Читать книгу "Боевые псы не пляшут"

· 8 ·
Борисовы мытарства

– Поистине, сожаления достоин пес, который родился таким красивым, как я.

– Ты шутишь?

– Какие тут шутки? – он уставился на меня, широко открыв глаза. – Ты не знаешь, что это такое, Арап. Клянусь тебе Великим Псом. Меня истрепали в дым.

Поверх его спины я взглянул на трех спящих сучек. И, по правде говоря, издали и в лунном свете выглядели они потрясающе. Прямо хоть сейчас на выставку. Все отдай – и мало.

– Да их же всего три, – засмеялся я.

– Три – сегодня, – голос Бориса подрагивал. – Четыре – вчера. А позавчера – еще четыре. Каждый день – по три-четыре случки. Смекаешь?

– Многие бы мечтали оказаться в твоей шкуре.

– Скажи лучше – в том, что осталось от моей шкуры. Погляди на меня.

– Гляжу.

– И что же – скажешь, это я? Сообрази, Арап. Я скоро на нет сойду. Погляди, как ребра торчат. Живой скелет. Я хвостом шевельнуть не в силах. И это я – красавец, от одного взгляда которого столбенели встреченные в парках сучки. Я, который никогда не опускался до заигрываний и ухаживаний. Да у них при виде меня течка начиналась не по расписанию. Понимаешь ли ты, что это такое?

– Как не понять? Понимаю, – кивнул я, тая улыбку.

– И я понимаю, – высказался дог, внимательно слушавший разговор.

Борис глянул на него с утомленным раздражением.

– А теперь я как выжатый лимон.

– Преувеличиваешь.

– Да ни… чего я не преувеличиваю. Ноги не держат.

– Не горюй, – попытался я его утешить. – Зато мир скоро будет полон борзыми щенятами, похожими на тебя. Такими же шелковистыми блондинчиками.

– Не горюй?! Да я в дерьме полнейшем! По уши! Каждый божий день приводят новых сучек: давай-давай – и все. А те просто ненасытны… им сколько ни дай – все мало… Ты же не знаешь, какие они на самом деле, твари… Агрегат стоять должен, а не простаивать.

Я раскатился негромким собачьим хохотком.

– Да ладно тебе, Борис! Не нагнетай. Все кобели бы обзавидовались.

– Ага, как же… «Обзавидовались». Чушь не мели. Я бы с любым поменялся не глядя. Даже спаррингом быть и то лучше. Эти сучки меня просто доконают…

– Надо говорить не сучки, а «самки собаки», – поправил не без издевки дог. – У нас в Каньяда-Негра запрещен сексистский лексикон.

Борис злобно обернулся к нему. А потом ко мне:

– Это еще что за чучело?

– Здешний штатный охранник.

Борис оглядел нас поочередно и смущенно сморщился.

– И ты разгуливаешь по Каньяда-Негра свободно, да еще с охраной?

– Так уж вышло.

Борис разинул пасть от изумления:

– Да ты, брат, круче мозговой кости.

– Иногда бываю.

Борзой надолго задумался. Тут надо уточнить: на этот раз – не о себе. Это было совсем непохоже на Красавчика, который не мог пройти мимо ни единой витрины, чтобы не полюбоваться своим отражением. Потом он шевельнул ушами:

– А зачем ты здесь, Арап?

– За тобой пришел.

Он просиял.

– Правда?

– Не сомневайся.

– Ты – молодчина! И храбрец! Пес – на все сто. И кишка у тебя не тонка, – тут он ткнулся мордой в дверцу клетки. – Ну, давай, открывай скорей. Не тяни.

Я покачал головой:

– Это все не так просто. Сейчас еще не время.

– То есть?

Я показал на дога.

– Если я тебя сейчас выпущу отсюда, ему не поздоровится. Да и мне тоже.

– И что же делать?

– Подождать немного. Я приду за вами обоими.

– Обоими?

– За тобой и за Тео.

При упоминании этого имени он помрачнел. И замолчал.

– Ты что-нибудь знаешь о нем?

