Читать книгу "Боевые псы не пляшут"

– Твоего дружка и второго пса, что был с ним, поймали люди. Они устраивают собачьи бои – вроде тех, в которых ты участвовал. Рыщут по городу и ловят собак. На тех, что поплоше, послабей, натаскивают других. А сильных и крепких делают бойцами.

– Про этих я и сам знаю, – оборвал я. – Ты мне скажи, кто похищает.

Борзой саркастически прищелкнул языком.

– Они торгуют наркотой и выращивают бойцовых псов. Это очень опасные люди.

– Ты точно знаешь?

– Точней некуда. Нам насвистела об этом одна полицейская собачка из антинаркотической службы: мы ей платим, и она время от времени приносит весточки.

– А это случайно не Сниф, золотистый ретривер? Ну, который в аэропорту чемоданы нюхает?

Руф поглядел на меня пристально и очень серьезно:

– Никаких имен, – сказал он и о чем-то задумался. Потом опять опустил голову на лапы.

– Еще рассказывают, что…

– Сниф рассказывает?

– Да кто бы ни был. Рассказывают, говорю, что их обоих используют как спарринг-партнеров. Бойцов на них учить будут.

Я закрыл глаза. И в памяти, или в воображении, или что там еще у нас имеется, все предстало мне вновь. Измученные старые боевые псы, ожидающие, когда последует смертельный укус; испуганные собаки, которых выводят перед тобой, чтобы возбудить и раздразнить тебя, а хозяин, до поры придерживая за ошейник, науськивает, натравливает, горячит, покуда не разъяришься вконец. Давай, Арап, вперед, Арап, убей его, Арап, убей, убей, убей. Будь молодцом, Арап. Не подведи, Арап. Хорошо, Арап, хорошо! Дерись, Арап, разорви его в клочья. Убей его. А потом спускают наконец, и ты налетаешь на несчастного пса, который напрасно щерится и в ужасе вертится, отстаивая свою жизнь, а иногда и этого не делает, а просто мечется в тесном пространстве площадки или, прося пощады, валится на спину, задирает все четыре лапы, подставляет тебе голое брюхо или беззащитное горло и лапами закрывает глаза, чтобы не видеть, как ты, остервенясь, начнешь полосовать его зубами или сразу вцепишься в горло и испачкаешь морду красной горячей кровью, вопьешься, раздирая шерсть и мясо, рассекая клыками вены под отчаянный визг и лай своей жертвы. Хорошо, Арап, хорошо! Ты заслужил рукоплескания и косточку. Хорошая собака.

– Если прошло уже две недели, вряд ли они живы, – предположил Руф. – Крепкие псы?

Я ответил не сразу. Помотал головой, отгоняя воспоминания, однако не больно-то преуспел в этом.

– Борзой – совсем не боец, его на пол-укуса еле хватит, – сказал я наконец. – Зовется Красавчиком, и этим все сказано.

– Ясно. Выдержит не больше двух схваток – и конец.

– А второй – да, здоровяк. Родезийский риджбек, я говорил. Мощный пес.

– Ну, тогда дело другое. Выстоит. Или сам станет бойцом.

– Знаешь, где они?

– В квартале Каньяда-Негра есть какие-то халупы-развалюхи. Вот там их и держат в клетках и выводят на тренировки. Издали слышно, какой лай там стоит, так что не заблудишься. Чемпионов потом везут на Живодерню.

Это зловещее слово опять погрузило меня в прошлое. Живодерней прозвали заброшенный заводской цех на окраине города – там и происходили собачьи бои. Человечьими законами они запрещены, но полиция, по ей одной известным причинам, смотрит на них сквозь пальцы. Густой табачный дым, пот, свирепый многоголосый крик, засаленные купюры, переходящие из рук в руки. Там на ринг к тебе выводят не более или менее беззащитных противников, а бойцов того же класса, что и ты. Подготовленных профессионалов с отточенными клыками, тугими мышцами и слепым инстинктом убивать, и ты становишься перед ними, выбросив из головы все, что не относится к схватке на выживание. Ради того, чтобы в очередной раз – и кто знает, не в последний ли – не приплыть к Темному Берегу.

– Ты ведь, надеюсь, не пойдешь искать их? – Руф смотрел на меня с пристальным любопытством. – Попадешься – кончишь как они.

