Читать книгу "Боевые псы не пляшут"

· 12 ·
Без закона и хозяина

Рассвет застал нас в горах: город остался уже вдалеке, а в извилистой глади реки отражалось золотисто-красное небо. Нас было душ двадцать, и мы уносились прочь от Каньяда-Негра, оставляя за нашими хвостами разор и смерть. Был даже дым, поднимавшийся высоко в небо, потому что в свалке – в резне, как уточнил бы Тео, – перевернулась жаровня и одна из лачуг занялась огнем.

Мы остановились на последней вершине, у дороги, которая шла вниз, к реке и там пересекалась с шоссе, выводившему к мостам и к городу. Среди нас были собаки разных пород – лабрадоры, сеттеры, легаши – и беспородные уличные дворняги, всех размеров и мастей, кобели и суки. Одних украли у хозяев, других подобрали на шоссе или за городом после того, как хозяева их бросили. Был тут и Красавчик Борис со своими тремя подружками. И все мы сгрудились на гребне, глядя, как за домами дальних городских окраин встает солнце. Мы чувствовали смрад промышленных выбросов, слышали гул и рокот первых автомобилей, постепенно заполнявших улицы, а за спиной у нас благоухали чабрецом, смолой и дроком поля и луга. Легкий ветерок покачивал ветви тополей, и светлая изнанка их листьев будто вспыхивала на свету.

Остановившись в этом месте, начали мы держать совет, поднялся лай – у одних озабоченный, у других восторженный. Те, кто был в свое время похищен, желали немедленно и как можно скорей вернуться к своим хозяевам. Другие – более осторожные или благоразумно предусмотрительные – напоминали, какие опасности будут ожидать нас по пути: можно угодить под машину на шоссе, стать добычей живодеров из зеленых фургонов, колесящих по улицам, или попасться в руки еще каких-нибудь злонамеренных негодяев. Зачем нам шило на мыло менять, из огня да в полымя попадать? Те, кто отдавал себе отчет в том, что случилось в Каньяде – непосредственных участников побоища было мало, почти все на самом деле в одиночку сделал Тео, а я, например, дрался так, чтобы никого не покалечить, и старался спасти человечьих щенков – так вот, они напоминали, какие последствия может это иметь для нас.

Покуда сталкивались и противоборствовали мнения, я смотрел на Тео. А он – худой и мускулистый, о чем уже было сказано, бритый наголо, отчего все его рубцы были видны, с коротко подрубленными ушами, придававшими ему еще более свирепый и опасный вид, – помалкивал, отсев в сторонку и слушая перепалку остальных участников нашей авантюры. Выждав немного, я подошел к нему и спросил:

– И что теперь, Тео?

Он ответил не сразу. Сперва взглянул на меня так же, как на Живодерне – вскинул светлые холодные глаза, отражавшие свет зарождающегося дня. Потом немного сморщил морду в коросте засохшей человечьей крови, вывалил язык меж клыков и изобразил улыбку. Но не ласковую и не дружескую, а отчужденную и жестокую.

– Я остаюсь, – сказал он.

До меня не сразу дошел смысл этих слов.

– У тебя же хозяйка есть, Тео, – начал я приводить доводы. – Ты в доме живешь… Я и пришел-то, чтобы вернуть тебя туда.

– Сказал же – я остаюсь. Нет у меня хозяйки и дома тоже нет.

Я сглотнул.

– А Дидо?

Улыбка его стала еще горше и жесточе.

– Ты сумеешь объяснить ей, – сказал он. – Или не сумеешь, но это все равно.

Он оглядел собак, которые сбивались в кучки, жарко спорили, лаяли, виляли хвостами. Среди прочих виден был и Красавчик Борис в окружении своего гарема – как говорится, водой не разольешь: борзой посматривал на нас издали, не решаясь обратиться и в явно смущении ковырял лапой землю. Когда открыли клетки в Каньяда-Негра, он выскочил, но в бойне участия не принял. Дамский угодник и любимец рожден был не для битв и разевать пасть, чтоб в герои попасть, не собирался. Был тут и дог-охранник, помчавшийся в горы вместе со всеми. Да, так вот, Тео задумчиво оглядывал это пестрое воинство.

