь. Еще через год вторая жена будет, тоже темная, но хорошая, хорошо им… вам… Вместе будет. Двоих детей увидела. Первый, сын, заболеет сильно, но выздоровеет. А после второго… – тут мама споткнулась в словах, переставила с места на место чашку чая и выпалила, – После дочери ты умрешь.

Заплакала, дернулась на шатком стуле. Рукавом кофты задела чашку, та катнулась, слетела со стола и осколочно зазвенела по полу.

Тогда Артём рассмеялся, взял ее руки в свои, долго сидел напротив и что-то говорил, звал Свету, и она вошла, постояла, прислонясь к косяку, полуулыбаясь, а он продолжал говорить, указывая то на себя, то на невесту – успокаивал мать. В конце концов, она приняла стаканчик с накапанной валерьянкой и ушла.

Через год они со Светой в обед встретились в покинутом посетителями кафе на Черном озере и над исцарапанным столиком порешили свой брак. Она пила капучино, он – эспрессо. Оба не допили. Артём расплатился, они вышли из кафе, попрощались и пошли в разные стороны.

В замке что-то щелкнуло, но дверь была заперта изнутри и следом затренькал звонок. Наташка, с работы. Артём распахнул дверь, схватил девушку, буквально втащив внутрь квартиры, целуя куда попало, перебирая руками по телу и припадая губами к волосам цвета вороньего крыла. Она смеялась и в шутку отбивалась, а он думал, что ждать не может, не должен даже ждать, не тот случай, и вот она – его женщина.

Антоха родился слабеньким. Наташку кесарили, а когда мальчика достали, лицо его отливало синевой, дыхание было прерывистым. Первый год Артёму запомнился белыми халатами, сизыми коридорами больниц, очередями в аптеках. Никто толком не понимал, что происходит. Антон часто кричал, жал кулаки до бордовости, на коже проявлялись красные пятна, температура прыгала к 40, чтобы через сутки-двое снова упасть.

Артём потом подсчитал – за год они побывали в пяти больницах, провели там почти 90 дней, были на приеме у семи врачей. Сколько потратили на лекарства – не считал. Он даже не знал толком, каков его сын – какой у него характер, что он любит, чего боится. К исходу года Артём раздражённо глядел на выцветшее, усталое лицо Наташки, на давно некрашеные волосы, и думал, что это никогда не кончится, они обречены быть прикованными к этому кричащему ребенку, и если сын в одном из своих кризисов умрет, то легче будет, наверное, всем.

Лишь один человек не терял душевного покоя – мать Артёма. Она приезжала два-три раза в неделю, варила, стирала, убиралась, в общем, делала все, чтобы облегчить жизнь семьи. И перебирая белье внука, приговаривала, что ничего-ничего, скоро-скоро, уж она-то знает. Артём все хотел спросить, где уже ее «скоро», но в мороке забывал.

Вскоре после второго дня рождения Наташка подошла к Артёму, прижалась всем телом, обхватив за талию. Футболка под ее щекой тут же намокла.

– Я так устала, – шепнула она. – Я больше не могу.

Артём не нашелся, что сказать. Вспомнил о словах матери, и в них скрывалась временная надежда, ужасная в своём развитии, но такая сладкая здесь и сейчас.

Прошла неделя, другая. Месяц. Кризисов не случалось. Сын вдруг будто бы понял, что живет, живет в полную силу и начал налегать на каши, на морковь, на молоко, просил, чтобы читали ему Бременских музыкантов, и незаметно для себя Артём осознал, что у сына темно-русые волосы, и ему нравится, когда домик из кубиков разлетается от резкого удара, но не абы какого, а именно от тычка растопыреными пальцами, и он, Артём, оказывается, любит сына.

Мама стала приходить все реже и реже. Зайдя к ней однажды вечером, Артем в кухонном тумане из чая-варенья-блинов и знакомых интонаций, услышал полузабытое:

– Вера Павловна еще когда говорила – вторая жена, тоже темная, с ней ему, тебе, то есть, будет хорошо. Первый сын у них – у вас – будет болеть сильно, но все выправится. А после второго… – за эти годы мама так и не смогла привыкнуть к слову «умрет», и Артему впервые в жизни показалось, что он тоже отвык от этого слова, точнее, никогда и не привыкал, а теперь вот услышал, услышал целиком и оно, слово это, ему не понравилось. Ничто в жизни не подготовило Артёма к этому слову, кроме внезапной смерти отца несколько лет назад, да и тогда лишь краем задели его гулкие стуки молотка о гроб и сухой шелест тёплой земли.

– Слушай, ну это ж гадалка, не факт, что так и будет…

– А вот ты посмотри, посмотри – про твоего отца Вера Павловна еще за год сказала. Соседке моей, дурочке этой, про кражу сразу, в первый раз сказала, а та не послушалась, и что? Получила! Всю пенсию вытащили! – мать потянулась к чайнику, вода заплескалась в чашке, пара капель выскочили из краёв. – А тебе? Ведь как говорила, так и есть! Жена – вторая. Сын болел тяжело, сейчас – выздоровел. Чего тебе, какие еще доказательства нужны?

– Но ведь за два, за три года могло что-то поменяться? – тепло внутри сгущалось в ком – то ли от блинов, то ли от этих предсказаний, о которых он успел уже позабыть.

