Читать книгу "Интеллигенция. Заметки о литературно-политических иллюзиях"

«История прекращает течение свое…»

Обращение самиздата в столь тонком слое интеллектуальной среды имело ряд важнейших чисто социальных последствий. Оценить их раньше, еще пять лет назад, было бы крайне трудно по нескольким причинам. Во-первых, внимание людей «второй культуры» концентрировалось на самом факте получения знаний и впечатлений, их осмыслении, безопасности каналов получения информации и ее передачи. Во-вторых, такие вещи, как последствия чьего-то выбора или каких-то поступков для всего социального целого, вообще не могли приниматься во внимание в обществе остановившегося времени. Жизнь была словно помещена в стекло, застыла в прозрачной неподвижности. Каковы же были следствия?

1. Увеличивался разрыв между интеллектуальным и нравственным уровнем мыслящей элиты и прочим составом общества, оставшегося без органов самосознания, осмысления различных проблем – от экономических до мировоззренческих. Прервалась связь или, по крайней мере, резко осложнилась передача культурных ценностей, требующих определенных усилий, техники вдумывания, внутренней работы. Рутинное воспроизводство отстоявшегося, классического, давно затверженного шло – действовали, хоть и скверно, школа, библиотека, СМИ, – но процесс этот осуществлялся вне контекста актуальных проблем, без соотнесения с живыми вопросами и идеями;

2. Самиздат никогда не был явлением замкнутым (таким его можно только представлять в идеальном виде, для исследовательских целей). Больше того, он не обладал автономной движущей силой, способностью саморазвития. Это была именно субкультура, а не изолированная и независимая культурная сфера. Поэтому самиздатские тексты непрерывно вступали в диалог с профессиональными занятиями и интересами интеллигенции. В этом тонком слое, ограниченном чисто личностными отношениями, в кругу доверяющих друг другу людей – например, на столичных кухнях – шел непрерывный анализ ситуации, углубленная внутренняя работа. Осмыслялся исторический опыт страны, его ценностная основа, ставились мысленные эксперименты над различными альтернативами социального развития. Но, конечно, основной упор делался на задачи сохранения культуры, связи отечественного и мирового культурного наследия с собственным положением. Эпоха застоя была временем учебы и накопления потенциала. В сравнении с началом 1960-х шел несомненный и очень серьезный внутренний рост, прорабатывание огромного массива культуроемкой, научной и философской литературы. Заново осваивались М. Вебер и Э. Гуссерль, Ж.-П. Сартр и Г. Федотов, В. Набоков и отцы Церкви. Это выражалось и в основательности собственно академических исследований (речь, разумеется, об исследователях, а не о приписанных к АН СССР). Глубоко и детально реконструировался контекст развития русской культуры XVIII – начала XX вв. Упомянем здесь хотя бы уровень работы тартуской филологической школы («Труды по семиотике»), Тыняновские сборники, доклады и публикации Ю. Лотмана, М. Гаспарова, Р. Тименчика, Е. Тоддеса, М. Чудаковой, реферативную и переводческую деятельность ИНИОНа.

Для этого рода ученых, которых можно было бы назвать еще немало, смешно говорить об эпохе застоя. Шла огромная работа, производимая в невыносимых условиях и поддерживаемая лишь сильнейшим чувством интеллектуального и морального долга – долга сопротивления внешнему распаду и деградации. Поэтому группы эти и отличаются столь сильной внутренней спаянностью, жизнью на износ – в самом точном и правильном смысле. Вознаграждений, кроме критики и оценки коллег, поддержки единомышленников, здесь не было;