– Знаю, – ответил он. Потом опустил уши, а еще через миг и голову. – Кое-что знаю.

– Он стал убийцей. Так мне сказали.

– Правильно сказали. – Борис, словно окончательно обессилев, рухнул на пол, уткнул морду в лапы. – Именно в это он и превратился, закадычный твой… В подлого убийцу.

Мы отошли в уголок и ворчали еле слышно, чтобы не разбудить соседок. Дог, славный малый, не торопил. Он стоял снаружи и настороже – на тот случай, если вдруг появится какой-нибудь бессонный человек. Борис рассказывал мне о том, как его поймали.

– Мы с Тео шли себе по улице, в ус, что называется, не дули. Прилично налакались на Водопое, и Тео вздумал проводить меня до дому… – Он взглянул на меня очень серьезно, как будто сомневаясь, нужны ли здесь дальнейшие подробности. – Ты ведь знаешь, что эта ирландская сеттериха Дидо живет неподалеку от дома моих хозяев?

– Да, – ответил я бесстрастно. – Знаю.

– Думаю, он и провожание это затеял, чтобы потом влезть к ней в сад. Тео ведь отлично перемахивает через заборы. – Он обратил угасающий взгляд к трем своим спящим подругам. – Посмотрел бы я на него здесь… Как бы он тут попрыгал.

– Ближе к делу давай.

– Ладно. Значит, мы слегка перебрали анисовой водички: Марго нас почти что выгнала вон. «Хватит, сказала она Тео, хватит тебе. Уматывай отсюда и забери с собой этого хлыща». Ну, мы и побрели до дому, оставляя свои метки на каждом углу… Тебе же известно, что я в силу происхождения и внешних, так сказать, данных тяготею больше к правым. Я, в сущности, либерал-консерватор… А Тео, который придерживается противоположных взглядов, затянул назло мне «Интернационал».

 
Вставайте, псы без пропитанья,
Вперед, голодные щенки…
 

Борис пропел это вполголоса, не сводя опасливого взгляда со спящих сучек. Потом почесал за ухом.

– И таким манером дошли мы до проезда Рата, где повстречали потаскушку Сюзи. Остановились для очередной метки, и тут рядом затормозил фургон. Оттуда выскочили какие-то люди и схватили меня за ошейник.

– И ты не отбивался?

– Даже не гавкнул. Я – пацифист, к твоему сведению. Собаки моего класса конфликтов избегают. Кроме того, я чуял опасность, которой пахло от этих людей. И потому решил подождать, как там дальше развернутся события.

– А Тео?

– Я же говорю – он был крепко навеселе. Может, даже больше, чем я, однако оказал сопротивление. И лаял, и даже хотел цапнуть того, кто его схватил. Только эти… из фургона которые, дело свое знали. У них наготове были проволочные петли – накинули на шею и поволокли. Чуть не задушили… Ну и вот. Привезли сюда.

– Как спаррингов вас не использовали?

– Поначалу было и это. Нас обоих запихнули в одну клетку, а вскоре вытащили. Тео вывели на ринг, заставили драться сразу с несколькими противниками. Он сперва отказался, но пришлось. И, наверно, у него это хорошо вышло, потому что вскоре я увидел, что он возвращается – весь в крови – и глаза налиты, и с клыков капает. Однако живой и даже хвостом виляет. Думаю, он дрался за свою жизнь, как настоящий дикий зверь. Но больше я его не видел.

– Почему?

– Потому что следом на ринг вывели меня. Нет, но ты представь только такое! Вообрази и прочувствуй! Вывели драться… кого? Меня! Меня, который выиграл конкурс «Собака Года»… Меня, который…

– Давай к сути дела.

– А суть дела в том, что против меня поставили страхолюдного питбуля – сущего монстра: коротконогий, приземистый и квадратный, как комод, слюни до полу и рожа интеллектом не тронута. Такие чудища только среди питбулей бывают… Нет, ты представь только.

– И что же было дальше?

– А дальше я, чуть увидел его, брякнулся без чувств. Взял и упал в обморок. Подумал сперва, что это инфаркт. Голова пошла кругом, в глазах потемнело – и хлоп на пол. Коллапс.