Просунув язык меж клыков, я посопел, по-собачьи изобразив горькую улыбку.

– Таким, как они, я уже был.

· 4 ·
Жить – опасно

Под вечер я вернулся к Водопою. Как уже было сказано, я – тугодум, и мне нужно время, чтобы пережевать мысли, роящиеся в голове. Тамошние обитатели знали меня отлично, а потому, увидев, как я – с повисшими ушами, с вяло болтающимся хвостом, с полуоткрытой пастью, где видны зубы, – задумчиво лакаю из желоба, не приставали ко мне, оставили в покое. Все знали, что Тео и Борис пропали и что я их ищу. В нашем собачьем мире новости распространяются мгновенно, и нам для этого не нужны ни телефоны, ни дурацкие ватсапы, ни прочий электронный вздор, придуманный людьми. В одном конце города кто-нибудь тявкнет, остальные услышат и повторят-подхватят, и очень скоро всем все известно. Сучка-бигль нашего мэра сбежала с кобелем сибирской лайки, такая-то кокер-спаниелька принесла четырех щенков, Арап разыскивает Тео и Красавчика Бориса. Как-то так. В этом роде. «Гав-гав радио», мы его называем.

Марго время от времени поглядывала на меня с тревогой, но лишь раз спросила:

– Все нормально, Арап?

– Нормально.

– Ну, ладно тогда.

Один только Агилюльфо не смог превозмочь себя – это было выше его сил. И, конечно, он подошел, стал рядом, похлебал из желоба, краем глаза косясь на меня, отпустил несколько дурацких реплик насчет погоды, кстати процитировал какого-то древнего грека и наконец толкнул меня локтем в бок.

– Ну, что нового?

Ответа он не получил. Анисовая вода отдавала горечью. Я облизнулся.

– Afflictis lentae… – произнес он торжественно. – Медлительно влекутся дни в печали.

– Иди в задницу, умник.

Марго, слышавшая этот диалог с другой стороны желоба, критически взмахнула хвостом:

– Не лезь к нему. Видишь – он не в настроении.

– Друзья на то и существуют, чтобы разгонять тоску, – сообщил Агилюльфо. – Таков наш собачий долг.

– Да что ж ты такой настырный, а? Посмотри на него – по всем приметам он сейчас цапнет тебя.

Агилюльфо обеспокоенно глянул на меня, стараясь угадать мои намерения.

– Я – против любых форм насилия, – обходительно сообщил он. – И вы это знаете.

– Вот и вали отсюда, – сказал я. – Слушай, что эта сука говорит.

Мой тон не пришелся Марго по вкусу.

– Нет ли в этом слове второго смысла, а?… Или сболтнул не подумав, кретин?

И уставилась на меня довольно злобно. Я бы сказал – агрессивно. Есть такие собачки, у которых и боевой дух, и клыки крепче, нежели у нашего кузена волка, и особью именно такого рода – женского притом рода – была фламандка Марго.

– Тихо-тихо, – сказал я. – Утихомирься, малютка.

– В штанах у тебя малютка, – огрызнулась Марго.

– Да будет мир меж вами, – возгласил Агилюльфо, который уже успел предусмотрительно отойти в сторонку. – Pax romana. «Римский мир» – долгий и прочный. Помолчим и поразмыслим.

– Пасть заткни, зануда. Бездельник.

– Ну, хватит уж, – вмешался я. – Перестань.

И должен был улыбнуться, вывалив пол-языка, хотя улыбка эта, будь она проклята, нелегко мне далась. Впрочем, эти двое знали меня хорошо – или по крайней мере достаточно, – чтобы замолчать. Все эти дни я пребывал в самом что ни на есть похоронном настроении, и добрая ссора очень бы помогла выгнать наружу гнездящихся в душе демонов. В голове у меня толпились воспоминания, перемешиваясь с теми картинами, которые за последние часы породило воображение. Оскаленные пасти, лай, пот. Сумасшествие и кровь. Я подумал, что теперь во всем этом тонут и Тео с Борисом, и мне захотелось завыть во всю мочь на луну и на солнце. На собак и людей. Еще я подумал и о Дидо. У-у, м-мать их так…

– Привет честной компании!