3. Однако драмой этот разрыв между элитой и остальной частью общества стал для более широких кругов – образованных, но, в узком смысле слова, не творческих, – для групп, лишенных доступа к источникам информации, к каналам получения литературы. Наши нищие – даже самые крупные – библиотеки (университетские, городские) не смогли обеспечить интеллектуальные запросы этой части общества. Повышение образовательного уровня населения, особенно за последние 15–20 лет, опережающий рост категорий, занятых квалифицированным умственным трудом, никак не соотносились с потоком издаваемой книжной продукции. О масштабе этих процессов культурной динамики можно судить хотя бы по росту количества научно-популярных изданий, отражающих постоянный голод на культуру. Частично интересы здесь компенсировались эрзац-литературой, устоявшейся классикой, избранной переводной словесностью, но явно в недостаточных объемах и тиражах. Быстро, сдерживаясь лишь скудными возможностями книгоиздания, росли личные библиотеки. И одновременно укреплялись межгрупповые и статусные барьеры на пути к хранилищам культуры – крупнейшим библиотекам, архивам (а вместе с тем – к театрам, кинотекам, наконец, к издательствам, если брать продуктивную интеллигенцию). Росла изоляция статусных ячеек общества, атомизация общественных структур.

Острее всего эти ограничения дееспособности сказались на молодежи. Она осталась практически без интеллектуального материала. Не возникали новые культурные формы понимания, атрофировались нормальные «мускулы цивилизации», как это называет М. Мамардашвили, – все, что должно обеспечивать систематическое осмысление встающих перед поколением проблем уже наработанными техническими средствами культуры. Вновь приходящее поколение молодых, болезненно ощущая разлад между парадной ложью, официальной болтовней и собственными проблемами и запросами, очутилось в положении моральной оппозиции.

Однако этот разрыв нормальных связей и механизмов трансляции культуры вынудил молодежь выработать свои средства выражения. Этим собственным языком стали не формы письменной культуры, рафинируемые в течение многих лет, – поэзия, роман, публицистика, философия, наука, а способы коммуникации аффекта – музыка, причем особая – рок. После фазы заимствований с Запада рок в СССР очень скоро породил оригинальные образцы. Будучи в инструментальном и гармоническом отношении принципиально аскетичным, зато с избытком используя средства разрушения любых дистанций – высоту звука, яркость света и красок, в словесном и стихотворном плане допуская, как правило, отработанные, сравнительно простые или демонстративно «плохие» поэтические средства, рок принял на себя задачу выразить экзистенциальный опыт поколения, на которое пришелся застой. Агрессия, абсурд, слепое ощупывание масок и границ, тоска по абсолютам, эксперименты в сфере ближайших возможностей, испытание пределов для действия социальных табу, смысловая нагруженность немоты – все это и составляет проникнутую отказом тематику и поэтику молодежной культуры, которая со стороны воспринимается как «эстетика безобразия»;

4. Для массы же населения, никак не соприкасающегося с письменной или какой-то иной рационализированной культурой, уделом стали постепенное опускание и моральная деградация. Рок ведь тоже не рационализирован, почему и стал адекватен абсурдному опыту существования молодых, а отчасти – даже защитой от невыносимого давления различных императивов и требований со стороны различных социальных институтов, от противоречивости раздерганного бытия, лишенного внутренних ценностей, моральных, эстетических ориентиров, не имеющего опоры в коллективных ритуалах и традициях. А разрушение традиций было в последние десятилетия весьма основательным – итоги коллективизации, тяготы послевоенного времени обернулись интенсивной многоступенчатой миграцией в город, опустошением деревни, сломом всего жизненного уклада огромных массивов населения, втянутых в форсированную индустриализацию, вовлеченных в принудительные формы анонимного труда и быта. Общество дичало, обреченное на нашу чудовищную обыденность, бедность, безгласность, незащищенность, неустроенность, отупляющую борьбу за выживание.

Опубликованные в последнее время данные о росте преступности, в особенности – немотивированных и тяжелых преступлений, хулиганстве, алкоголизме, уровне самоубийств свидетельствуют о накоплении год за годом не разрешаемых и не канализируемых напряжений. Жертвой их стал фундаментальнейший социальный институт – семья. Кризис семьи, ее – в каждом третьем случае – распад, тупик, в который зашла система детсадовского и школьного воспитания, разложение высшей школы, – все это следствия (далекие и часто не замечаемые, редко связываемые с патологией общества) деструкции основных общественных институтов. Понятно, что нельзя напрямую связывать возникновение самиздата и рост алкоголизма, число самоубийств и барьеры на пути книгоиздания или кинодела. Речь идет о разных явлениях, имеющих общие причины.

