Текст книги "Эдгар Хантли, или Мемуары сомнамбулы"
![](/books_files/covers/thumbs_240/edgar-hantli-ili-memuary-somnambuly-261586.jpg)
Автор книги: Чарльз Брокден Браун
Жанр: Зарубежная классика, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Глава XXII
Противоположного берега я достиг без труда, но он оказался совершенно неприступным, таким был крутым. Я плыл вдоль него в надежде встретить выступ или бухточку, где смог бы хоть немного отдохнуть и, если понадобится опять переплывать реку, собраться с силами и с духом. Мне верилось, что вскоре мелководье или какой-нибудь подводный валун дадут моим ногам опору. Но надежды не оправдывались.
Никто из тех, кого я знаю, не сравнится со мной в искусстве плавания, однако, как и у прочих людей, силы у меня не беспредельны. Я испытал невероятное напряжение, к тому же мокрая, тяжелая от воды одежда очень сковывала и замедляла мои движения. Я бы сбросил с себя это бремя, но понимал, с какими неудобствами столкнусь, путешествуя нагишом, а потому, несмотря ни на что, хотел остаться одетым. Продолжая бороться с течением, я пытался найти место, где смог бы выбраться из воды. Увы, мои поиски были тщетными, и я стал подумывать о том, чтобы вернуться к другому берегу.
Вот уж действительно судьба моя не знает аналогов! Есть ли конец испытаниям и страхам? Стоило мне спастись от одной напасти, как тут же возникала новая. Я выбрался из зловещей темницы в самом чреве земли лишь затем, чтобы перенести муки голода и встретиться с разъяренным зверем. Невероятным образом избежав смерти, тут же столкнулся с дикарями и был вынужден вести бесконечное, безнадежное, кровопролитное сражение с этими хорошо обученными воинами, которые с удовольствием вспороли бы мне кишки и вырвали сердце, умывшись моей кровью. Очередное спасение обернулось угрозой гибели в пучине потока, между необитаемых берегов, где, окончательно обессилев, я, вероятно, пойду ко дну вдали от тех, кем был бы оплакан, кому небезразличен, и никто не узнает, что со мной случилось.
Прежде я почитал воду одним из любимых мест для занятий спортом, но не только: она помогала мне расслабиться, была желанной постелью. Я мог плавать часами, наслаждаясь ее чудесной прохладой и не чувствуя усталости. Она дарила покой и отдохновение. А теперь все мои навыки хорошего пловца словно улетучились. Мышцы закоченели, приходилось делать невероятные усилия, чтобы удержаться на поверхности.
Поначалу я двигался в воде с обычной быстротой и непринужденностью, но постепенно силы у меня совсем истощились. Мне уже не хватало дыхания, и я понимал, что во второй раз ни за что не переплыву реку. Оставалось держаться берега и высматривать подходящее место, чтобы наконец выбраться на сушу.
Силы все убывали и убывали. Я отчаянно нуждался в какой-нибудь опоре и продолжал плыть вдоль береговых скал в поисках выступа или дерева. Кустарники не выдержали бы моей тяжести. Порой я пробовал ухватиться за окаменевший нарост почвы, но он тут же осыпался, стоило лишь к нему прикоснуться.
Вскоре я заметил сосну, укоренившуюся в расщелине у воды. Ее ствол и крепкие корневые отростки были вне досягаемости, однако я решил попытаться дотянуться до низко нависавшей ветки. Может, по ней мне удастся добраться до ствола. Если не получится, тогда я погиб.
Со свежими силами я сделал бы это без труда, но как выпрыгнуть из воды на несколько футов тому, кто уже истощен до предела и еле держится на плаву? И все-таки я рискнул. На счастье, сучья оказались довольно крепкими, и, перебираясь с ветки на ветку, я сумел осуществить задуманное.