Это прогавкал некто Руди, только что появившийся у желоба в сопровождении такса Мортимера. Руди – или Жемчужинка, как он предпочитает, чтобы его называли, – это кудрявый пудель голубовато-серой масти, всегда идеально подстриженный и расчесанный, с помпоном на хвосте и шапочкой на голове. Картинка – умереть не встать. Образцовый, выставочный экземпляр приверженца любви однополой. Сволочной беспокойный нрав часто гонит его из дому – он живет у двух сестер, незамужних и немолодых – и приходит к нам на Водопой в поисках сильных ощущений. Руди питает необоримую слабость к уличным беспородным псам, которые по его просьбе хлещут его хвостом и обращаются к нему в женском роде.

– Что будешь пить, Жемчужинка? – спросила его Марго.

– Как всегда.

– Повезло тебе, потому что ассортимент нашего заведения ограничен этим «как всегда». А ты, Мортимер?

– То же самое. Глоток анисовой.

– Прошу вас, – Марго мотнула головой в сторону желоба. – Угощайтесь.

Мортимер – личность примечательная. Низенький, крепенький и самоуверенный. Порой до нахальства. Жесткошерстный такс желто-коричневого окраса с длинным туловищем на коротких лапах. Поколения и поколения его предков были охотниками, без устали преследовали добычу. От них он унаследовал крупные и острые клыки, которые, впрочем, никогда не пускал в ход. Его еще щенком разлучили с братьями и сестрами – он был шестым в помете – и привезли в город. Прочие остались в деревне, ходили там на зверя, а он попал к представителям среднего класса и вскоре, переняв у них буржуазные замашки, усвоил их себе. Потому он и отрывался с Жемчужинкой, а ностальгию по своим корням приходил глушить на Водопой. Иногда исчезал на несколько дней: отправлялся на побывку в отчий край повидать родню и возвращался весь в грязи, усталый, но с горящими от счастья глазами. «Моего брата Панчо кабан запорол… Сестренка Чиспа так и не выбралась из опасной лисьей норы…» – бывало, рассказывал он. При этом был преисполнен не скорби, а гордости за свою породу. И даже зависти к братьям и сестрам, к тем, кто сохранил верность самим себе, кто с переломанными и сросшимися костями, сплошь покрытый рубцами и шрамами старел – ну, разумеется, если выжил, – и грелся в лесу у костра рядом с хозяевами, которые ласково трепали его за уши, изуродованные кабаньими клыками. Мортимер же был всего этого лишен.

– Как дела, Арап? Правда ли, что ты разыскиваешь Тео и Красавчика?

Это было еще одно его свойство. Он никогда не ходил вокруг да около. Заступал тебе дорогу – коротенькие лапки, напруженный хвост, взгляд спокойный, – и ты выкладывал ему всю подноготную без утайки. Действовал он напрямик, рубил наотмашь и был в собачьей дипломатии полный ноль. Но мне такая манера нравилась.

– Может, и правда.

Он потер лапой влажный нос.

– Если могу чем-нибудь помочь – скажи.

Тут я припомнил кое-что интересное. Мортимер мне как-то рассказал, что в один из своих загулов оказался в каких-то трущобах, видел там собак в клетках и сам чуть было не попался. Я спросил, не в Каньяда-Негра ли, о которой упоминал Руф, было дело, и такс подтвердил – именно там.

– Это за футбольным полем, совсем на выселках… Гнусное место. Такое жуткое, что понос пробивает.

Я не спеша подумал еще. Совсем неторопливо.

– Успел рассмотреть, что там и как?

– Конечно. Я сдуру сунулся туда, и меня чудом не сцапали. Пришлось удирать со всех ног. А знаешь ли ты, как бегает твой собеседник? – пуле летящей подобен он. Мои братья, бывало… – он ностальгически завел глаза.

– Ты клетки видел? – перебил я.

Он помрачнел и вдруг похлопал ушами:

– Видел.

Мы поговорили еще немного, а Марго, Агилюльфо и Жемчужинка, стоявшие в сторонке, бросали на нас любопытные взгляды.

– Могу с тобой пойти и все показать на месте, – предложил Мортимер. – Потом смоюсь, конечно. А ты их вызволишь.

Я поглядел на него с интересом:

– Это ведь опасно, как ты знаешь.