– Помнишь, – вдруг спросил он, – Агилюльфо как-то рассказывал нам про одного римского гладиатора, который восстал против своих хозяев?

– Да. Спартаком вроде бы его звали.

– Кажется, да. Имя не запомнил. Но факт, что он гулял на воле, сражался против своих бывших хозяев, повел за собой и поднял на борьбу тысячи рабов.

– Что было, то сплыло, Тео. И потом… это все – человечьи дела.

Он взглянул с издевкой:

– Это точно?

Я не без сомнений показал на наших спутников:

– Я знаю, докуда ты намерен дойти. Но говорю же – времена ныне другие. У людей теперь есть средства покончить с любым мятежом в несколько дней.

– Может, и так, а может, и нет. – Он посмотрел по сторонам и добавил с тяжелым вздохом: – Но есть ведь еще поля, леса, горы, где наша свора сможет укрыться. Есть ручьи с чистой водой, зайцы для пропитания… Да и скотина кое-где пасется. Есть места, где мы будем свободны, как наши двоюродные братья-волки.

– Волки – профессионалы, ремесло свое знают до тонкостей. Ничем, кроме охоты и добычи, в жизни своей не занимались, а мы привыкли жить вольготно, о еде не думать: знаешь, что накормят и галет собачьих дадут на закуску.

– А потом все это приятство вдруг кончается.

Я очень пристально и неотрывно смотрел в его холодные глаза. Тео улыбался скупо и как-то странно.

– Спартак и его люди в конце концов оказались на человечьей псарне, где римляне – или кто там был? – их всех истребили. И точка.

– Может быть, и так. Даже наверняка так. Однако до тех пор они были свободны. И не было над ними ни закона, ни хозяина.

Мы в упор всматривались друг в друга. Я вдруг почувствовал, как горячая волна поднимается от груди к горлу и дальше – к глазам: так бывало у меня в детстве, когда я остро ощущал свое одиночество. И наваливалась нестерпимая тоска.

– Я не пойду с тобой, Тео.

– Знаю.

И, отвернувшись от меня, направился к собакам.

– Береги Дидо, – добавил он, не оборачиваясь.

Подойдя к остальным – они почтительно расступились перед ним, – Тео вспрыгнул на камень. Выглядел он величественно и импозантно, чему способствовали его шрамы и весь облик бойца – образчик непобедимого воителя с бурой коркой человечьей крови на морде и передних лапах.

– Слушайте меня, друзья! – взвыл он.

Таким – надменным и свободным, высящимся над толпой собак, приветствовавших его дружным лаем, – я и запомнил Тео навсегда. Силуэт его четко вырисовывался на фоне с каждой минутой светлеющего золотистого неба.

Восемь месяцев спустя, выйдя в обществе Агилюльфо и Мортимера с Водопоя Марго, я наткнулся на полицейского пса Фидо.

– Уже слыхал, наверно, про Тео? – спросил он.

Мы уставились на него в удивлении. Никаких вестей о старом друге мы не получали. Знали только, что он увел большую часть освободившихся собак куда-то в горы, где они и укрылись. Лишь полдесятка примерно вернулись в город. Все прочие, включая Красавчика Бориса с его одалисками и караульного дога, последовали за ним и образовали дикое племя, которое постепенно увеличивалось за счет брошенных или беглых собак. И с течением времени эта свора сделалась опасней, чем стая волков, и ущерб причиняла больший. Просто какие-то четвероногие партизаны. К нам из мира людей иногда доходили отрывочные сведения об их налетах – то попадутся мятые газеты с фотоснимками, то мелькнет репортаж в телевизоре кого-нибудь из наших хозяев или в витрине магазина радиотоваров. Бродячие собаки наносят большой вред, слышали мы. Четвероногие бандиты опустошают поля. Жалобы и протесты пастухов, скотоводов и прочих. Кадры с распотрошенными лошадьми, овцами, телками, залитые кровью стойла и хлева. Одичалые псы сеют панику. И дальше в том же роде.

– Ну, так что там Тео? – спросил я.

– Как веревочка ни вейся, а конец будет. Все-таки поймали его, Тео вашего.

Сердце у меня замерло.

– Как это случилось?

– Человечья полиция – ее еще называют Гражданская гвардия – подстроила им ловушку. И когда те пировали в овчарне – накрыли. Тео оказался в числе схваченных. Он же был вожаком.

Я все еще не отошел от оторопи:

– И он дался живым? Не верится.

Фидо мотнул хвостом, что у нас заменяет пожатие плечами.

– Судя по всему, его загнали в какой-то тупик… Люди оказались очень проворны – он глазом не успел моргнуть, как ему набросили петлю на шею. Ему и еще кому-то.

– Не повезло, – скорбно заметил Мортимер.

Фидо кивнул:

– Не говори… Сами можете представить, что его ждет или уже дождалось – приют, укол и вечный сон… Думаю, сейчас он со своими ребятами плывет к Темному Берегу.

– Dulce et decorum est pro canis libertas mori, – торжественно и печально произнес Агилюльфо[10]10
  Отрадно и почетно умереть за свободу собак (лат.) – перефразированный стих из оды Горация.


[Закрыть].

– По кривой дорожке пойдешь – беду наживешь, – очень вольно перевел Фидо.

Агилюльфо недовольно вздернул бровь и тоном ученого педанта заметил:

– Я не так сказал.

– А я – так. Понял? По Тео давно уже шприц плакал.

– Бедолага, – заметил Мортимер. – Жалко его. Замечательная личность была.

Агилюльфо воззрился на него с философической укоризной:

– Тео – бедолага? Вот уж нет. Сам посуди. Он восемь месяцев был счастлив, носясь по полям и горам. Как он сам того хотел – свободным. Собачьим партизаном. И друзья его были с ним.

– Друзья и подруги, – вставил Мортимер, облизываясь. – Р-р-гав, отличная компания была у него все это время.

Фидо кивнул.

– Ну, это да, – равнодушно согласился он. – Имел успех. И пользовался им.

– Да не то слово! Феноменальный успех! Почище любой кинозвезды. Родольфо Карантино – или как его там? – просто тьфу по сравнению с ним.

– А теперь вообразите его на воле, – перебивая всех, встрял Агилюльфо. – Среди сосен и ручьев с чистейшей водой… На буколическом, так сказать, фоне. И он – самый главный. Естественно, они там все от него без ума были.

– Ну, это само собой, нет? Этого у него уже никто не отнимет, его при нем останется…

Все трое вдруг замолкли и взглянули на меня, словно в растерянности, потому что я пасть не открывал и всем видом своим показывал, что не склонен к дискуссиям. Повисло неловкое молчание.

– Ну, в общем, Арап, прими мои соболезнования… – пробормотал наконец Фидо, сообразив в чем дело. – Знаю, что вы дружили. Знаю, что…

И осекся. Каждая собака в нашем городе знала о том, что случилось в Каньяда-Негра и на Живодерне. И какова была моя роль в этом. Но я уже говорил, что этот пес был малый неплохой, хоть и служил в полиции и умом не блистал.

– Ладно, пойду, – сказал он. – Счастливо оставаться.

– Спокойного дежурства, – пожелал ему Мортимер.

– Спасибо. – Фидо вдруг что-то вспомнил. – Привет от меня Дидо. Как она там?

– Нормально.

– Все так же хороша? Вы по-прежнему вместе?

– Да. Как раз сейчас собираюсь к ней наведаться.

Он помахал мне хвостом и спросил с благодушным лукавством:

– Щеночков на подходе нет пока?

– Нет, – отвечал я. – К сожалению.

– Ну, зато и хлопот-забот нет… Ладно, так не забудь передать ей привет от меня?

– Не забуду.

– И напомни заодно, что через неделю вам обоим делать прививку от бешенства.

Мы втроем – Агилюльфо, Мортимер и я – неспешной короткой рысцой продолжили путь. Никто не говорил о Тео. Мы были уже почти у самого моста и собирались распрощаться, как такс вдруг остановился и сделал стойку, словно легавая, показывая лапой и мордой на магазин радиотоваров.