Еще одна опасность миновала, однако я понимал, что это лишь временная передышка и моя жизнь по-прежнему под угрозой, ибо дальнейший путь не менее тяжел, и неизвестно, какие испытания уготовила мне судьба под конец. Я запрокинул голову. Пожалуй, теперь было вполне реально забраться на неприступный берег. Хотя, возможно, я опять попаду в ловушку, подобную той, из которой только что освободился. На какой-то миг мной овладело такое же отчаяние, как в подземной темнице, когда я не видел выхода, и как на вершине горы, откуда, казалось, невозможно было спуститься.
От ровной, надежной дороги меня отделяла водная гладь, но, вспоминая все пережитое за последнее время, я содрогался от одной лишь мысли, что нужно вновь переплыть реку. Теперь я испытываю стыд, вспоминая свое малодушие. Ведь сила духа, которая помогала мне до сих пор, никак не сочеталась с такой трусостью. Это было совсем не в моем характере. И вскоре отвага и стойкость вернули меня в нормальное состояние, вытеснив все недостойные чувства.
Я продолжил подъем. Ветви и корни дерева служили мне ступенями. Забравшись наверх, я сел у обрыва, чтобы передохнуть и обдумать, с какими трудностями и опасностями еще предстоит столкнуться впереди. Вдоль реки не видно было никакой дороги. Пустота, заброшенность и где-то вдалеке несколько ферм, разбросанных на значительном расстоянии друг от друга. Достичь одной из них стало теперь для меня основной целью. Конечно, я по-прежнему хотел бы к утру оказаться в Солсбери, но, промокший до нитки, в холодную ночь, все равно не смог бы.
Я брел по гребню горы, река все время оставалась по правую сторону. К счастью, опасных подъемов и спусков больше не было, и я тешил себя надеждой, что каждая пройденная миля приближает меня к дому дяди. Как же я жаждал увидеть наконец какие-нибудь приметы близости обжитых мест! И отклик на мои чаяния не заставил себя долго ждать. Октябрьский ветер пронзительно свистел в диких травах пустоши, скудно украшенной сухими стеблями душистого кустарника и круглыми соцветиями коровяка. За пустошью раскинулось огороженное поле, на котором возвышались плотно уложенные скирды. Вероятно, где-то неподалеку и человеческое жилье.
Тому, что голосов не слышно и огни погашены, я не удивился: в такое время люди спят. Но, подойдя к веранде, заколебался. Стоит ли стучать в дверь, тревожить хозяев, отнимать у них покой, столь сладостный после тяжелого дневного труда, столь необходимый в простой безгрешной деревенской жизни? Не поискать ли ночлега на сеновале или в амбаре?
Продолжая размышлять, я между тем осматривал дом, который являл собой пример чистоты и порядка. Сложен он был из бревен, тщательно обработанных рубанком, а не только топором и пилой. Стены выкрашены белой краской, в окнах – застекленные рамы, что в этих пустынных местах было редкостью. Обычно оконные проемы здесь никак не благоустраивали, а на ночь затыкали старыми шляпами, нижними юбками и прочим тряпьем. Поражал и фасад дома, украшенный над массивной добротной дверью карнизом с фронтоном. Все эти детали склонили меня к мысли, что в доме обитают не просто добропорядочные, зажиточные крестьяне, но, по-видимому, люди более высокой культуры, нежели большинство местных жителей.
Несомненно, я найду с ними общий язык. Не позволив им выказать милосердие и доброту, я причинил бы ущерб и себе, и им. Они будут рады помочь мне в моем несчастье, у них я найду и убежище, и тепло, и хорошую пищу.
Однако я не хотел их беспокоить. Подумал, что, если кухня не заперта, смогу и сам найти там все, что нужно, не мешая хозяевам почивать. А нужно мне было совсем немного – теплая печь, чтобы высушить одежду и, устроившись на прогретых кирпичах, хоть немного поспать, несмотря на тягостные предчувствия и неприятные воспоминания о пережитом. Я надеялся, что смогу получить столь необходимую мне недолгую передышку от забот и тревог.