– Не свисти.

– Клянусь.

– У собак не бывает коллапсов.

– А вот у меня случился.

– А-а…

– Пришел в себя уже в клетке и мало-помалу припомнил, как там все вышло. Питбуль очень растерялся, замер на полпути, стал озираться на людей, словно спрашивая: «И чего мне теперь с этим делать?» Ну и вскоре один из них смекнул, что если такого пса – таких кровей, статей и родословной – вязать с породистыми суками, то щенков можно будет сбывать за отличные деньги… И тут я избавился от ринга и… – он с отвращением поглядел на спящих собак. – И попал из огня да в полымя.

И в этом месте взял меланхолическую паузу. В лунном свете его худая узкая морда, казалось, осунулась еще больше, прекрасные золотистые глаза помутнели.

– Знал бы я, что меня ждет такое, – договорил он со вздохом, – кинулся бы на этого питбуля и живьем его сожрал.

Чтобы обнадежить Бориса, я хотел было посвятить его в план, который более или менее сложился у меня голове, но не успел. Как ни старались мы беседовать потише, наши ворчания и приглушенные взлаивания в конце концов разбудили трех сук. И произошло это в тот самый миг, когда сторожевой дог вошел в ангар и велел закругляться и валить.

– Милый, что там такое? – сонно тявкнула одна.

– Ничего-ничего, любовь моя, – ответил Борис. – Друзья в гости заглянули.

– Как это ничего? Что за гости в такой час?

Я слышал, как Борис шумно сглотнул.

– Они уже уходят, – сказал он уныло.

– И очень хорошо, что уходят, потому что у меня на тебя виды.

– И у меня, – гавкнула вторая.

– И у меня, – подала голос третья.

Все три окончательно проснулись и легкой трусцой приблизились к нам. Точнее – к Борису, потому что мы с догом стояли по другую сторону решетки.

– Ну все, дроздец мне, – проскулил Борис.

– Грех тебе жаловаться, брат, – присвистнув, сказал дог, восхищенный этим зрелищем. – Я бы с тобой поменялся в любую секунду.

– Меняйся, только прямо сейчас, – сказал Борис, а потом перевел на меня затравленный взгляд. – Вытащи меня отсюда, Арап, ради всего святого, вытащи. Говорю же – не выдержу я здесь больше.

За невозможностью развести руками – ничего, мол, поделать не могу – я только махнул хвостом. Дела же обстояли таким образом: в нетерпеливом ожидании замерли три суки. Все три чертовски хороши. Одна – та, что проснулась первой, – потрясающая колли, статная и длинноногая. Собачье подобие Шарлиз Терон, чтоб вам понятней было. А две другие… ну, что тут скажешь?… тоже красотки. Афганская борзая с пышной гривой, длинной шерстью на ушах и с такими ногами, что, казалось, на ходу они выделывают танцевальные па. И толстенькая, но крепкая биглиха: есть, как говорится, за что подержаться. Все великолепны, каждая в своем роде. И на расстоянии в двадцать лап источали запах сук в охоте.

– Ну-ка, ну-ка, что у нас тут, – сказала Шарлиз или как ее там звали по-настоящему и принялась облизывать Бориса. Ничего, надо сказать, не упуская из виду.

– Ой, перестань, – сказал он. – Мне щекотно.

– Щекотно ему, слыхали, девчонки? Какой неженка, а?

– Слыхали-слыхали, – афганка, колеблясь на ходу всем телом, зашла спереди и отставила хвост, давая Борису обнюхать себя.

– Давайте ему покажем, что такое настоящая щекотка, – встряла и биглиха. – У нас вся ночь впереди.

– И не говори, подружка!

Борис в тоске прижался к стене:

– Я немного устал, девочки… Правда. С ног валюсь. Слабость одолела.

Шарлиз посмотрела на него насмешливо. Как умеют смотреть только суки в сознании своего сокрушительного превосходства.

– Вот мы все сейчас и проверим, питаешь ты к нам слабость или нет.