– Жить вообще опасно, – ответил он философски. – А в городе мне опротивело, сил нет. И потом, Тео – мой приятель, да и Борис – симпатичный пес.

– А я? Я – твой приятель?

Он задержал на мне взгляд выразительных темных глаз.

– Да нет, не сказал бы… Ты – парень малообщительный… И я знаю твое прошлое. Не больно-то мне нравится это занятие.

– Я же бросил его.

– Слишком много крови за тобой тянется. Так просто не отмоешь.

Я просунул язык меж клыков и часто задышал, изображая насмешку.

– Особенно забавно это слышать от того, кто кичится своей охотничьей родословной.

Он поправил ухо лапой и смотрел на меня немигающим взглядом – взглядом уважающего себя и в себе уверенного охотника, напрочь лишенного комплексов.

– Преследовать диких зверей – таков удел таксы. Такое уж наше ремесло. А убивать своих сородичей – нет.

Я бесстрастно кивнул. По этому вопросу у нас с ним разногласий не было, и мои давние призраки – тому порукой.

– Чего ж ты взялся мне помогать? Ради Тео и Бориса?

– Нет, не только… – он подумал немного и встряхнул ушами. – Мне нравятся те, кто умеет хранить верность, а в наши времена даже и наш брат уже не таков.

Вечерело, когда мы с Мортимером отправились на окраину. Шли молча, аккуратно пропускали автомобили, переходя улицу, внимательно следили, не вынырнет ли откуда-нибудь зеленый фургон. Возле парка повстречали знакомую пару – Понго и Чуфу, которых вывели на прогулку. Отличные собаки. Она – далматинка завидного экстерьера, многодетная мать, а Понго года два назад победил в конкурсе «Мистер Пес». Оба симпатичные. Приятные, воспитанные, обеспеченные. Милейшие представители собачьего племени. Мы подошли поздороваться и, по обычаю, понюхать друг у друга под хвостом.

– Давно вас на Водопое не видно было, – сказал Мортимер.

– Она у меня беременная, – отвечал Понго, любовно прижимаясь к боку подруги. – В ее положении особо не погуляешь а тем более – не попьешь.

Чуфа мило смутилась: чуть было не сказал «покраснела». Коротышка Мортимер встал на задние лапы и поздравительно лизнул ее в морду.

– В добрый час. Ты стала еще краше… Когда ждете прибавления?

– К лету.

– Славно. Это ведь второй помет?

– Третий.

– Ого… Вы так до сотни дойдете. Или еще дальше.

– Боже упаси! – засмеялся Понго. – Надеюсь, что нет.

Мы простились с ними и пошли дальше. И через три квартала, когда на узких улицах стали сгущаться тени, издали увидели добермана Гельмута и двух его дружков-неонацистов. И увиденное нам не понравилось.

Они окружили и притиснули к стене хилого блохастого пса. Мы с ним были шапочно знакомы. Звали его, кажется, Мавром. Прибыл он, спрятавшись в грузовике, откуда-то из Марокко или вроде того. Ошивался на свалках, и, полагаю, со дня на день муниципалы должны были накинуть ему петлю на шею и свезти к Воротам, Откуда Не Выходят. Его ожидал смертельный укол и путь к Темному Берегу. Несчастное обездоленное существо, лишенное будущего, – одна из множества брошенных и беспризорных собак, о которых мы и вспоминали-то лишь изредка, потому что и без них забот у каждого из нас полно.

Что же касается Мортимера, то для понимания дальнейших событий надо хоть немного знать его. Он – кобель таксы, как и было сказано. Короткие лапки, длинное туловище, мощная шея. Над землей возвышается сантиметров на тридцать, не больше. Однако при этом – упорен, настойчив, задирист, с замашками первого удальца-забияки на деревне, рожденного, чтобы охотиться и ставить жизнь на кон, хотя в его случае – это лишь дань семейной традиции. Но, кроме того, как я, кажется, уже сказал, есть еще кое-что. Порыв. Напор. Страсть. И едва лишь он увидел Гельмута и его дружков, как кровь в нем вскипела.

– Ненавижу эти квадратные башки, – сказал он.

И направился было прямо к ним, но я придержал его за хвост.

– Они опасны, – предупредил я, не разжимая зубов.