Подойдя к двери кухни, я обнаружил, что она распахнута настежь. Это было недоброе предзнаменование. У нас не принято запирать кухонную дверь на замок или на задвижку, но и оставлять совсем открытой тоже. Я осторожно вошел и увидел подтверждение моим опасениям. Несколько обгоревших бревен лежали посреди кухни. Похоже, их перебросили сюда из печи – несомненно, с намерением сжечь дом дотла.
Пол был испорчен огнем, который, видимо, своевременно погасили водой из кадки, о чем свидетельствовали оставшиеся лужи. Сама полупустая кадка стояла на печи. По всей кухне валялись осколки глиняных горшков и тарелок, сброшенных с их законного места на полках. Я озирался по сторонам, ища кого-нибудь, кто объяснил бы, что здесь произошло, но безрезультатно.
Последняя искра в печи потухла, так что согреться не удастся, а значит, и оставаться не имело смысла. Тем не менее любопытство и сострадание к чужой беде не позволяли мне уйти. Было ясно, что несчастье уже случилось. Но, может, я сумею чем-то помочь? С этой мыслью я прошел в жилую часть дома и открыл одну из дверей, как оказалось, ведущую в спальню. Стоя у порога, я постучал, никто не отозвался.
Облака не полностью заволакивали небо, и в комнату проникал кое-какой свет. Я видел стоявшую в углу кровать, но занавеска мешала мне определить, лежит на ней кто-нибудь или нет. Несколько минут я стоял, не зная, что делать дальше, как вдруг заметил под пологом движение и понял, что там кто-то есть. Тогда я снова постучал и на всякой случай вышел за дверь. Разбуженный стуком человек застонал спросонья, послышалось тяжелое дыхание, ворчание, потом раздался голос – самый грубый из всех, какие мне доводилось слышать, неприветливый и раздраженный:
– Кто там?
Я не рискнул ответить, и разъяренный мужчина разразился гневным монологом:
– Это ты, Пег? Черт бы тебя побрал! Поди прочь! Убирайся, не то, клянусь Богом, я перережу тебе горло! Так и знай!
Он продолжал бормотать и ругаться, но уже невнятно и бессвязно. Я понял по тону, что человек этот злостный пьяница, дикий и невоспитанный. Это совершенно не вязалось с представлением, которое сложилось у меня о хозяевах по внешнему виду дома. Мои надежды встретить здесь обходительность и гостеприимство мгновенно улетучились. Бесполезно взывать к человечности и здравому смыслу такого субъекта. Я гадал, как обратиться к нему. Или лучше вообще не связываться? Мое молчание подстегнуло его разгоряченное воображение.
– Эй! Ну, иди сюда, иди! Посмотрим, как тебе понравится палка! Уж я сдеру с тебя шкуру! Научу послушанию! Тарелки будешь у меня вылизывать, дьявольское отродье! Да!
Продолжая ругаться, он вылез из постели. Стукнувшись о спинку кровати, заохал, тем не менее встал на ноги и, качаясь, заковылял к двери. Но тут опять обо что-то споткнулся, застонал и растянулся на полу.
Вступать в разговоры или пререкания с человеком в таком состоянии было бы просто глупо. С болью в сердце я развернулся и вышел во двор. Брань, которой подгулявший муж или отец осыпал тех, кому выпало несчастье жить с ним под одной крышей, всколыхнула мои чувства, я живо представил, каково приходится этим людям, и слезы сострадания потекли у меня из глаз, что напомнило мне о моей собственной судьбе. Теперь ничего не оставалось, кроме как найти убежище в каком-нибудь из хозяйственных строений, где, зарывшись в солому, я, быть может, сумею хоть немного поспать.
Но, уже подходя к амбару, я вдруг услышал крик младенца. Он доносился оттуда, изнутри. Я осторожно приблизился и приложил ухо к двери. Ребенок продолжал кричать, потом раздался голос матери или няни, которая пыталась его успокоить. Ее увещевания сопровождались душераздирающими рыданиями и восклицаниями.