– Слушай, а давай не сейчас, а? Немного погодя… Дайте же мне восстановиться немного…

– В просьбе отказано! Мы же не виноваты, что ты у нас такой хорошенький.

– Хочу от тебя щеночка, – добавила афганка.

– Я бы сказала – троих или четверых, – уточнила биглиха. – Как оно и положено.

– Вот-вот. С тебя причитается по три-четыре щеночка каждой.

Борис в ужасе застонал:

– Я же занят, не видите, с друзьями разговариваю… – пролепетал он.

Мы оказались под оценивающим прицелом трех пар глаз. Вероятно, и дог, и я получили «зачет», потому что три хвоста завиляли в едином ритме. Что твои олимпийские чемпионки по синхронному плаванию.

– И друзей своих давай сюда, – игриво промурлыкала Шарлиз с чисто сучьим бесстыдством. – Попробуем вшестером – сыграем, так сказать, секс…тет.

– У людей бывает круглый стол, а у нас будет – клетка, – высказалась афганка.

Борис с надеждой глянул на нас с догом:

– Ну, это… – произнес он угасающим голосом. – Заходите, братцы, заходите…

Биглиха явно, что называется, запала на меня. Прижав мордочку к прутьям, смотрела на меня маслеными глазами.

– А ты откуда, такой крепыш, взялся?

– Это мой приятель Арап, – подогрел Борис ее интерес. – Чемпион. Ага. Собственной персоной.

– Нет, правда? – она многообещающе заморгала. – Обожаю чемпионов. А второй? Тоже вроде не хилячок? Крепкие мускулы и длинный язык. Мням!

Краем глаза я видел, что сторожевой пес колеблется – принять ли участие в празднестве или нет, а Борис взирает на него с надеждой: может, он сегодня возьмет на себя часть его светского бремени. Однако дамочки раскатали губу прежде времени. У меня на уме было другое.

– Ну, можно вообще-то… – нерешительно начал дог, обернувшись ко мне.

Я толкнул его носом:

– Идем, дружище, идем отсюда. Это не наша свадьба.

– Да погоди ты… – возразил он. – Ясно же, что твоему борзому приятелю надо помочь. Где это видано, чтобы мы, кобели, не приходили на выручку друг другу?

– Святая правда! – воскликнул Борис. – Не бросайте меня! Не дайте пропасть ни за понюшку табаку.

– Ты вообще молчи, – сказал я.

– Да я-то замолчу, но охранник твой попал в точку. В наши времена собачья солидарность нужна, как ничто другое. Нет ее – вот и идет все в мире наперекосяк.

Дог все еще пребывал в раздумьях и наконец промямлил.

– А ведь он дело говорит…

Но я продолжал мягко теснить его к дверце.

– Не надо нам в это дело встревать. Не надо. Слышал, наверно, старую поговорку: «Каждый пес сам себе под хвостом лижет»?

Он поглядел на меня удивленно.

– Да ладно! Я всегда понимал это присловье в другом смысле – там пропущено «если больше некому». Так складней выходит.

– Ты понимал неправильно.

– Правда?

– Клянусь тебе.

Он подумал еще минутку, поскреб шею. В нем явно боролись долг и чувство. Наконец профессионализм возобладал, и дог нехотя кивнул:

– Ладно. Ты прав. – И сожалеюще глянул в глубину клетки. – Но ты посмотри только на этих красоток. Посмотри-посмотри – и поймешь мои сомнения.

– Да я понимаю. Я ведь тоже не каменный. Но, думаю, как-нибудь еще представится случай.

Он уныло мотнул головой:

– Нет. Такое раз в жизни выпадает.

Я придвинулся вплотную, заглянул ему в глаза.

– Ты представь, что будет, если нас накроют, когда мы будем крыть этих дамочек… Они же развоются на всю округу.

Он облизнулся.

– Да что ты?

– А то, что в этом случае ты лишишься должности, а я – жизни.

Дог задумчиво почесал загривок.

– Да? Наверно, ты опять прав.

– Разумеется, прав. Так что – валим отсюда. Валим.