Переливание крови: литература и журнальный бум

Но вот литературная и культурная ситуация изменилась, причем серьезно. Однако первые попытки социологического диагноза пока что вывели на сцену давние стереотипы. Дескать, в нынешней ситуации сосуществуют, с одной стороны, «старое» и «новое», а с другой – «высокое» и «массовое». И старое остается старым, массовое – массовым, сколько-де ни появляйся нового и высокого. Делается вид, что сосуществование это имеет устойчивый и вполне мирный характер. На наш взгляд, здесь скрыто сильнейшее упрощение. И сам этот тип отношения и оценки можно назвать успокаивающим сознанием: мол, не волнуйтесь, ничего особенного, да в общем и ничего нового.

Нам же представляется, что ситуация иная. Изменились соотношения разных частей литературной культуры, изменился контекст, в котором действуют все каналы литературного обращения. От прежней обстановки 1970-х – начала 1980-х гг. нам достались формы читательского приобщения к литературе, и прежде всего – к книге. Их два: массовая библиотека и продажа по талонам за сданную макулатуру (к этому последнему каналу близки собрания сочинений, безлимитные издания 1980-х и др.). За пределами этого круга, напомним, раньше находились группы, опирающиеся на то, что накопили другие – в другое время, в других местах, по другим принципам: мы имеем в виду крупные библиотеки универсального типа и большие домашние книжные собрания до-дефицитарных лет издания (т. е. включенных позднее в букинистические каталоги и имеющих соответствующую наценку). А уже вне этой культуры как книжной или на ее границе действовали круги и кружки, объединенные устной словесностью, машинописными и ксерокопированными изданиями, иноязычной литературой.

Важно подчеркнуть два момента. Во-первых, практическое отсутствие общего литературного мира (может быть, им приходится считать программную словесность, которую проходят в школе). Во-вторых, наличие особых социальных механизмов, действие которых пересекает намеченные выше межгрупповые границы. Это указующий дефицит (и, понятно, стоящие за указаниями, что ценно, фигуры «героев эпохи недоступности») и реализующий ценности этих героев по стихийно установившимся общим нормам черный рынок (разница между магазинной и рыночной ценой недвусмысленно обозначит дистанцию между упомянутыми героями и вами, покупатели). Итак, предельно широкий круг образцов (имен, произведений) в пределах узких групп, предельно узкий круг образцов в наиболее широких читательских слоях и соединяющие два этих уровня, фильтрующие многообразие каналы, по которым распространяются либо жестко закрепленные по составу произведения (массовая библиотека, «макулатурная» серия), либо «всеобщий» состав культуры (школа, «черный рынок»). Такова была итоговая на середину 1980-х гг. организация книжной и читательской культуры в стране, в которой шла и поныне идет работа по дальнейшему обособлению разных групп читателей – приобретающих книги «с нагрузкой», по договорным ценам, в киосках спецобслуживания, по лотерее на работе и т. д. и т. п.

Изменили же ситуацию, переломили этот процесс дальнейшего разъединения иерархически-статусных групп общества литературно-художественные журналы с идейной программой. Именно они год от года хирели во времена книжного бума и обостренного им дефицита и именно они вынесли групповое достояние 1960–1970-х, их коллективную память и опыт на общее обсуждение, в предельно широкие читательские круги. Силу произошедшего здесь сдвига можно замерить эмпирически, сопоставив величину «групп подхвата» получающих признание литературных образцов тогда и теперь. Если суммарная аудитория даже наиболее популярных книг самиздата (скажем, А. Солженицына) вряд ли превысила за 15 лет 80–100 тысяч человек – что-то около тиража «Нового мира» в 1960-е гг., – то сейчас она на порядок выше и охватывает нынешнюю разовую аудиторию этого журнала, а с учетом ближайших слоев приобщения за несколько недель – 5–10 млн читателей.