– Ах, мой малыш, – причитала она. – Ну, что же ты не уснешь никак, не дашь твоей бедной мамочке покоя? Ты замерз, я знаю, тепла моего тела недостаточно, чтобы тебя согреть. Что с нами будет? Твой заблудший отец не спохватится, даже если мы умрем.
Слова несчастной женщины напомнили мне события, проливавшие свет на семейную сцену, случайным очевидцем которой я оказался. Как раз на этом берегу реки жил некогда фермер по имени Селби – немолодой, добродушный, работящий отец семейства. Сын его, проведя несколько лет в Европе, после смерти отца вернулся в отчий дом и привез с собой жену. О нем все говорили как о чрезвычайно безнравственном человеке, а супругу его, напротив, считали воспитанной, благородной, совершенно не похожей на мужа.
Мне стало очевидно, что я забрел на ферму Селби, и теперь воочию увидел, каким унижениям и мукам подвергает несчастную женщину ее благоверный. Однако не время было думать о чужих бедах. Да и что я мог? Селби, вероятно, возвратился с пирушки, и алкогольное опьянение пробудило все худшее в его душе. Он поднял жену с постели, выгнал из дому, и, дабы избежать новых оскорблений и побоев, она была вынуждена прятаться вместе с беспомощным младенцем в амбаре. Умерить ярость обезумевшего пропойцы, утешить горемычную страдалицу, помочь ей найти выход из ее безвыходной ситуации – все это было мне не по силам. Заговорив с ней, я лишь напугаю бедняжку, сконфужу, но не смогу даровать облегчения. Под этим кровом для меня нет пристанища. Я решил просить приюта где-нибудь по соседству. Возможно, неподалеку есть еще дома. С того места, где я стоял, начиналась тропинка, которая вела за ворота, к лугу и дальше – я надеялся, что к другому жилищу, и решил немедленно это проверить.
При всем моем желании удалиться бесшумно мне не удалось. Петли ворот предательски заскрипели, чего не могла не услышать прятавшаяся в амбаре женщина, и ко всем ее бедам добавились новые переживания. Но тут уж ничего нельзя было поделать. Закрыв ворота, я поспешил прочь, прилагая максимум усилий, чтобы идти достаточно быстро. Впереди, у дальнего края луга, что-то темнело поперек тропинки. При ближайшем рассмотрении это оказалось распростертое на земле, изуродованное топором тело юной девушки. Окровавленная, лишенная волос голова не оставляла сомнений в том, кто повинен в столь жестоком деянии. Значит, и сюда, в тихое захолустье, добрались индейцы. Расправившись с девушкой, они, согласно их дикому обычаю, унесли с собой в качестве боевого трофея ее скальп.
Опасения, посетившие меня при виде битой посуды и устроенного на полу кухни костра, подтвердились. Однако этим, похоже, ущерб и ограничивался, поскольку пьяный хозяин явно ни о чем даже не подозревал, да и мать с ребенком тоже избежали нападения. Может, что-то спугнуло краснокожих варваров, и они не успели завершить свое черное дело? Думаю, их отряд побывал тут совсем недавно, не более нескольких часов назад. Но велика ли вероятность, что они ушли восвояси и уже не вернутся? Неужели судьба снова испытывает меня, оставив одного и без оружия перед угрозой встречи с вооруженными индейцами?
Осознав свое положение, я стал очень осторожен и внимательно смотрел по сторонам. Вдоль края луга тянулся забор. Мне показалось, что возле забора что-то лежит, загораживая тропу. Дурные предчувствия тут же дали пищу моему воображению, и я заподозрил, что это затаившийся враг поджидает случайного путника.