На выходе из ангара дог снова вздохнул, покоряясь с неизбежностью. Я оглянулся напоследок и увидел, что троица уже облепила Бориса, навалилась на него так, что виден был один хвост. Судя по всему, спуску ему не давали.

– Гады вы… Гады! Не оставляйте же меня! – донеслась до нас его прощальная мольба.

· 9 ·
Живодерня

Я вернулся в свою клетку, а дог – к исполнению своих караульных обязанностей, и следующие три дня я вспоминаю как суматошное чередование отупения и ярости. Казалось, что прежние призраки соединились с новыми и вихрями носятся у меня в голове. Вы уже поняли – я не мягкотелый рохля. Мне доводилось без счета наносить и получать удары, и вообще я видал виды. Но тут понадобился весь мой прошлый опыт, все мое хладнокровие и сила воли – сколько там ее осталось у меня, – чтобы не свалиться в эти темные пропасти, из которых если кто и выбирается, то либо с помутившимся рассудком, либо, как люди говорят, ногами вперед.

В эти дни люди приводили меня в форму адскими тренировками – тут был и бег с препятствиями, и атаки на подвешенные автомобильные покрышки, и обильная кормежка – обильная, но особого рода, – и поединки. И псы, с которыми я теперь сходился на ринге, были уже не те несчастные дилетанты вроде покойного бедолаги Куко – мне, к сожалению, все никак не удавалось забыть его – и не престарелые усталые гладиаторы вроде лабрадора, чье тело я в последний раз увидел за площадкой. Нет, теперь приходилось драться с молодыми, крепкими, напористыми псами, претендовавшими на участие в настоящих боях. Мы проводили пробные схватки: они длились по несколько минут, а потом, когда удары клыков становились по-настоящему свирепыми, и один из нас – либо оба – в слепой ярости хотел загрызть противника, люди растаскивали нас.

Говорю же – в памяти у меня эти дни как-то слиплись, спутались: есть подозрение, что мне в еду подмешивали какие-то стимулирующие зелья, но все же я помню, что перед клыками моими прошли пара мастифов, питбуль, огромный дог и немецкий пинчер. Во всех схватках, кроме последней, получил я лишь неглубокие укусы и царапины. Пинчера помню лучше, потому что он был очень стремителен и отважен и – единственный из всех – доставил мне серьезные неприятности, потому что, прежде чем нас развели, сумел вцепиться мне в левое ухо и чуть не оторвал его напрочь. Рану эту пришлось лечить довольно долго.

Каждый вечер, когда я после сытного ужина укладывался на покой в своей клетке и размышлял о том, что принесет мне грядущий день, являлся мой новый друг – сторожевой дог – и производил технический разбор дня минувшего. Тут ты был неплох, тут хорош, а тут – просто бесподобен. В последний раз он сказал, что стоял у ринга как пришитый и что я произвел на него сильное впечатление.

– Я, честно сказать, малость охренел, – сообщил он. – Там ты кажешься совсем другим.

– Я и есть другой.

– Там ты, наверно, становишься таким, как раньше. Я здесь уже полтора года и впервые вижу, что боец осваивается так быстро. Ты за три дня набрал физическую форму, какой молодые псы не могут достичь долгими тренировками.

– Кое-что не забывается.

– Искусство убивать, наверно.

– Тебя же я не убил.

– Это верно. – Дог подошел поближе и поглядел на меня очень пристально. – Однако знаешь ли, что я думаю? Что если мы сойдемся на ринге и никто не вмешается, ты сначала в два счета в четыре укуса распотрошишь меня. А потом уж узнаешь.

– Неправда. Мы же друзья.

– Это сейчас. А на арене?

На это я не ответил. Разделенные решеткой, мы лежали нос к носу, положив головы на лапы.

– Я тут навел кое-какие справки… – сказал дог, меняя тему. – Разузнал про тебя. Выяснилось, что ты когда-то был просто звездой, первым бойцом Живодерни. На тебя делали огромные ставки. Это так?

– Мало ли что болтают…

– А еще рассказывают, что ты перебил десятки собак. И что самое интересное – после всего этого сумел убраться оттуда живым, целым и невредимым. А это удается одному бойцу из сотни.