Тем самым огромные единовременные тиражи фактически сравняли сегодня величину групп первичного приобщения Б. Пастернака и В. Набокова, В. Селюнина и Н. Шмелева с соответствующими показателями «макулатурных» изданий, секретарских романов-эпопей, государственно-политических детективов, национально-почвенных саг и державных военных хроник. «Новая» старая литература вышла теперь на уровень всеобщности или, как называют это в разговорах о культуре чтения и недалеко ушедшей глубинке, «массовости». (Почему-то данную характеристику применяют по-прежнему к П. Проскурину, а не к А. Рыбакову, к А. Иванову, а не к В. Гроссману, к Ю. Семенову, а не к Д. Гранину.) Можно ожидать, что в ближайшее время к процессу расширения значимости групповых ценностей 1960–1970-х гг. подключатся и дефицитарные каналы. Уже наполняющие «черный» книжный рынок вчерашние журнальные бестселлеры, изданные книгой, понемногу вытесняют в отделы договорных цен букинистической торговли позавчерашних Дюма и Дрюонов, Драйзеров и Конан Дойлей. Не сегоднязавтра «Дети Арбата» и «Белые одежды» попадут в «макулатурную» серию, а там и в школьное чтение, сначала – внеклассное, позднее – в программное. Школа включит часть их в «ядро» нормативной культуры, сделает обязательным и доведет до всеобщего сведения.

Вместе с тем, естественно, обозначилась и лидерская «группа отрыва», ранее формировавшаяся вокруг устной словесности и серопечатных изданий. Поскольку журналы как органы идеологических групп, средства полемики, факторы динамики и синтеза позиций, стремительно нарастив за 1987–1988 гг. тиражи, заняли место массовой словесности, авангардные круги, в небольшой их части – как свидетельство плюрализма – втянутые на журнальные страницы, пробуют найти для себя собственные формы издания. Одной из них стал альманах, выступающий органом кружка, школы, направления (например, «Лексикон», «Круг») или объединяющий самые разные точки зрения (скажем, «Взгляд», «Чистые пруды»). Иначе говоря, более мощное по объему и читательской поддержке «крыло» запрещенной прозы 1960-х – начала 1980-х гг. вышло на страницы многотиражных журналов, другое – поисковая поэзия и проза, источник и резерв нового на будущее – куда медленнее проступает на страницах альманахов, кооперативных и совместных изданий, сдерживаемых пока что принятыми постановлениями и расчетливой нерасторопностью ответлиц. Работают, наконец, и десятки альтернативных периодических изданий, выходящих в машинописном и ксерокопированном виде; кое-что из них (скажем, из «Синефантома», «Третьей модернизации» и др.) мелькает и в официальной печати.

То же, что носило имя «массовой» и «популярной» литературы, вытеснено сегодня у читающей публики новыми журнальными и отчасти книжными публикациями; оно сдвинуто к тем периферийным социальным слоям, где кончается, теряя свою определенность, литературная культура и начинается безымянное существование среди случайно читающих кругов, не обладающих собственными книжными ресурсами и литературными стандартами. Это регионы секретарской и лауреатской словесности предшествующих десятилетий. Ею – как историко-социальным и культурным феноменом в целом – уже начинают заниматься социально-критическое литературоведение, социология литературы. А это значит, что читательская жизнь этой словесности подошла к концу. Ее творцы перестали восприниматься в качестве наших современников.