От страха я чуть не бросился бежать, но, немного поразмыслив, понял, что на таком близком расстоянии стану прекрасной мишенью. К тому же за время моего секундного замешательства никакого движения у ограды не произошло. Похоже, я ошибся в своих предположениях. Ведь это могло быть просто бревно или еще одна жертва кровожадных дикарей. Чувство самосохранения диктовало мне, что следует придерживаться тропы. Отклоняясь от нее или возвращаясь назад, я рисковал заблудиться.
Все эти доводы убедили меня подойти к забору, и тут я увидел, что на тропе действительно лежит лицом вниз человек. Он был мертв. По правую руку от него валялся мушкет. По одежде и татуировке я сразу определил, что передо мной индеец, и догадался, что здесь случилось. Нападавшие встретили сопротивление, в результате чего по крайней мере один из них остался на поле битвы.
Анализировать произошедшее мне не хотелось. Слишком уж много жестокого и ужасного встретилось на моем пути за короткое время. Я очерствел. А вот мушкет мог пригодиться для защиты. Я поднял его с земли и углубился в лес, который с одной из сторон примыкал к лугу. Через лес шла проторенная дорога, что обнадеживало. Похоже, опасности остались позади.
Глава XXIII
Дорога оказалась путаной и долгой – она словно кружила по лесу во всех направлениях. То там, то тут я замечал сложенные аккуратными кучками дрова, и это меня радовало: значит, поблизости есть поселение. Потом я увидел еще один забор, граничащий с дорогой, которой местные жители, похоже, пользовались довольно часто. По ней я вышел к реке, и передо мной открылся вид на противоположный берег.
Теперь я понял, где нахожусь. Неподалеку был брод, хорошо знакомый всем путникам. У брода дорога обрывалась. Течение в этом месте стремительное, бурное, но вода едва доходит до плеч. На противоположной стороне реки дорога возобновляла свой бег, и по ней можно было пешком или верхом (но не на телеге) добраться до жилья. Она вела в глубь Солсбери. Неужели я теперь же не перейду реку и не доберусь к рассвету до дядиного дома? Почему я медлю?
Тридцать часов, проведенные без сна и на ногах, в крайнем напряжении и постоянной тревоге, что усугублялось истощением и ранами, – это могло подорвать силы и стойкость любого человека. Много раз я полагал, что выдохся окончательно, но дальнейшие события опровергали это. Хотя впереди еще мили и мили пути, хотя я опять вымокну и сырая одежда доставит мне новые муки, хотя ветер становится все пронзительнее и холоднее, только на собственном опыте я смогу узнать, хватит ли у меня сил преодолеть этот последний отрезок пути.
Я уже подошел к воде, как вдруг на дороге чуть поодаль мелькнула тень. Человек по имени Биссет, живший поблизости от брода, был мне немного знаком. С упорством и не без выгоды он хозяйничал на своих двухстах акрах, а сын его присматривал на реке за мукомольной мельницей. Биссет был довольно прижимист и груб, но безвреден. Наверное, это он, а может, кто-то из членов его семьи. Теперь, когда у меня вновь было оружие, я чувствовал себя гораздо увереннее, поэтому окликнул путника. Он мне ответил без какой-либо досады или гнева. По голосу я понял, что это не Биссет, но, кто бы он ни был, я рассчитывал получить от него нужные мне сведения.
Приблизившись и присмотревшись к нему, я понял, что это один из работников Биссета. Мой вид его ошеломил. Да что говорить! В таком отрепье и родные не узнали бы меня сразу, а тем более человек, по существу, посторонний.
Полагаю, вам понятно, что едва я переставал думать о своей безопасности, как снедавшие меня мысли, беспокойные, полные тревожных предчувствий, возвращались к моим близким. В том, что несчастье случилось, я почти не сомневался, но хотел знать, насколько серьезное. Мне не терпелось все выяснить, и в то же время я боялся услышать горькую правду и не мог задать прямой вопрос. А потому изъяснялся намеками и дрожал в ожидании ответа.