– Повезло.

– Одного везения мало – еще ум нужен.

– Будь у меня ум, не сидел бы я здесь.

Дог продолжал рассматривать меня с уважительным любопытством. Потом негромко фыркнул.

– У меня хорошие новости, – сказал он и сейчас же покачал головой, словно в сомнении. – Только я не вполне уверен, что они и вправду хорошие.

– Выкладывай, а уж я решу и тебя уведомлю.

– Судя по всему, люди тоже тебя признали. И теперь в курсе, кто ты. Ты сейчас на пике формы, они хотят поиметь с этого свой барыш. А потому завтра повезут тебя на Живодерню. Там устроят полдюжины боев с высокими ставками.

Сердце у меня вдруг тоже замерло и пропустило один удар и лишь потом забилось в прежнем ритме. Мы лежали молча, глядя друг на друга. Новость медленно оседала в моем помраченном рассудке. Наконец-то окончательная цель оказалась совсем рядом.

– А известно уже, с кем мне придется драться?

Он мотнул головой, и я ощутил острое беспокойство.

– А будет ли там мой дружок Тео, тоже не знаешь?

– Тоже.

– Может, мне опять повезет, и я встречу его.

– Что мне сказать тебе… Многое должно совпасть, чтобы его выставили против тебя. Но, если это случится, а вы не станете драться друг с другом насмерть, песенка твоя спета. Вас обоих прикончат без жалости.

Я молчал, осмысляя его слова. Или пытаясь сделать это – в голове был туман, и думать мне было трудно.

– Ты хорошо вел себя, друг, – наконец сказал я. – Что бы там ни было, вернусь я или не вернусь, я тебе благодарен.

– Да ладно, пустяки.

– Совсем не пустяки. А о себе ты думал? О том, что дальше будет?

Дог угрюмо сморщился.

– Пока что и в ближайшем будущем все нормально. Думаю, здесь пока и останусь в сторожах, благо кормят от пуза.

– А когда состаришься?

– Знаю, что ты хочешь сказать. Что, когда одряхлею, меня сделают спаррингом? Так ведь?

– Так. Если не успеешь раньше отвалить.

– Я бы, может, и отвалил, да только придется бросить даровую кормежку и хозяев, которые, как ни крути, все же мои хозяева. Ты понимаешь, о чем я. Дурацкая наша верность, которая так нас привязывает к ним и причиняет нам столько зла, когда они ее недостойны.

– Чаще всего так и бывает.

– Ну, неправда. Ты несправедлив. Есть прекрасные хозяева. Тут все дело в том, какой билетик вытянешь в этой лотерее.

С этими словами он печально покивал. Потом сквозь открытую дверь посмотрел на луну, плывшую по черному небу.

– Знаешь что, Арап? Иногда я мечтаю уйти в горы куда-нибудь. Убраться отсюда, скрыться от людей… Носиться по полям в свое удовольствие, охотиться для пропитания… Вернуться к своим корням, понимаешь? Жить, как волки живут.

– Есть собаки, которые ведут такую жизнь.

– Это не то… Они – отверженные, брошенные хозяевами. Мало кто откажется от сытого, покойного житья сам, по доброй воле, а не потому, что обстоятельства вынудили.

– Кажется, мы все променяли на уют и покой.

– Именно так, – согласился дог. – Отказались от своей мечты. Забыли вкус приключений. Обуржуазились и старимся, лежа у камина или у калорифера, грызя хозяйские шлепанцы… Но только пока нас не выдернут из этого сна – и мы не кончим жизнь под колесами где-нибудь на шоссе или в каком-нибудь жутком месте вроде этого. Как мы с тобой.

Я скривил губы в саркастической усмешке:

– Или как наш друг Борис.

При упоминании о Красавчике дог зафыркал от удовольствия:

– Аф-аф-аф. Точно. Хоть бы меня кто решил уморить таким способом.