И теперь, когда вчерашнее достояние одних оказывается впору не подозревающим о них другим, становится особенно ясно: проблема прошедших десятилетий, а во многом и нынешнего дня заключается в наращивании культивируемого, цивилизованного слоя – тех групп, которые могли бы получить достаточную подготовку, чтобы воспринять накопленное элитой за годы «застоя». Ибо все трудности вчерашней и сегодняшней социальной динамики состоят даже не в необходимости новых идей, не в продуктивной силе творческих групп, а в создании дееспособной среды освоения этих идей. Элита – интеллектуальная, нравственная, художественная – так или иначе работает в любых условиях и не может, не изменив себе, перестать думать, читать, сопоставлять и анализировать. Она относительно независима от обстоятельств, как бы тяжелы они ни были (однако благодарить эти страдания за накопленный нами духовный опыт, как это иногда делают, мы бы не стали). Работа духа движется собственной мотивацией: система вознаграждения и силы, подвигающие к решению той или иной задачи, проблемы, внутренней антиномии, не связаны с внешним социальным миром публикаций, премий, гонораров, цензуры и т. п. Формы гратификации творчества принципиально другие, награда здесь – в самом акте смыслообразования, в уяснении и развертывании мысли и образа. Поэтому и задавить индивидуальную мысль полностью нельзя. Ситуация «журнального взрыва» и есть основное событие «нового», акт создания подобной среды. То, что наработано в культурных анклавах, семинарах, кружках, группах единомышленников, то, что хранилось владельцами архивов, собирателями текстов, держателями групповых стандартов оценки и понимания реальности, постепенно выходит сегодня наружу. И не в книги, а, что характерно, в журналы. У книг еще и сегодня непомерно долгий производственный цикл, неопределенная структура распространения, во многом изуродованная дефицитом. Пресса же, периодика, благодаря регулярности выхода и индивидуальной подписке, создает собственную устойчивую аудиторию. Канал распространения сам информационно значим, поскольку обладает специфичной социально-культурной программой, концепцией издания, системой подачи информации. Иными словами, он является группообразующим, социально-структурирующим фактором. Сегодня оперативность периодики – мера социального времени. Не просто события, а их интерпретация, выражение отношения к ним в актуальной прессе становятся теперь отметками общественной динамики, изменения, процессуальности.

Параметры существования самих интеллектуально-продуктивных групп в предшествующий период характеризовались парадоксальным устным способом передачи культуры. Небольшие размеры кружков предполагали тесные внутригрупповые коммуникации, которые должны были обеспечить необходимое динамическое единство представлений, ценностей, стандартов работы. Эта интенсивность общения компенсировала отсутствие развитой системы письменных коммуникаций, нормальных условий культурной работы. (Подобные группы есть и сейчас, поскольку разные области социальной жизни, разные пласты культуры живут словно бы в разном времени.)

Но если раньше общий уровень навыков мысли, техник рефлексии, общих идей и оценок повышался в пределах анклавного существования сравнительно узких групп, то сегодня вся эта устная культура начала проникать в журналы одного уровня и слоя. Лакуны и разрывы внутри одной социальной страты – интеллигенции, разграниченной до того барьерами интеллектуальной специализации, ведомственными рамками, каналами мобильности, – начали очень быстро заполняться. Нынешний рост тиражей нескольких столичных журналов («Новый мир», «Знамя», «Дружба народов», «Нева» и др.) отражает именно этот процесс. Их аудитория (в отличие, скажем, от «Огонька») увеличивается не за счет приращения других социальных контингентов, а благодаря уплотнению одного и того же образовательного и интеллектуального слоя. Иными словами, там, где структура слоя была редкая, рыхлая (на что указывал характер подписки – примерно 1 экземпляр на 50 потенциальных подписчиков и их семьи), она теперь резко уплотнилась. (При крайней содержательной бедности журналов эпохи застоя этого было достаточно, чтобы до появления следующей сколько-нибудь интересной новинки публикацию смогли бы прочитать все заинтересованные лица.) Теперь же в ядре слоя подписчиков один экземпляр приходится на двух читателей. А наиболее «пробойные» публикации – скажем, А. Рыбаков, М. Булгаков, Н. Шмелев – начинают постепенно выходить к другим социальным слоям и группам. Характерно, что процесс этот идет от центра к периферии, т. е. опять-таки начиная с Москвы и Ленинграда, где расходится непропорциональная численности населения большая часть тиража изданий-лидеров, тех, что продолжают и сегодня наращивать тираж и объем подписки.