– Я тоже, – сказал он, облизнув клыки. – Я в этот мир пришел, чтоб травить кабанов. Для разнообразия сойдут и нацики.

– Ты же чистокровный немец, – попытался я урезонить его. – И прадеды твои были такие же, как у них.

Он обиженно затряс ушами:

– Мои прадеды никогда не маршировали гусиным шагом. У нас, у такс, лапки для этого слишком коротенькие. Улавливаешь разницу, Арап?

Он продолжал рваться вперед и подпрыгивать на месте, силясь высвободиться, но я по-прежнему удерживал его за хвост.

– Не заводись, ни к чему устраивать драку… Особенно – сейчас.

– Вот и не лезь, – он дернулся еще раз или два. – Сам справлюсь.

– Спятил ты, видно… Они всего лишь пристают к этой дворняге. Подумаешь, большое дело.

Он опять подпрыгнул на половину своего роста.

– Да плевать мне сто раз на заезжую дворняжку. Меня бесят эти kameraden[6]6
  Товарищи (нем.).


[Закрыть].

– Они тебя убьют. С одного раза хребет перекусят.

– Это ты бабушке своей расскажи.

Говорю же – Мортимер был пес без комплексов. Он считал себя натуральным киллером и вел себя соответственно: люди называют это «ему сам черт не брат». Сдавшись, я выпустил его хвост, и коротколапая заносчивость засеменила к ним с надменностью тореро, идущего навстречу огромному быку.

– Эй! – пролаял он троице. – Эй, вы!

Гельмут и остальные – я уже рассказывал, что в этой шайке было два добермана и бельгийская овчарка – бросили Мавра и обернулись к новоприбывшему.

– Справились со слабосильным, а? Трое на одного, а?

Троица страшно изумилась. Сужу по тому, как они уставились на недомерка, пораженные этим миниатюрным воплощением боевого задора, которое щерило клыки и надвигалось на них неторопливо и очень уверенно. Потом они переглянулись – Мавр воспользовался этим и молниеносно, что называется, слинял, – и Гельмут, оправившись от удивления, изобразил на своей удлиненной, заостренной и опасной морде улыбку.

– Ты, карапуз, я смотрю, очень смелый, да?

– Кто карапуз? Я – карапуз?

– А кто же? Самый он и есть. Карлик.

– А вот когда я засаживал вашим мамашам, никого мой рост не смущал. Так-то, сынки.

Трое снова переглянулись в ошеломлении. Им не верилось, что такой недомерок может столь ретиво напрашиваться на драку.

– Мы же тебя пришибем, – пролаял Гельмут, сощуривая желтые глаза.

– Прямо вот одним махом или потихонечку-полегонечку?

– Ты уже мертв, дружочек.

Мне показалось, что Мортимер на миг задумался. А потом сказал:

– Ага.

И, крепче упершись растопыренными лапами в землю, напружив хвост и показав клыки, он пристально взглянул на них, а потом прыгнул и впился в яички того, кто был ближе.

В этом месте будет то, что писатели называют «эллипсис», то есть опущенные мною ненужные описания. Вы сами можете себе представить, какая после этого началась кутерьма. Через четверть часа мы с Мортимером шагали по берегу, направляясь на окраину, а перед этим задержались на минуточку, чтобы умыть окровавленные морды. Боевой такс, мать его так-с, вышел из схватки целым и невредимым, без единой царапинки. Я же слегка прихрамывал – в свалке кто-то цапнул меня раза два за ногу. Ибо не встрять я никак не мог. Увидев, что эти мрази бросились на Мортимера, я фыркнул, смиряясь со своей участью, и – делать нечего – побежал выручать его. И будь они хоть тысячу раз нацисты, прошу не забывать, что я – плод любви испанского мастифа и филы-бразилейро. Это – серьезно. И к тому же – профессиональный боец. А раз так, то я очень профессионально искусал Гельмута и его дружка Дегреля и обратил их в бегство, меж тем как второй доберман, которому Мортимер как впился мертвой хваткой в драгоценнейшее его достояние, так и не разжимал зубы, метался из стороны в сторону и завывал от боли.

– Зашибись битва вышла, – с довольным видом сказал мой соратник, с трудом переводя дух.

