Читать книгу "Комплект книг Дианы Машковой"

После лагеря мы с ней еще несколько месяцев встречались в Москве. А потом она ушла к своему бывшему. Не к тому, детдомовскому, а к кому-то другому, с кем была после него. Я тогда чуть умом не тронулся, так мне было плохо. И я искренне не мог понять: вот на фига?! Он ее не любил. Зато любил я! Но она меня бросила…

После нее я четыре месяца вообще ни с кем не встречался, даже случайных поцелуев не было, ничего. Ходил в абсолютно потерянном состоянии. Через полгода я уже более-менее пришел в себя и снова стал мутить с девушками. Если девушка была мне интересна, мы какое-то время встречались. Если она меня не привлекала, но была не против отдаться, мы просто трахались. Но отношений, вот такой вот любви, у меня за время жизни в баторе больше не было. Я слышал, что те, кому не везет в любви, становятся философами. Похоже на то! И это все Варя, блин. С ее запахом клубники.

Глава 24. Мое отражение

Подруг среди девчат у меня всегда было много. Да и сейчас. Я мог просто дружить, мог увлекаться, а там уж как пойдет – с сексом или без. Но, кстати, самые яркие встречи всегда случались со мной в лагере. А где еще? В детском доме, в этом котле, нас уже всех тошнило друг от друга.

В очередном летнем лагере я встретил девочку, в которой живет моя душевная красота и мой внутренний мир. Мне в то лето было четырнадцать. Соня оказалась моей ровесницей. Мы жили в разных детских домах, но в летних и зимних лагерях несколько раз пересекались. Я видел ее, а она не замечала. И я просто издалека смотрел на нее и вздыхал. Большие голубые мерцающие глаза, маленький носик с еле заметным шрамом с правой стороны, красные некрупные губы. Когда она стеснялась либо врала, на пухленьких щечках появлялся легкий розовый румянец. Несмотря на свой опыт, я был идиотом, дураком и слабаком, который не решался подойти. Хотя раздавал всем советы о том, как начать мутить с девчатами. И сам тупо не пользовался ими: я не мог промолвить даже слова, когда удача была близко – я видел Соню. Но мои руки покрывались потом, в горле пересыхало, а по телу неслись встревоженные мурашки, которые добегали аж до кончиков пальцев. В общем, идиотизм, который не лечится. Я встречал ее и в зимнем, и в летнем лагерях. И вздыхал – то ли влюбился, то ли видел в ней что-то такое необыкновенное, – сам не мог разобраться. После Вари я изменился. Со стороны казался тем же веселым и жизнерадостным раздолбаем и не давал печали брать надо мной шефство, но внутри обзывал себя последними словами и страшно злился. Варю потерял навсегда. Соня мелькала перед глазами, но была для меня загадочной книгой, которая лежит на самой высокой полке, а достать ее я не в силах. Своих друзей в баторе я знал, как свои пять пальцев. Я их уважал и даже любил, но они надоели мне до смерти, потому что я давно изучил все их плюсы и минусы. А Соня была не такая, как все. Все, что было у нее снаружи, лишь прикрывало ее внутреннее состояние, мысли и чувства. Так же, как у меня.

Не знаю, была это еще одна влюбленность, а может, просто возраст такой, но мне хотелось и душевной, и интимной близости, хотелось казаться Соне самым авторитетным и лучшим. А вместо этого я был похож на придурка.

Тем летом я жил только в своем мире, где принадлежал лишь самому себе. Я полюбил быть один и искал укромные уголки. Иногда, сидя с пивком и сигаретой на углу около забора, где никто не шляется, я начинал задумываться, почему мне выпала именно эта чертова судьба. Для чего бог это сделал? С какой целью он лишил меня родителей и швырнул в клетку? Я не понимал. Может, для того, чтобы я научился воспринимать ценности? Так я ни фига их не замечаю. А может, для того, чтобы, побывав в шкуре сироты, я мог дальше помогать таким детям, которые остались одни, как и я? Но ведь сначала мне самому надо найти свое счастье, как-то встать на ноги. А я не могу. Я все больше и больше хотел сдохнуть. Для меня вся моя жизнь стала загадкой, которую я не в силах был разгадать.

Первую и вторую смену в лагере в тот год я не сдружился ни с кем. Ходил-бродил сам по себе. Началась третья смена. Новый заезд детей. Напротив моей комнаты должны были заселить девочек, и я чувствовал какое-то предвкушение. Радовался, сам не зная чему. Я сразу же пошел знакомиться с девчатами, пока в мою комнату заезжали пацаны. Просто постучал в дверь – от волнения меня окатило жаром. В голове что-то начало колотиться в такт сердцу. Мне было стремно. И тут дверь открылась. Я замер, даже забыл, зачем я к ним стучался. На пороге стояла Соня.