– Могло, да не могло! Ни разу у нее ничего не менялось! Она и сама говорит – если что-то смутно, то и не говорю. А если уж вижу, то говорит без оглядки. Не боится, а прямо говорит. Она, если смерть видит, то всегда говорит, даже денег не берет.

Мать осеклась, ухватилась за чашку, покрутила пальцами. Просительно посмотрела на сына:

– Сходи к ней, Артём. Сходи сам. Может, что и переменилось. Дай Бог, если так.

Попасть к гадалке удалось только через три недели. Артём дважды переносил встречу, назначенную по телефону – то Наташке нужно было помочь, то работы подвалило. За неделю договорился на вечер четверга.

Девятиэтажка гадалки торчала посреди темной поляны панельных хрущевок. Артём набрал номер на домофоне. Никто не отвечал. Набрал снова. Долгие гудки далеко разносились по морозному пустырю. Снова ничего. Артём потоптался у подъезда, а потом набрал соседский номер. Изнутри черной коробки прорезался женский старческий голос:

– Кто?

– Я к Вере Павловне пришел, она не отвечает, вы…

– Вера Павловна? А она ведь померла.

– Как… – Артём обернулся, будто бы гадалка могла быть где-то поблизости и он мог опровергнуть слова из черных отверстий.

– Пару дней уж как умерла. Сегодня и хоронили.

– А… Где? – зачем-то спросил Артём, но понял, что ни к чему это, уже отвернулся, но голос вдогонку спросил:

– А вы не Артём случайно?

Он рванулся к домофону, почти прижался к стылому металлу губами:

– Да! Да, я это! Она что-то говорила?

– Ага, говорила. Что придёте. И просила передать – всё в силе. Не знаю, о чем уж это, только так и сказала. Что придет Артём. И для него – всё в силе.

– И всё? – Артём так и стоял, прислонившись вплотную к дверям. Отверстия домофона будто всасывали пар изо рта.

– Всё, ничего больше.

Домой приехал поздно. Наташа кивнула в сторону детской, приложила палец к губам – «только что уложила». Артём бесшумно разделся и прошёл в кухню.

– Как на работе? – спросила жена.

– На работе? – он и забыл, что отговорился новым проектом. Почему-то за все эти годы так и не решился рассказать ей о предсказании. – А, это. Нормально всё. В пробку попал, залип.

– А у меня для тебя новость. Надеюсь, приятная, – Наташка улыбнулась, лицо ее высветилось внутренним мягким светом.

Над столом протянула к нему руку и вложила в ладонь мужу продолговатый кусочек тёплого пластика. Потом отняла руку и пристально посмотрела на него. Еще не разжав пальцев, Артём знал, что там внутри, но знал также, что должен посмотреть – посмотреть ради любимой женщины. На ладони голубела коробочка теста на беременность.

– Слушай, ну как гадалка могла не знать про свою смерть? Чего она на этот день-то назначила?! – Серый, друг Артёма со школы, говорил по-пьяному громко.

– Да откуда мне знать? Может, она свою смерть и не могла видеть! – Артём, тоже пьяный, ответил еще громче, не обращая внимания на взгляд барменши.

В баре сидели лишь они двое, да еще на дальнем краю стойку усталыми локтями протирал белёсый мужик лет сорока. Мужик бухал – за час успел выдуть литра полтора пива, перемежая его тремя рюмками водки.

Артём уставился в глубину своего бокала. Со дна подымались пивные пузырьки, как и мысли, которые последние пару недель он пытался не замечать, но они все же всплывали и лопались в голове.

Он оглядел себя в зеркале за стойкой – короткий бобрик темных волос, глаза въедливые, карие, длинные руки, костяшки на кистях выпирают, и Наташке нравятся эти места. И вот это всё – умрет, а алкаш за стойкой так и будет пить? И стойка эта останется, и Серый придет, может, помянуть, скажет «вот здесь мы вместе сидели», а он, тело его, разум, что там еще – это всё перестанет быть?!

– Ну а Наташке ты что, не говорил разве? – и Серый будет жить, и продолжит задавать дурацкие вопросы сухим голосом.

– Не, не говорил. И не буду.

– Ну зря, зря. Наташка у тебя голова, мозг. Может, что и придумает.

– Да как тут придумывать, если уже всё – беременна! Не скажешь же – делай аборт. Как мы вообще залетели – ума не приложу.

– Бывает-бывает, – Серый покивал в пивной бокал, потом начал пересказывать несвежие истории об абортах, сделанных его женой и любовницами, а Артём уже не слушал, а лишь кивал в нужных местах, всё пытаясь примерить это новое состояние – человека, у которого вышел срок.

Может, сбежать? Бросить семью и так развернуть предсказание? Но что изменится? Или… Мелькнула темная, гадкая мысль, что Наталья может и не выносить, и не будет вовсе второго – никто же не сказал, что все будет хорошо с этим ребенком, но Артём не хотел об этом думать.

Как это случится? Как у часов, в которых кончается батарейка? Стрелки медлят, шуршат при передвижении. Он тоже так? Будет с каждым днем умирать, сознавая, как рядом растет новая жизнь, а его – уходит? Или сразу, резко?.. И кто там, интересно, будет? Гадалка говорила матери, что девочка. А если сын, то может всё измениться? Если девчонка, то, наверное, красивая, в Наташку. А если сын, то он, Артём, останется жив. Может быть.