Я покосился на него и в последнем свете сумерек увидел, что мохнатые брови у него вздернуты, а рыжие усы приподняты над полуоткрытой пастью, где между крупных острых клыков ходит высунутый язык. Мортимер, по всему судя, был счастлив.

– Обожаю травить неонацистов, – сообщил.

И этот псих в образе псином рассмеялся. Ей-богу! Рассмеялся.

· 5 ·
Каньяда-Негра

За крышами пламенел закат. Мы с Мортимером лежали на склоне холма, поросшем кустарником, и наблюдали за поселком.

– Слышишь, да? – спросил такс.

Разумеется, я слышал. Слышал, как лают собаки – то поодиночке, то все сразу, хором. Нам видны были и клетки, стоявшие на прогалине меж двух ангаров, крытых свинцом и листовым железом. Умирающий свет, хибарки и нескончаемый лай делали это место особенно зловещим – в полном соответствии с его названием[7]7
  Каньяда-Негра (cañada negra) – черное ущелье, лощина (исп.).


[Закрыть].

– Время ужинать и смотреть телевизор, – сказал Мортимер. – В этот час ушли уже последние двуногие, явившиеся сюда за дозой.

– Сторожевые псы тут есть?

– Один, кажется. Его спускают с цепи возле клеток.

– Большой?

– Обычный. Долговязый такой, помесь дога с кем-то.

Я на минутку задумался, прижавшись мордой к земле. Я уже говорил, что умом не блещу, а от прежней жизни со всеми ее проторями мысли мои постоянно путались. Тем не менее сегодняшние события обязывали меня собрать их, что называется, в кучку. И подумать. План у меня был разработан загодя. Оставалось только привести его в действие.

– Ты можешь идти, Мортимер.

Такс взглянул на меня уважительно и внимательно.

– Ты уверен? Знаешь, во что встреваешь?

– Давай-давай шагай.

– Ни пуха ни пера тебе, Арап.

Он лизнул меня в морду и исчез в темноте. Я же поднялся и медленно пошел вниз по склону. Напряженный и чуткий, как мои предки, а ныне кузены-волки, когда голод заставлял их спускаться в долину. Меня вел не голод, а уверенность в том, что я вступаю в зловещий мир, где законы устанавливают люди. Жестокие законы, которые попирают логику. Которые грешат против природы.

Чем ближе я подходил к хибаркам и клеткам, тем громче становился лай. В отличие от людей, у нас, у собак, органы чувств по степени важности расположены иначе. Мы постигаем мир прежде всего обонянием, потом слухом и лишь в последнюю очередь – зрением. По этой причине мы все обнюхиваем и постоянно прядаем ушами, прислушиваясь. И, разумеется, сидевшие в клетках давно учуяли меня. Да и этот полукровка-дог, про которого Мортимер сказал, что он – обычного роста (в устах таксы, буквально лопающейся от сознания своего превосходства над всем и вся, значить это могло все что угодно), – тоже. Но и это было предусмотрено моим планом.

Присутствия людей в этих лачугах вроде бы не обнаруживалось. Изнутри не пробивался свет, не слышно было радио, не бубнил телевизор. Что касается клеток, я определил, что они разделены на отсеки – по одному на каждую особь. Для того чтобы не поубивали друг друга. По лаю их было никак не меньше десяти-двенадцати. Бойцы и спарринг-партнеры. Впрочем, бойцов могли держать и еще где-нибудь. Пахло сильно и скверно – тухлым мясом, отбросами и экскрементами: как видно, никто здесь не убирал.

Я подобрался к самым клеткам, пытаясь по мелькающим внутри теням понять, кто там. До этой минуты лай – обитатели клеток обращались не столько ко мне, сколько друг к другу, – не больно-то помогал мне: Внимание! Чужой! Он подходит! Если кто узнал его, пусть сообщит. Эй ты, ты кто такой? Зачем пришел? Гавкни, паскуда, обозначь себя и свои намерения. Я же отмалчивался и сторожко озирался по сторонам. Как любит говорить Агилюльфо, пес – раб того, что пролаял, и властелин того, о чем умолчал. Вот я пасть и не разевал. Задрал лапу и пустил три-четыре короткие струйки – пометил территорию. Ну, чтоб знали. Здесь был Арап. Когда почуяли мои верительные грамоты, лай стал еще громче. Тварь ты подзаборная, чего тебе тут надо?! Сунься только, мы тебя разорвем, и тому подобное. Слышался и жалобный испуганный скулеж. Да, смекнул я, тут и бойцы, и спарринги. И каждый толковал мое появление на свой лад.