– Это… Привет! А где вожатый? – как полный дебил, сказал я.

Соня рассмеялась:

– Привет! Значит, вот так ты собрался ко мне подкатывать?

– Вообще-то это не подкат. – Я глупо упирался. – Меня зовут Гоша. Видимо, вы будете нашими соседками!

– А меня зовут Соня. Это хорошо, Гоша, что мы соседи. Будет, с кем побухать ночью! А вожатые все в автобусах, если они тебе реально нужны. Собирают остальных из нашего отряда.

Я вышел на улицу с дурацкой улыбкой на губах. Дул теплый июльский ветерок, мне вдруг стало хорошо. Все мысли были заполнены образом, который я встретил на пороге: светло-желтые волосы, овальное лицо, большие голубые глаза, немного припухшие, накрашенные красной помадой губы. На ногах ее были кеды, как будто только что купленные. Светло-синие джинсы подчеркивали тонкую талию и клевую задницу. Легкая хлопковая рубашка была расстегнута на три пуговицы, и виднелась маленькая, такая трогательная грудь. Мысли заскакали вперед – туда, где я, она, звездное небо и безумный секс на крыше нашего корпуса. Я пошел к своему месту у забора и закурил, все больше и больше распаляя свое воображение. Но оно мигом спряталось, когда подошла она.

– Гош, у тебя не найдется сигаретки? – передо мной стояла Соня.

– На. – Я достал из пачки последнюю сигарету и с радостью протянул ей.

Иногда мне казалось, что мы курим только для того, чтобы было легче общаться. Просто подходить друг к другу и начинать разговор с вопроса о сигаретах. Ну и привычка, конечно. Она присела рядом со мной, прикурила и с наслаждением втянула в себя смертельный дым.

– Ты тут в первый раз или уже был здесь?

– Я здесь с первой смены. – Я ей улыбнулся.

– Здорово! Значит, ты здесь типа все знаешь?

– Ну, получается, что так.

Мне захотелось приблизиться к ней и прикоснуться губами к ее бархатистой коже. Но я подумал, что это будет полным дебилизмом – облизывать ее, не спросив разрешения. Докурив сигареты, продолжали сидеть, как в немом кино. Она смотрела в небо, наблюдала, как плывут облака, и ее взгляд был пуст. А я сидел рядом и боялся признаться в том, что она мне нравится. Это было похоже на пытку. А пыток мне в жизни и так хватило. Я от них смертельно устал. Потом она вдруг взглянула на меня и тихо, но внятно проговорила:

– Знаешь, рядом с тобой мне настолько хорошо, как будто я знаю тебя много лет, – она удивленно посмотрела мне в глаза, – это так странно. У меня чувство, что тебе можно доверить все секреты и говорить искренне, не ожидая никакого подвоха. И ты все поймешь.

Я сидел, практически не двигаясь. Боялся ее спугнуть. Меня обрадовало то, что она произнесла, и я ждал продолжения. Она помолчала немного и снова заговорила:

– Понимаешь, не всем можно доверить свою жизнь, а тем более ее истоки. Но тебе почему-то хочется. Может, я полная идиотка или сошла с ума. Я тебя знаю всего несколько минут.

Выдержав небольшую паузу, она спросила:

– Ты случайно не из детского дома? – После этого вопроса мне стало не по себе. Я не знал, что ей ответить; то ли правду, то ли наврать. Но она могла вспомнить меня, кто-то в конце концов мог ей сказать. Лгать смысла не было. Успокоив себя, я произнес:

– Да. Я оттуда.

И назвал номер нашего детского дома.

– Ааа, знаю! – Она обрадовалась. – Это вы отмутузили наших парней в зимнем лагере из-за того, что они сперли бухло из вашего чемодана?

– Именно! – гордо сказал я. И порадовался, что сказал правду.

– Слушай, а почему я тебя там не замечала?

– Не знаю, – я не стал рассказывать, что сам давно наблюдал за ней, почти влюбился, – наверное, потому что там я встречался с Кристиной из вашего батора и был занят только ею.

– Фууу! Божее, – она сморщила носик, – она такая шалава!

А потом вдруг спохватилась и сказала уже совсем другим тоном:

– Хотя кого я осуждаю? Сама такой же была.

– Почему ты о себе такого мнения?

– Потому что это правда.

И она стала рассказывать. Все началось с того, как Соня появилась на свет. Она была, как и почти все остальные баторские, нежеланным ребенком в семье. Мать родила ее в двадцать семь, вроде хороший возраст для детей, но ей было не до них: она была еще той «похотливой сучкой», как выразилась Соня. Гуляла налево и направо, изменяя Сониному отцу-алкоголику. После, поняв, что малышка мешает ей, болтается под ногами со своими вечными ссаками в трусах, тратами на памперсы и детскую жрачку, она избавилась от Сони. Просто выкинула ее за дверь, кинула на подстилку рядом с местными бомжами. Дальше Соню обнаружила полиция, тетки из опеки стали искать ее родителей и попытались ребенка вернуть. Но сразу же поменяли свое решение, как только зашли в дом.