Подведем итоги. Поле действующих в литературе сил размечают сегодня прежде сего несколько столичных журналов, стремительно нарастивших примерно одну по своему месту в обществе аудиторию до одинакового, с некоторыми колебаниями, тиражного уровня. Это около миллиона получающих разом каждый вновь выходящий номер всех этих четырех-пяти изданий (более синтетичный по программе «Новый мир» имеет и преимущество в объеме подписчиков). Они систематически выносят на обозрение столь широкого круга читателей результаты работы последних 15–20 лет не прерывавшегося культурного строительства.

Другое направление деятельности инициативных интеллектуальных групп сегодня имеет еще во многом пробный характер, почему и получает некоторые признаки маргинального, молодежного, принципиально внецентрального, стало быть – немассового. Эта литература, критика, эссеистика (включая и переводной авангард) обретает выход в нескольких русскоязычных изданиях крупных городов, своего рода новых, альтернативных центров общества, – они в большинстве своем малотиражны, но понемногу набирают авторитет. Таковы, например, рижские «Родник» и «Даугава», таллинская «Радуга», литературные страницы изданий республиканских Народных фронтов, саратовская «Волга», свердловский «Урал», памятный еще по 1960-м годам воронежский «Подъем». Они входят в репертуар подписки 4–5 процентов аудитории журналов-лидеров – что-то вроде разведвзвода регулярных войск. Часть публикуемого в них несколько позже авторизуется «толстыми» центральными журналами.

Бо́льшая же доля развивается собственными силами и по своей логике, не ожидая команды из центра, чем эти издания и отличаются от прежнего «периферийного» существования на переводных детективах или напоминающих моду публикационных процессов в ряде провинциальных журналов, перепечатывающих авторитетное, но ранее малотиражное и в этом смысле лишь копирующих прежние образцы. Тем временем часть воспроизводимого в «толстых» журналах получает высокую оценку экспертов, переходит в книжную форму и начинает – за год примерно удвоив тираж – новые круги социального бытования.

Обретшие популярность тексты включаются в дефицитарный режим существования (в отличие от безлимитной подписки, где литературная жизнь сегодня имеет меньше всего ограничений). А в качестве дефицита избранные имена и образцы попадают уже в иные, по сравнению с кругами подписчиков, читательские среды, получают отметку «черного рынка», отделов торговли по договорным ценам и другие приметы социальной авторитетности. Так они становятся значимы для инициаторов самого массового тиражирования образцового комплекта культуры – создателей «макулатурной» серии, следующих в этом еще и рекомендациям «Роман-газеты». Здесь образцы достигают «дна» читательской культуры.

Обобщая, можно сказать, что стала обозначаться динамическая структура литературной (и шире – письменной) культуры. Вновь обрисовывается передний край литературных и эссеистических (исторических, философских) разработок. Формируется система «подхвата» – отбора, оценки, интерпретации и тиражирования лучшего. Но перед нами – самое начало этих процессов. Во-первых, здесь необходимо систематическое расширение круга читателей литературы, уже получившей авторитетную экспертизу. Тут должны подключаться, с одной стороны, свободный рынок, с другой – школа. Во-вторых, практически нет налаженного механизма узаконивания автономных сообществ литературных дебютантов и экспериментаторов, продвижения к читателю их продукции. Они должны располагать своими печатными средствами на независимой экономической основе – малотиражными газетами, журналами, альманахами. Создание и отработка таких организационных структур малого и среднего масштаба действия – задача, хотелось бы верить, ближайшего будущего. От ее решения зависит дальнейшая судьба нынешнего динамического импульса социальной и культурной жизни.

1989