Однако мои метки адресованы были не им. И тот, кого я ждал, вынырнул наконец из мрака в пятно света. Прежде всего я заметил белую полоску ощеренных, готовых к бою, но пока еще стиснутых зубов, потом вздыбленную на загривке шерсть, а потом и всю массивную черную фигуру, надвигающуюся на меня.

Голос он наконец подал, лишь когда был шагах в десяти от меня. Не залаял, нет, а утробно, хрипловато, протяжно зарычал, возвещая угрозу и неизбежность схватки. Этим рыком он не осведомлялся, кто я такой, а сообщал, кто такой он. Это моя территория, ты дерзнул пометить ее, и я за это тебя убью, звучало в нем. И я понял, что передо мной профессионал.

Когда мы кинулись друг на друга, лай в клетках стал оглушительным. Возбужденные собаки подбадривали нас. Вау-вау-вау! Рви его в клочья, сукина сына. Убей его. Вау! Одни хотели бы встрять в драку, другие были всего лишь зрителями, но все заходились истошным лаем. Я же сразу перестал думать о них и сосредоточился, как всегда, на том, чтобы выжить и победить. Одно дело – драться с уличной швалью, пусть даже это безмозглые остервенелые неонацисты, и совсем другое – с натасканным на охрану и оборону сторожевым псом. От него буквально несло тестостероном, или адреналином, или черт его знает, чем там еще несет от нас, распаленных кобелей, когда мы щерим зубы перед боем. Одно только знаю – пахнет так, как должно пахнуть. Кстати, суки тоже издают особый запах, когда дерутся. Или когда еще кое-чем занимаются.

Противник мне попался молодой и крепкий и сразу стал добираться до шеи. Цапнул, но наткнулся на мой стальной ошейник, что слегка охладило его пыл. Тут я в первый раз рявкнул, и это смутило его еще больше, потому что прозвучало предупреждением. Такие звуки мы издаем, когда хотим привлечь внимание людей. Нечто вроде «ау-ау-ау», но в особой тональности. Он посмотрел мне за спину, потом стал озираться, недоумевая, кого это я могу подзывать в такой ситуации. Тут я и кинулся на него, переплел его лапы своими, укусил за морду, и мы покатились по земле.

Этот дог-полукровка только с виду был грозным противником. Для меня, естественно. Как сказал бы эрудит Агилюльфо, ему не хватало finezza[8]8
  Тонкость, изысканность (итал.).


[Закрыть]. Он был наделен и отвагой, и тем, что называется «бойцовские качества», однако моя биография давала мне преимущества, которых не было у него. Я бы довольно легко справился с ним: прокусил бы шею – и дело с концом, но это не входило в мои намерения. Надо было сдерживать его, далеко не отпуская, но и близко не подпуская. Это я и делал, кусая его за нос – а это адски больно – и за уши, раза два сбивал его с ног и переворачивал на спину, вонзал зубы в загривок, где раны неопасны. И наконец дождался – распахнулись двери нескольких лачуг, луч фонаря высветил нас, и появились люди.

Артист из меня, конечно, никакой. Лицедействовать, то есть притворяться, мне не по нраву, да и потом нет во мне пронырливости тех подлипал, которые умеют добыть себе пропитание у своих и у чужих, этих и тех – там подгавкнуть, тут подтявкнуть, повилять хвостом, забавно повертеться вокруг хозяина, поглядеть на него умильными и молящими глазами, выпрашивая косточку, поиграть с ним в мячик или на лету подхватить брошенное или упавшее со стола. Нетрудно понять, что эти сопли и слюни, эти телячьи нежности – не по мне, не для меня. Суровые псы не пляшут. Тем более что в эту ночь я затеял очень опасную игру, где на кон поставлено было не лакомство и не ласка. Речь шла о собственной моей жизни, а также, вполне возможно, о жизнях Тео и Бориса. Так что, если позволите мне толику тщеславия, скажу не хвалясь: я выступил превосходно. Едва лишь появились люди, я отскочил от полудога, глядевшего на меня оторопело и облизывавшего морду, расставил лапы пошире, по-борцовски, вздыбил шерсть на загривке, оскалился и выдал неистовый боевой лай. Ну, иди сюда, сейчас распотрошу тебя, слышал в нем мой противник. Подойди поближе, недоносок.