– Мать была зверски пьяна, – Соня снова смотрела в небо, – и обкурена какой-то травкой. Она начала истерически орать: «Заберите эту паршивку! Она сломала мне жизнь! Из-за этой идиотки меня бросил муж, и теперь я превратилась в настоящее дерьмо. От меня ушли даже мои ухажеры. Уберите ее с глаз моих долой, пока я ей не начистила морду». Я, маленькая, рядом с чужими тетками, стояла в дверях и заливалась горькими слезами. Я еще не понимала, что происходит, я плакала оттого, что была напугана, увидев свою мамочку в таком состоянии. И потому, что она ругала меня.

– Охренеть, как тебе не повезло в детстве, – про себя я порадовался, что со мной такого не было, – слава богу, мне не пришлось этого увидеть от своей матери: она сразу же после родов от меня отказалась. Но зато ты хоть знаешь ее, помнишь, как она выглядит. А я нет.

– Не мешай, – Соня меня перебила, – дай рассказать. Потом меня определили в детский дом. Первое время я была серой мышью. Старалась отдалиться от реальности и жила в своем разрушенном мире, где только одна я и никого больше. Иногда по ночам в те годы мне снился один и тот же сон: я иду по серому асфальту, а впереди – пустота. И я все равно иду, шаг за шагом, в никуда. А позади меня рушится дорога, и нет никакого пути назад. Мне приходится двигаться, не останавливаться, потому что если я надумаю вернуться в прошлое, то провалюсь в черный мрак. Только к седьмому классу я вышвырнула всю эту гадость на хер из головы. И начала потихоньку выползать из тени в мир красок. Мне понравилось находиться в толпе людей, это был офигенный кайф.

Соня начала водиться с плохими дворовыми ребятами и повторять подвиги своей идиотки-матери. Ну и потом стала фанаткой секса. Начала зависать во дворах, в подъездах или у кого-то на хате. В детский дом приходила поздно, из-за чего ее хорошенько мутузили. Воспитательницы подговаривали старших девчонок, чтобы они ее хорошенько проучили. Соню закрывали в комнате со старшими, и они измывались над ней как могли.

– Меня били изо всей силы по тем местам, где не будут видны ссадины и синяки, – я слушал и сам чуть не плакал, вспоминая собственную боль: всегда держался, ржал над всем на свете, а под рассказ Сони раскис, – все тело скрипело как будто у старушки. Боль сигналила во всех частях тела. Нередко на руках были следы от бычков. На перекурах девочки дымили прямо в этой комнате пыток, все равно им за это ничего не было.

– Им разрешали?

– Ну да, они же были правой рукой воспитателя, – Соня усмехнулась, – иногда они мне предлагали покурить после выматывающей пиздилки. Я тянулась с надеждой, что это все, что ничего плохого больше не будет, но они обманывали меня. Изо всех сил ударяли ладонью по моим протянутым пальцам и при этом говорили, как будто только узнали: «Да ты еще и куришь! На тебе за это!» И все начиналось по второму кругу. Через пару лет у меня как будто отмерли все нервные клетки, в которых пульсировала боль. Меня начал возбуждать весь этот садизм-мазохизм. Когда меня били, я начинала возбуждаться, и толку от этого воспитания уже никакого не было. Ну, кроме того, как доставлять мне удовольствие.

Я сидел с открытым ртом. Множество вопросов заполняли мою голову. Я думал о себе. О собственных травмах и несчетных синяках. О своих странных отношениях с девушками. И о том, что в последнее время постоянно мечтаю о смерти – хочу испытать все, что только можно до восемнадцати лет, и потом сдохнуть. Почему? Я пока и сам не понимал. Но я не хотел возвращать Соню в прошлое. Мы оба могли не выдержать.

– Ладно, все, пошли. – Я резко поднялся.

– Да, – она задумчиво встала следом, – нас уже вожатые, наверное, заждались.

Пока мы шли по дороге, которая вела к нашему корпусу, на ней не было лица. Как будто все то, что она мне рассказала, произошло сейчас, пока мы разговаривали. Мне хотелось ее понять и посочувствовать ей, но я не мог. Я рухнул в свою собственную боль, в лицо которой раньше всегда смеялся. Но меня ведь тоже жестоко били, швыряли, как ненужную игрушку, по углам. Я сам теперь удивлялся, как все это выдержал, словно был замороженным ребенком, с отключенными чувствами. Возможно, что так и было. И вот теперь откуда-то из глубины полезли мои собственные эмоции. Я хотел как можно скорее справиться с ними, затолкать обратно. Если я буду чувствовать, если не заставлю отмереть свои нервные клетки, то просто не смогу жить. Не сумею вытерпеть боль. И свою боль, и боль Сони, и боль многих других детей, которые постоянно, круглосуточно вокруг меня.