Не появлялись ли в последнее время в округе индейцы? – спросил я его. Не было ли с их стороны враждебных действий? Может, они уже причинили кому-то зло? Напали на путника или спалили чей-нибудь дом? Если их видели, то где, на каком берегу реки они бесчинствовали? Выше брода или ниже? Как далеко отсюда?
Когда ему удалось переключить внимание с моего вида на суть вопросов, он рассказал, что тревожные сведения об индейцах поступали и уже посланы на перехват отряды из Солсбери и Четаско, что много людей погибло, а один дом обстрелян и подожжен. Это случилось позапрошлой ночью.
Подтвердились самые ужасные мои опасения. Но толика надежды еще теплилась, и я поинтересовался, кому принадлежал сгоревший дом.
Он ответил, что имени владельца дома не слышал, а сам не выяснял, поскольку никого из живущих на том берегу все равно не знает.
– Кто-нибудь из хозяев убит? – спросил я.
– Да. Все погибли. Только девушку они увели с собой. Говорят, ее потом у них отбили.
– Это не семья Хантли?
– Хантли?.. Может быть… Нет, не помню.
Я потупил взгляд и погрузился в мрачные размышления. Все потеряно! Все, ради кого я жил, погибли от рук безжалостных убийц! Милый дом, в котором в спортивных баталиях и учебе прошло мое детство, где познал я счастливые часы трудов и наслаждений, был уничтожен огнем и мечом, и теперь на его месте лишь ужасающие руины!
Но не только то, что наполняло жизнь любовью, украшало ее, отняли у меня краснокожие дикари. Я лишился элементарных средств к существованию. Вам известно, что дядя, всегда отличавшийся исключительной щедростью и состраданием, приютил меня и моих сестер. Мы были у него на иждивении. Однако в случае смерти дяди все имущество и деньги доставались его сыну, человеку озлобленному и завистливому. Он питал к нам лютую ненависть, и прежде всего за то, что его отец о нас заботился. Земля, дававшая мне хлеб насущный, будет теперь принадлежать тому, кто, если бы не страх наказания, с радостью подмешал бы яд в мою пищу.
А все, что представляло ценность для меня, согревало сердце и душу, бесследно исчезло. Моя комната, мои тайники, мои шкафы, книги, памятные безделушки, одежда, подарки от тех, кого я любил, – все это уничтожено безвозвратно. Как пережить такое горе?
Но ведь работник Биссета сказал, что слышал о девушке, которой удалось спастись. В нашей семье, кроме моих сестер, других девушек не было. Значит, речь об одной из них. Ей предназначен удел худший, чем смерть: эти дикари, жестокие и ненасытные от природы, будут забавляться, глядя на ее страдания, изобретать все новые и новые пытки, и остаток жизни она проведет в дикой глухомани, в рабстве и непосильных трудах. Теперь смысл моего существования сводился для меня к единственной цели: вернуть ей свободу, стать поддержкой для нее, последней, кто уцелел из нашего несчастного рода.
Погоди! Он обмолвился, что, по слухам, пленницу отбили у индейцев. О! Кто же ее ангел-избавитель? Под чьим кровом она обрела пристанище? Теперь она оплакивает кончину своего воспитателя и друга. Кончину сестры. И меня, родного брата, тоже считает мертвым. Что же я не спешу отыскать ее? Объединить наши слезы в общем потоке, порадовать ее тем, что я жив, искупить мое невольное дезертирство, всю жизнь посвятив ее воспитанию и образованию!
Мне теперь был абсолютно ясен дальнейший путь. Никакие преграды, опасности и трудности уже не пугали меня. Я прервал свои размышления и, не простившись с человеком, от которого получил нужные сведения, даже не поблагодарив его, помчался к реке, прыгнул в воду и спустя мгновение был уже на другом берегу.