Полукровка, как оказалось, наделен был самолюбием. Ничего не скажешь. Не растекся жидким дерьмом. Не на помойке себя нашел. И знал, что на него смотрят хозяева, а потому принял вызов и отважно бросился на меня. И в следующую минуту – минуту по человеческой шкале, потому что для нас, собак, время движется гораздо стремительней, в единицу его происходит гораздо больше событий, а потому мы проворней и быстрей, чем люди, – закипела настоящая схватка. Начались нешутейные укусы в шею и в морду, потекла кровь, смешиваясь с потом и взвихренной нами пылью. Дважды я мог его убить, но удерживался. Дважды клыки мои оказывались в том месте на шее, где, сомкнувшись, перекусили бы вену. Но я не стиснул челюсти. Пасть у меня, как и у дога, была вся в крови. Мы оба уже выбились из сил, а когда я в третий раз проявил милосердие, и мы отскочили друг от друга на несколько шагов, переводя дыхание, в глазах у него заметна была уже не растерянность, а ошеломление.

– Откуда ты такой взялся? – пролаял он.

Вместо ответа я снова налетел на него, сбил и опрокинул и прихватил клыками самое уязвимое место – на шее. Совсем рядом я видел его выпученные глаза, смотревшие на меня со смесью ужаса и изумления. Он понял, что побежден. Мне стоило лишь мотнуть головой в одну, а потом в другую сторону, чтобы отправить его на Темный Берег. Но я не сделал этого. А отступил на шаг, как бы желая перевести дух, и в этот миг веревочная петля захлестнула мне горло, и сильный рывок отшвырнул меня от поверженного противника.

Я добился своего. Я победил и получил в награду клетку на Каньяда-Негра.

Я сильно устал после боя, а потому зализал раны – их было немного – и до утра проспал сном, который принято называть «мертвым». Разбудили меня первые лучи солнца. Я открыл глаза, потянулся, разминая затекшие лапы и спину, и посмотрел по сторонам. Поместили меня в угловую клетку, стоявшую рядом еще с двумя, откуда наблюдали за мной их обитатели. В отдалении были и другие, но их я рассмотреть не мог.

Вечером принесли мне воды и в другой миске – скудные остатки какой-то человечьей еды. Я съел с аппетитом, а прежде чем выпить воду, смочил свои раны на морде, а потом неторопливо огляделся вокруг – лачуги, большие автомобили старые и новые, запыленные и помятые, грудами наваленный хлам, ни на что уже не годный: неисправные холодильники, телевизоры, стиральные машины. Рядом с ними играли чумазые дети, а чуть поодаль судачили несколько женщин – в длинных юбках, в платках. Время от времени, при полнейшем безразличии детишек и мамаш еще некто из человечьей стаи – гнусного вида, изможденный и оборванный, появлялся на дороге из города, входил в какую-нибудь лачугу и вскоре выходил, присаживался невдалеке и делал себе укол в руку, в бедро или в щиколотку. Все вокруг было тут мрачно и зловеще.

Получив представление о пейзаже и обстоятельствах, я стал присматриваться к своим товарищам по несчастью. В соседних клетках сидели двое породистых – шоколадный лабрадор, некогда, надо думать, очень импозантный, а ныне сильно отощавший и запущенный, с потускневшей от грязи шерстью, со свежими следами клыков на морде, на ушах и на пояснице, и белый, в коричневых пятнах маленький андалузский ратонеро, терьер-крысолов, поглядывавший на меня робко и уныло.

– Ты, наверно, сбрендил, – сказал лабрадор. – Это ж додуматься надо – сунуться не куда-нибудь, а сюда, и еще драку затеять…

– По своей, по доброй воле – в преисподнюю… – добавил терьер.

Я прильнул израненной мордой к прутьям, и лабрадор полизал ее, даровав некоторое облегчение.

– Сколько вас здесь?

– С тобой – одиннадцать. Состав у нас тут переменный: то новых доставят – вот как тебя. То старых уведут и не вернут.