Он вернулся на рассвете. После его ухода я не сомкнул глаз, беспрерывно прокручивая в голове возможные варианты того, что произойдет на следующий день. Взвешивая «за» и «против», прикидывая, велика ли возможность встретить Тео на Живодерне. А также – есть ли у меня шансы на победу в схватке с другими собаками. Вот тут, бесшумный как тень, и появился дог и повалился у решетки.

– Еще кое-что разузнал, – сообщил он.

Мы лежали нос к носу. Луна изменила положение, и теперь в ангаре было совсем темно.

– Против тебя выставят собачку: порода – неаполитанский мастиф, вес – семьдесят пять кило. Таких еще называют «молосс». Крутая зверюга, кличка – Курций.

– Опытный боец?

– Не то слово. Ему четыре года, и он в самом расцвете. Дерется уже шесть месяцев. Неизменно побеждает.

Я сморщился. Мне еще не приходилось иметь дело с молоссами, но кое-что об этих псах мне в свое время прогавкал Агилюльфо. Бойцовые собаки, которые в старину несли караульную службу в римских крепостях. Мало чувствительны к боли.

– Тебе нелегко придется, Арап, – невесело сказал дог.

– А про моего дружка Тео ничего не известно?

– Отчего же… Известно. Планируют выпустить его после вашей пары против ротвейлера.

Да, завтра на Живодерне никому скучно не будет, подумал я холодно. И мало не покажется.

– А что ты мне скажешь про этого ротвейлера?

– Крепенький парнишка, хоть и молодой еще. Это может быть и достоинством, и недостатком, смотря с кем в пару его поставят. Он выходит на ринг во второй или третий раз. Весом примерно с тебя – полсотни человечьих кило. Кличка Рембо.

– Про Тео что-нибудь еще знаешь?

– Да нет, пожалуй… Но, по всему судя, он в отличной форме, потому что пережил уже несколько схваток. Все ставят на него, а не на ротвейлера.

– Репутация…

– Она.

Наступило молчание, которое прервал дог.

– Не строй иллюзий, Арап. Если даже ты выиграешь свою схватку, а родезиец свою – и это лучший вариант, – вы на ринге не встретитесь. В этот раз по крайней мере.

Я прикрыл глаза, размышляя. Нелегко было упорядочить мысли и навести на резкость картины, проплывавшие у меня в голове, но все же мало-помалу я сумел понять, чего хочу и как намерен поступать. Возник план.

– Все может быть, – проворчал я, сосредоточившись на ближайшем будущем. – Всякое может случиться.

Меня вывели из клетки затемно: солнце еще не взошло, и небо над крышами было свинцово и зловеще-серым.

Я успел приготовиться к тому, что меня ожидало, а потому стоически покорно шел с двумя провожатыми по бокам к фургону. В отдалении маячил неподвижный силуэт дога, безмолвно прощавшегося со мной.

Тут началось нечто забавное. По неведомой мне причине вдруг включилось «Гав-гав радио» – как если бы все обитатели Каньяда-Негра и Барранки поняли, что происходит, и принялись оповещать об этом друг друга. Сначала прозвучал чей-то одиночный лай с вопросительной интонацией, ему ответил другой, а потом уже отовсюду понеслось многоголосье – в хоре этом было не меньше двадцати барбосов. Залаяли даже те, кто никогда в жизни меня не видел, – тут я понял, что такое поневоле стать легендой. Арапа везут на Живодерню, гремел хор, вау-вау, будет бой, его ведут на ринг, гав, Арап будет драться. Удачи тебе, чемпион, лаяли одни, чтоб тебя там, сукиного сына, убийцу, прикончили, желали другие. И один только дог, издали наблюдавший за мной, хранил молчание.