Пока шли к корпусу, мы с Соней старались как-то себя утешить. Но воспоминания тут же губили усилия, и опять выступали слезы.

Так и прошел весь день с момента окончания нашего разговора. Наступила ночь. Птицы прекратили петь песни и, обхватив теплыми крыльями птенцов, спали в своих гнездышках. Морской бриз играл с зелеными листочками на деревьях. В небе сияла бледная луна, придавая звездному небу особый свет. На улицах стояли фонари, они ярко освещали дорожки. Все мы уже лежали в своих постелях – кто-то играл в гаджеты, кто-то тихо переговаривался между собой, а кто-то спал. Вдруг раздался стук в дверь. Все мигом спрятали свои телефоны, легли на бочок и притворились, что спят.

– К вам можно? – прошептал чей-то силуэт.

– Ты кто? – спросил сосед, лежащий надо мной, на втором ярусе кровати.

– Я к Гоше!

Я засмущался. Неужели кому-то я был настолько нужен, чтобы переться ко мне из другого конца коридора?

– Это ты, Сонь? – сказал я, пробуя угадать.

– Да, это я. Пойдем курить?

– Блин, у меня нету. Мы с тобой сегодня днем последнюю выкурили.

– Зато у меня есть, – она не сдавалась, – давай одевайся, вожатые все спят.

Приказала, словно старшая сестра, а мне нечем было возразить. Я послушался.

– Давай, выхожу!

Натянув штаны и шерстяную кофту – по ночам было прохладно, – я поспешил за ней. Мы сели под кусты, которые росли недалеко от футбольной площадки. Протягивая мне сигарету из новой, только что открытой пачки, она почему-то улыбалась. Мне нравилась ее улыбка – она сразу становилась беззащитной и такой милой. Мы закурили сигареты и стали любоваться ночной красотой. Она осторожно, не спросив моего согласия, положила голову мне на плечо, ну а я прикоснулся щекой к ее мягкой макушке.

– Меня бесит, когда меня судят те, кто вообще понятия не имеет, кто я такая и что из себя представляю. – Она сразу и взволнованно вернулась к нашему разговору. – Что они знают обо мне? Ничего!

– Согласен!

– Видят какую-то шелуху, – она нервничала все больше, – но я такая, какая есть. И под других подстраиваться ни хрена не собираюсь. Я никогда никому не буду доказывать, что я хорошая. Пусть лучше они мне попробуют доказать, что я плохая! Живу для тех, кому нужна. Дружу с теми, в ком уверена. Общаюсь с теми, кто мне приятен.

Я слушал, кивал и думал про себя: «Откуда у этой девчонки в голове мои собственные мысли?»

– И мне плевать на критику тех, кто чужой, – она резко откинула со лба волосы, – нужно тупо меньше думать о таких. И больше отрываться по полной, радоваться тому, что сейчас. Ведь завтра может наступить конец света!

– Да, – и снова мои мысли, с которыми мне вдруг захотелось поспорить, – меня тоже иногда бесит критика других людей. Но ведь критик может быть как зеркало, в которое ты смотришься и видишь свои минусы и плюсы. Если честно, я благодарен каждому, с кем столкнула меня жизнь. Одним за помощь, другим за пример, третьим за урок. А некоторым за то, что они до сих пор со мной. Неважно, тонул я в дерьме или стонал по пустякам. Вот таких нужно искать людей! Которые всегда будут рядом. Которые подадут тебе руку, чтобы ты вылез из дерьма, поддержат и в крупном, и в пустяках. И попробуют сделать так, чтобы на твоем кислом лице засияла улыбка.

Она обняла меня так сильно, как будто я был мягкой игрушкой, и проговорила:

– Иногда бывает очень сложно объяснить все то, что я сейчас чувствую.

– И мне тоже, – я прижал ее к себе, – иногда мне кажется, что еще недавно у меня вообще не было чувств. А сейчас они просыпаются. И я их боюсь.

Я сидел и сам не мог понять, что сейчас происходит. Почему я в первую же ночь сижу в кустах и в обнимку с девушкой, которая еще не знает меня, не знает моих минусов и плюсов. Она просто сразу доверилась мне. И воспринимает меня так, как видит своими глазами. Вот бы все люди, с которыми сталкивает меня судьба, умели так!

– О боже! – Я шуточно закричал, чтобы разрядить обстановку. – Как так могло случиться? