Читать книгу "Интеллигенция. Заметки о литературно-политических иллюзиях"

Послесловие ко второму изданию

Статьи, составившие эту книгу, были написаны в 1987–1994 годах, короткое и по-своему замечательное время горбачевской «перестройки» и гайдаровских реформ. Почти все они предназначались для журналов, роль которых в этот период трудно переоценить, – фактически «толстые» и несколько «тонких» журнальных изданий («Новый мир», «Знамя», «Дружба народов», «Огонек», «Родник» и другие) были структурной основой возникающей публичности, условием существования и действенности общественного мнения, можно сказать, самого «общества», невозможного до той поры. После выхода этой маленькой книги мы практически не возвращались к ее проблематике, поскольку характер работы во ВЦИОМе (теперь это Левада-Центр) требовал – и все более настойчиво – обращения к новым и новым темам. Открывшаяся для социологии российская жизнь предстала как сплошные или очень протяженные «белые пятна», до этого не только слабо изученные, но даже толком и не описанные. В этом плане нас стала интересовать уже не сама группа или слой интеллигенции, ее представления и чувства, сколько работа институтов, обеспечивавших воспроизводство культуры, и сдвиги в данной институциональной системе, ее распад, перерождение, новообразования и т. п.[25]25
  Этот перенос центра тяжести данной проблематики был для нас принципиальным, он зафиксирован в наших работах начала 2000-х гг.: Институциональные изменения в литературной культуре России (1990–2001 гг.) // Мониторинг общественного мнения. 2002. № 6. С. 43–55; Издательское дело, литературная культура и печатные коммуникации в современной России // Либеральные реформы и культура. М.: Фонд «Либеральная миссия»; ОГИ. 2003. С. 13–89; Разложение институтов позднесоветской и постсоветской культуры // Куда пришла Россия? Итоги социетальной трансформации. М.: МШВСЭН. 2003. С. 174–186. В таком же ракурсе тема интеллигенции была, среди других, развернута в более широком по кругу проблем исследовании Левада-Центра в 2005–2006 гг., материалы которого опубликованы в кн.: Гудков Л., Дубин Б., Левада Ю. Проблема «элиты» в сегодняшней России. М.: Фонд «Либеральная миссия». 2007 (особенно с. 40–49, «Номенклатура и интеллигенция»).


[Закрыть] Однако необходимость пересмотреть тексты для второго издания, за которую мы признательны Издательству Ивана Лимбаха, заставила вернуться к прежним темам. При этом у нас не возникло ощущения, что они (и наши разработки вместе с ними), как говорится, ушли в прошлое.

Перечитывать свои работы пятнадцати-двадцатилетней давности – занятие довольно интересное. Первое впечатление: все изменилось и все осталось как было. По внутреннему чувству и замыслу авторов эти работы предназначались прежде всего для советской образованной публики в качестве аналитического описания и интерпретации происходивших изменений, поскольку открывшиеся перспективы модернизации страны и распада тоталитарного общества требовали ясного и четкого диагноза ситуации, определения политических и социальных инструментов необходимых реформ. В этом плане крайне важным было понять, какова природа образованного сообщества, его интеллектуальные, моральные и ценностные ресурсы, в состоянии ли «интеллигенция», которую очень хотелось отождествить с «элитой» в социологическом смысле, предложить «обществу», наметившемуся политическому классу идеи и знания, которые можно было бы рассматривать в качестве базы для реформирования советской системы.

Удержаться на таком понимании задач было очень трудно, и нельзя сказать, что во всех случаях мы смогли дать трезвый, лишенный иллюзий диагноз ситуации и самой социальной группы «интеллигенция». Движение времени захватывало, общее ощущение свободы, массовой энергии, новых перспектив увлекало. Большого греха в этом нет, поскольку процесс казался вполне доброкачественным. Напротив, нам было важно не поддаться довольно распространенному уже тогда тону усталости, неверия, бурчания, самооправдывающегося негативного прогноза «ничего не получится», сбывающегося из-за собственного бессилия и пессимизма и т. п.

Если наши первые статьи были достаточно оптимистичны, полны критического пафоса «расчистки» ведомственных завалов и устранения отживших институциональных форм, то в более поздних работах вполне ощутимо отрезвленное и даже скептическое отношение к образованному сообществу. Стало ясно, что интеллигенция не способна рассматриваться в качестве носителя модернизации и речь идет не о трансформации системы, а о ее разложении. В центре нашего внимания оказались процессы быстрого распада гуманитарной бюрократии репродуктивных систем и тех институциональных (административных) структур, которые обеспечивали выполнение ее функций в социуме. С исчезновением цензуры просвещенческая и посредническая роль «интеллигенции» кончилась. Как оказалось, эта роль включала одновременно и функции адаптации к современности (модерности), и функции социального контроля. Конец дефицита означал конец нормирования и дозирования «настоящей», «единственно правильной» культуры. Взлет, а потом падение «толстых» журналов смели структурные механизмы, консолидировавшие интеллигентский слой и те группы, для которых были важны предоставляемые им услуги и функции.

Что было нами диагностировано верно, это влияние интеллигентской идеологии бесструктурности на социальную материю (да еще в таком объеме, какой мы и не предполагали). Без элитных механизмов отбора, критики, рецепции, рационализации и инновации защитные и запасные механизмы самиздата, андерграунда, «второй культуры» дают, более того, программируют адаптацию без функциональной дифференциации и структурного изменения, в нашем случае – массовизацию без трансформации основных, базовых институтов социума (прежде всего – властных, силовых). Это была не революция, а «возбужденное состояние общества», по выражению Ю. А. Левады. Оно же, по определению, проходит и не может воспроизводиться, тем более расширяться в своем воздействии без новых идей и представлений, системной поддержки, институционального строительства.

Однако скорость происходивших процессов распада образованных слоев и каналов их влияния на другие слои и группы все-таки поражала. Эта быстрота была связана, на наш взгляд, с двумя обстоятельствами. Первое – простота советского социума, отсутствие в нем структурной и функциональной дифференциации, культурной глубины. Эта особенность тотального советского «общества-государства» является важнейшим условием для самого существования интеллигенции и ее легенды о себе. При всех многочисленных громоздких социальных перегородках, имевшихся в иерархическом и ведомственно организованном советском обществе, разделение на «мы» и «они» (интеллигенция и народ, народ и власть) было принципиальным. Данная конструкция представлений о себе, власти, социуме рухнула и обессмыслилась буквально за несколько лет, если не месяцев на переходе от 1991 года к 1993-му. Второе обстоятельство – персонифицированный характер мобилизации интеллигентских кругов вокруг фигур тогдашних инициаторов крупномасштабных реформ – сначала М. Горбачева, затем Б. Ельцина. Отказ к 1991 году в поддержке первому, а в 1993–1994-м – и второму развалил слой, и без того достаточно слабо консолидированный внутренне, а после попыток гайдаровских реформ пришедший в полную растерянность и замешательство.

Оказалось, что ничего «общего» позитивного и, вместе с тем, общезначимого, универсального для интеллигентского слоя и причислявших себя к нему, тем более – для всего советского социума просто нет[26]26
  Достаточно вспомнить удивительную скорость и легкость, с которой распался СССР: ни одна социальная сила, движение, партия, группа его не разваливала, но ни одна и не защищала.


[Закрыть]. Слой консолидировался, во-первых, уже упомянутыми внешними границами между «мы» и «они», и, во-вторых, лояльностью по отношению к персоне первого лица. Два данных момента были связаны, и действие их к середине 1990-х годов закончилось – с ними же закончилось и действие каких-либо импульсов к модернизации страны. Об этом можно было судить по обстановке вокруг добровольно-принудительных выборов 1995–1996 годов, по меняющемуся месяц за месяцем тону телевидения (а оно явно потеснило к этому времени печать, причем в обиходе образованной публики – в том числе). На телеэкранах уже замелькали, с одной стороны, всевозможные «песни о главном», с другой – эстафеты и рулетки с обещанной денежной наградой в конце, с третьей – эстрадные игры в дурака, причем все чаще этим дурнем выставлялся иностранец. Недаром тогда начали понемногу реанимироваться старые символы – особого пути, врага и осажденной крепости (в 2000-е годы и этот процесс пошел значительно быстрее).

Явно плохо понятой и концептуально недостаточно осознанной нами тогда осталась степень необратимой деморализации и образованных слоев, и социума в целом. Стёб, впервые описанный нами как нечто своеобразное и частное, на самом деле был фазовым феноменом, частью или симптомом мощнейшего процесса разложения всего слоя несостоятельных претендентов на элитарную роль в деидеологизированном обществе. Как оказалось, Россия была не просто страной, находящейся в состоянии демобилизации, утратившей прежнюю миссионерскую или тоталитарную идеологию, но она была социумом, в котором подавлены все универсальные ценности и моральные ориентиры, стерилизованы сами условия и механизмы возникновения таких ценностей, – обществом, в котором, соответственно, нет и правовых норм, стандартов культурного вкуса, социального такта. Приход или даже обвал массовой культуры, где массово-развлекательные, а потом и массово-потребительские образцы, пришедшие из-за рубежа, помеченные как зарубежные или даже сделанные «похожими» на тамошние, наложились на остатки распадающейся директивно-массовой культуры советского типа (скажем, систему школьного образования), смыл все прежние перегородки между «мы» и «они». И все же принципиальную конструкцию адаптирующегося социума и приспосабливающегося сознания он не изменил и изменить не мог. Массовая культура несет навыки адаптации, но не содержит потенций изменения.

Однако массовая культура – вовсе не «хаос», как ее привыкло представлять интеллигентское сознание, а по-своему устроенное целое. В частности, над общедоступным уровнем ниже среднего, типовым набором «для всех», сложившимся и укрепившимся за девяностые годы, здесь за последнее время нарос слой глянцевой цивилизации «для немногих». Но «глянцевая культура» тоже ведь адаптивна, только приспосабливается она к образцам иного уровня качества. Здесь не едят, а пробуют (см. необычайную распространенность кулинарных разделов в прессе и передач на ТВ последних лет), а модный процесс и его сезонную смену задают звезды, уже отмеченные в качестве таковых с помощью масс-медиа – прежде всего, опять-таки, телевидения.

Кружковая же и клубная «культура», по-своему любопытная, а иногда и очень интересная, в этих условиях по-прежнему дробится. Тут тоже воспроизводится граница своего – чужого, так что упрощенный механизм социальности остается прежним. Он заложен в структуре личности и в конструкции первичной социальности – это сеть «своих», на которых-де только и можно положиться, от которых можно надеяться на помощь и т. д.

Что на нынешний день значимо отсутствует в смысловом поле образованных слоев, это интерес к «другому» (иному, новому, проблематичному) и идея универсального, репродуцируемого, всеобщего. Главное, отсутствует мысль об их соединении, всегда напряженном и неокончательном. Такое сопряжение и дает – исторически рождало – идею культуры как совокупности значений и образцов, способных воспроизводиться и воспроизводить тем самым весь сложнодифференцированный, системно организованный социум. В России сегодня нет самостоятельных элитных групп и авторитетных, универсальных ценностных ориентиров. А без этого кружки останутся самодемонстрацией или самозащитой, в лучшем случае – лабораторией. «Глянец» же консолидирует лишь один слой, причем только в одном отношении – как потребительский. Он опять-таки не может воспроизвести дифференцированное многообразие современных обществ – то есть, динамически соединить принципы самостоятельности (независимости), соревновательности (качества, выбора) и солидарности (поддерживаемой и воспроизводимой связи с другими).

Сегодня разговоры об интеллигенции, об элите, о роли эксперта как будто возобновились. С одной стороны, в продвинутых группах укрепляются настроения, что сложившийся в 2000-е годы социально-политический порядок установился надолго, и нужно найти в нем свое место. С другой, в более узких фракциях, близких к власти, а чаще – стремящихся к ней приблизиться, оживают привычные надежды на реформаторский потенциал новоизбранных первых лиц. И то, и другое, на наш взгляд, показывает, что принципиальная конструкция российского социума и сознание его более сознательных групп не изменились. Иными словами, мы имеем здесь дело не с настроениями, а именно с принципиальным устройством социальной системы, хотя и в процессе затяжного разложения. Можно также предположить, что это «разложение» совсем не обязательно означает близкий «конец» подобной системы и, тем более, возникновение принципиально новых системных образований. Не исключаем, что, наряду с разложением, сегодня имеет место рекомбинация ставших «свободными» радикалов прежних форм и представлений, подчиненных в данных условиях иной композиции групповых интересов. Как показывает опыт прошедших лет, такого рода «плохие» и «слабые» формы могут оказаться по-своему устойчивыми (устойчивыми, подчеркнем, именно к изменениям) и в этом смысле даже более долговечными, чем жесткие, репрессивные конструкции с их решетками, заборами и т. п.

Первые публикации статей, вошедших в книгу

От авторов – написана для книги 1995 г.

Литературная культура: процесс и рацион // Дружба народов. 1988. № 2.

Параллельные литературы: попытка социологического описания // Родник (Рига). 1989. № 12.

Интеллигенты и интеллектуалы // Знамя. 1992. № 5.

Без напряжения: о культуре переходного периода // Новый мир. 1993. № 2.

Игра во власть: интеллигенция и литературная культура // Свободная мысль. 1993. № 1.

Печать и изменения в системах ценностей постсоветского общества // Свободная мысль. 1993. № 5.

Идеология бесструктурности: интеллигенция и конец советской эпохи // Знамя. 1994. № 11.

Изменения в массовом сознании: 1990–1994 – опубликована впервые в книге 1995 г.

Послесловие ко второму изданию – публикуется впервые.