– Смотрите-ка…

Мы подошли к самой витрине. Там работали несколько телевизоров, и все показывали одно и то же. Люди называют эту передачу «выпуск новостей». Местных притом новостей. Звук до нас не доходил, слова в бегущей строке мы прочесть не могли, но суть уловили.

– Да это же про Тео, – сказал Агилюльфо.

Мы все прильнули мордами к стеклу. На экранах мелькал пейзаж, похожий на поле битвы: высаженные ворота в крытый загон, залитая кровью земля и на ней – полдюжины овец, распоротым брюхом вверх. Мертвей не бывает. Видно было, что кто-то порезвился тут с ними всласть. Потом вышел пастух с очень злым лицом и что-то заговорил в подсунутый ему микрофон, указывая на жертв этой резни. И наконец камера наехала на зарешеченную клетку, которую охраняли два жандарма.

– Обалдеть – вскричал Мортимер. – Вот это да!

В клетке, блестя глазами, сидели два пса – грязные, еще со следами крови на морде. Один – маленький, коротконогий, с большими темными глазами – чем-то напомнил мне бедного Куко, убитого мной в Каньяда-Негра. Он жалобно смотрел в камеру, всем видом своим выражая несколько наигранное и чрезмерное раскаяние, как те человечьи преступники, которые, будучи схвачены с поличным, уверяют, будто грабят и убивают с голоду и это общество сделало их такими. Пытаются до самого конца, до расстрельной стенки, убедить судей в своей невиновности. Барахтаются отчаянно до последнего: а вдруг выплывут? Ну, а нет, значит, нет.

– Что там значат эти буквы? – нетерпеливо спросил Мортимер.

– Не знаю, – отвечал Агилюльфо. – Но дело-то ясное. Накрыли их на горячем, как говорится, когда они жрали овечек.

– И ведь ни одной в живых не оставили…

– Кушать, наверно, очень хотели.

– Да нет, это не с голодухи, – Мортимер скептически затряс ушами. – Это им повеселиться захотелось. Экое побоище устроили.

Второй пес в клетке был Тео. В отличие от малыша, которого он был чуть ли не вдвое больше, мой бывший друг никого не пытался разжалобить. Мускулистый и крепкий, со все еще окровавленной мордой, он сидел устойчиво и прочно, глядел прямо в объектив камеры пристально и с вызовом, словно говоря: «Выпустите меня – начну все сначала». Никогда еще не видел я его таким невозмутимым и уверенным в себе. Но глаза его, по-прежнему точно подернутые изморозью, блестели теперь какой-то насмешливой покорностью судьбе.

– Натуральный Спартак, – восхищенно заметил Агилюльфо.

И в глазах этого пса, который был когда-то мне лучшим другом, в глазах, устремленных прямо на меня, словно я стоял за камерой, мне легко было прочесть итог его бытия – и нашу дружбу, и бой в Живодерне, и эти восемь месяцев приключений, когда в лунные ночи он слал свой голос в звездное небо, мчась по горным отрогам во главе своры своих псов – некогда верных человеку, потом преданных им, и, наконец, сбившихся в шайку вместе с другими товарищами по несчастью. С другими изгоями, лишенными надежды, закона и хозяина. Тут я понял, что Тео подходит к финалу, который сам же избрал себе, и делает это спокойно, ибо по горло сыт и свободой, и нежной бараниной, и свежей водой из ручья, и, полагаю, любовью хорошеньких сучек. Теперь он закрыл свой счет к людям и к самой жизни. И был удовлетворен и счастлив.

Стоявший рядом Агилюльфо улыбнулся печально. И едва ли не торжественно.

– Он видел объятые пламенем боевые корабли на подступах к Ориону[11]11
  Цитата из фильма «Бегущий по лезвию», снятого английским режиссером Ридли Скоттом в 1981 году на основе романа Филипа Дика «Мечтают ли андроиды об электроовцах?» (1968).


[Закрыть], – сказал он.

– И не сдрейфил, – припечатал Мортимер.

Тут я почувствовал, что душу мне осенил благодатный покой, и со всей непреложностью понял – Тео без страданий, без угрызений совести движется прямо к Темному Берегу.