Дорогу я знал достаточно хорошо. Оставалось пройти двенадцать – пятнадцать миль. Сомнений, что мне не хватит сил, не было. Но я решил идти не к дому дяди, а к Инглфилду. Инглфилд мой друг. Если сестра действительно жива и ее освободили из плена, то она должна быть там. И я смогу наконец узнать свою судьбу. По этой причине, добравшись до развилки, откуда одна дорога вела к дяде, другая – к Инглфилду, я выбрал вторую.
У поворота дороги мое внимание привлек дом, стоявший справа на некотором отдалении. Занятый своими мыслями, я прошел бы мимо, не заметив его, но в окнах верхнего этажа горел свет. Это означало, что там еще не легли спать.
Владелец дома был мне знаком. Он пользовался в округе уважением и доверием. Вероятно, он сможет рассказать о недавних событиях. Я должен получить интересующую меня информацию – по крайней мере, не буду мучиться от неопределенности. От двери меня отделяло несколько минут. Горевшая свеча подтверждала, что мое появление в такой час не нарушит покой хозяев.
Возле ворот начиналась дубовая аллея, которая вела к дому. Я не думал о том, какое впечатление произведет мой внешний вид. Меня всегда видели гладко причесанным, аккуратно одетым, считалось, что я спокоен и мягок в обращении. Увы, ничего этого не осталось. Голые ноги, шея, грудь были мертвенно-бледного цвета, покрыты синяками и рубцами. А еще чудовищный шрам на щеке, всклокоченные волосы, ввалившиеся глаза, горящие лихорадочным огнем от истощения, холода и всего пережитого. Вдобавок мушкет, который я нес в руке. Да они примут меня за сумасшедшего или бандита!
Недоразумения, конечно, не избежать. И все-таки я верил, что сумею развеять их сомнения, голос и слова обнаружат мою истинную сущность и помогут исправить первое впечатление.
Парадная дверь была открыта, и я вошел. Посреди комнаты находилась жарко протопленная немецкая печь. Я бросился отогревать свои замерзшие члены и в то же время огляделся.
Две свечи горели на столе, возле них стояли бутыли с сидром и валялись курительные трубки. Судя по обстановке, тут недавно сидели мужчины. Они курили и пили, но нигде не было ни намека на какие-либо голоса, движение, тени. Я прислушался: ни сверху, ни снизу до меня не доносилось ни малейшего шороха.
Но ведь совсем недавно кто-то здесь пил, шумел, беседовал. Я ничего не мог понять – контраст был разительным. Ни одно рациональное объяснение не приходило мне в голову. Минут десять – двадцать я грелся у печки и раздумывал над странной загадкой. Затем решил осмотреть дом. Я не знал, кого могу встретить, поэтому из предосторожности не выпускал из рук ружья. Взяв со стола свечу, я осмотрел комнаты первого этажа и кухню. Людей нигде не было, но стулья и столы стояли на своих местах, и ничто не говорило ни о каком нападении или разбое.
Прежде чем подняться наверх, я несколько раз постучал и не получил никакого ответа. Но в одной из комнат горел свет. Зная планировку подобных домов, я сообразил, что освещено не хозяйское жилье, а помещение для гостей. Там, несомненно, кто-то есть, и этот «кто-то» все мне расскажет. Я слишком мучился сомнениями, чтобы медлить и откладывать. Поэтому стал торопливо подниматься наверх.
Постучав поочередно во все двери, увы, безрезультатно, я попытался открыть хоть одну, но они были заперты, а когда подошел к комнате, где горел свет, на мой стук тоже никто не откликнулся.
Нехорошо входить без приглашения, но только так я мог узнать, есть ли кто дома, и потому, преодолевая смущение, вошел. Здесь тоже никого не оказалось, однако все свидетельствовало о недавнем присутствии людей. На обеденном столе стоял походный секретер с перьями и чернильницей. Перед ним стул, справа свеча. Столь изысканный секретер – большая роскошь в наших краях. Видимо, эту комнату занял какой-то приезжий, а остальная часть дома пустовала. И, судя по всему, это был не рядовой путешественник и не обычный, часто наведывающийся гость.