Я приостановился на минутку, задрал ногу, пустил струйку – моя последняя метка на тот случай, если не вернусь: «Здесь был Арап». И тем временем думал о всех, кто провожал меня лаем. О всех моих товарищах по несчастью, обреченных на бесславный конец; о всех этих псах, которые, как сказал вчера дог, были когда-то заласканными счастливыми щенками, пока их безмятежный сон не нарушили человеческие глупость и жестокость, а теперь в этих грязных клетках ждут решения своей судьбы в качестве спаррингов или бойцов. Когда станут кормом для ринга и арены или в лучшем случае жертвами упадка, нищеты, болезни, безумия. Бесхозяйные псы – брошенные, украденные, похищенные, потерявшиеся в безжалостном мире. И на кратком пути от клетки до фургона я, слыша, как изливают они истошным лаем свое отчаяние и тоску, вспоминал историю, которую часто рассказывал Агилюльфо, пока мы с Тео лакали анисовую воду: историю о некоем Спартаке, римском гладиаторе, бойце, вместе со своими товарищами восставшем против хозяев и бежавшем в горы. О том, как раб научился свободе, а потом дорого продал свою жизнь и окончил ее распятием на кресте… Или что-то в этом роде.

Тут меня втолкнули в фургон, и я отправился навстречу своей судьбе.

Ожидать, когда придет твоя очередь вступить в смертельную схватку, – переживание незабываемое. Каждый, кому доводилось испытать это, знает, о чем я говорю.

И чуть только я снова оказался в этом положении, понеслись в голове образы и картинки, замелькали страшные призраки, которые, как мне совсем еще недавно казалось, навсегда остались позади. Для того чтобы псы не слишком возбуждались от близкого присутствия друг друга, одиночные деревянные клетки здесь были вроде ящиков, откуда ничего не было видно. Боец ожидал своей очереди, сидя в полумраке, и о том, что происходит снаружи, судить мог лишь чутьем и на слух. Я снова был в этом положении, снова ожидал, когда меня выпустят на ринг и встретит человечий крик. Напряженный, сосредоточенный на себе самом, дыша размеренно и глубоко, лежал я, положив голову на лапы, чтобы не дрожали. Ибо самое скверное и тяжкое – что на Живодерне, что в жизни вообще – это не драка. Это ожидание.

Я потрогал поврежденное ухо – память о тренировке с пинчером. Рана почти затянулась и даже не зудела, но лучше все же будет держать ухо подальше от будущего противника, который не преминет вцепиться в него. Во рту у меня было сухо, в животе пусто. Голод и жажда. Это было мучительно, однако я знал, что так будет лучше, потому что полные желудок и мочевой пузырь – дурная компания для пса, который собирается драться насмерть. И в скором времени.

Доски были пригнаны неплотно: сквозь них проникал скудный свет, и я понимал, что же происходит снаружи. Арена была неподалеку. Место знакомое – тот самый заброшенный цех, где я, войдя, не заметил особых изменений, а по гулу голосов можно было догадаться, что он заполнен публикой и что бои уже начались. С человечьими голосами смешивался разнообразный лай – лай боли и ярости, лай победный, лай предсмертный. Обоняние, как я уже говорил, это главное из наших чувств, даже главнее слуха, и оно многое мне сообщило: я чуял человеческий пот, но также и пот животных, ту особую пену, которой покрываются туловища дерущихся псов. Однако все остальное перебивал запах крови.

Снаружи долетал многоголосый ор, который то взвивался до предела, делаясь оглушительным, то вдруг смолкал. Потом я по звуку определил, что тело побежденного волокут по песку, а потом – что победитель, отрывисто порыкивая и припадая на ногу, возвращается в свою темницу. И в тот же миг ощутил еще два смешавшихся запаха: запах смерти, исходивший от трупа, и запах неимоверной усталости, пота и крови – от пса-победителя. Потом я услышал стук закрывшейся дверцы, и на миг воцарилась тишина.

И тут внезапно открылась моя клетка, хлынувший снаружи свет ослепил меня, и я почувствовал, как пристегнули к моему ошейнику поводок. Поднявшись на все четыре лапы, облизнул клыки, глубоко вздохнул и постарался выбросить из головы все, что не имело отношения к бою и выживанию.

Наконец-то пришел мой черед. Где-то в потаенном уголке моей взбаламученной памяти, в самой глубине ее, поскуливал щенок, каким я был когда-то. Я оставил его далеко позади и вышел из клетки по направлению к Темному Берегу.

Настал мой час.