Вероятно, он где-то поблизости. Мне стало не по себе оттого, что я вторгся, да еще в таком виде, в его святая святых – туда, где он работает и отдыхает. Не лучше ли продолжить путь или, по крайней мере, подождать внизу, в общей гостиной? Так даже разумнее, потому что неизвестно, когда он вернется, да и вряд ли этот незнакомец сможет сообщить мне нужные сведения.
Рядом с письменными принадлежностями на столе были какие-то документы, и я не устоял перед преступным любопытством заглянуть в них. Сверху лежали чистые листы. Но возле секретера, напротив свечи, я заметил нечто, приковавшее мое внимание. Поддавшись мгновенному импульсу, я рванулся к столу, схватил бумаги… Когда-то я уже держал их в руках, не раз в прошлом впивался глазами в знакомый почерк. Нет, нет, чувства не обманывали меня!
Думаю, такое состояние смешанного восторга и страха испытывали в жизни немногие. Никакое чудо поэзии, никакое сказочное волшебство не сравнится с этим! То, что предстало передо мной, было невероятно, как преображение в иной облик, преодоление рубежей пространства и времени, нарушение всех законов обыденной разумной жизни.
Недавно меня повергла в непомерное горе и недоумение утрата писем вашего брата. Их исчезновение казалось мне необъяснимым. И вот они найдены – в таком неожиданном месте, где я никак не рассчитывал их найти. Несомненно, это те самые письма. Конверты, сургуч, бечева, которой они были перевязаны, – все выглядело целым.
Какие магические силы перенесли их из моего кабинета в этот дом, где я так редко бывал, куда вообще не заглядывал в течение последнего года, поскольку близких отношений со здешними обитателями не поддерживал, и они не имели представления о моих занятиях и развлечениях, радостях и печалях? Гадать об этом было совершенно бесполезно. Да и не хозяева дома завладели письмами. Мое пропавшее сокровище оказалось у незнакомца, который похитил письма или стал их обладателем вследствие непостижимых обстоятельств.
И этот человек где-то рядом. Он покинул дом совсем ненадолго. Скоро он вернется, и если я уйду, то, возможно, никогда его не увижу. Нет, нужно побеседовать с ним. Письма целы, они опять у меня, и больше я с ними не расстанусь. Но мне мучительно хотелось узнать, чьим проискам я обязан тем, что долгое время был лишен их. Я сел за стол с твердым намерением дождаться незнакомца, ибо меня не покидало ощущение, что от разговора с ним зависит моя судьба.
Я усматривал некую взаимосвязь между историей с письмами и трагедией, постигшей тех, кто был мне так дорог. За пропажей писем последовала череда ужасных несчастий, но, если бы их не похитили, они бы не уцелели, разделив участь дома, мебели и прочей утвари. Дикари привыкли доводить свои черные дела до конца и дома, на которые нападают, как правило, стараются стереть с лица земли. Не только из мести или жестокости, но и из предосторожности. Когда следы ограбления и убийства уничтожены огнем, никто не докажет, что пожар устроен умышленно, ведь он мог произойти и случайно.
Тут ход моих мыслей был нарушен скрипом двери внизу и звуком шагов по лестнице. Я услышал биение собственного сердца и нетерпеливо вскочил со стула. Потом в нетерпении приблизился к двери и стоял, не сводя с нее взгляда. Мне хотелось бы удовлетворить свое любопытство еще до того, как незнакомец войдет, по его тени, но положение свечи исключало такую возможность. Что ж, узнаю, кто он, посмотрев ему в лицо. Дверь открылась – и передо мной оказался человек, заменивший мне отца, воспитавший меня, друг и наставник моей юности, с которым мы долгие годы были разлучены жизненными обстоятельствами и которого я уже не чаял вновь увидеть. Да, это был Сарсфилд!
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?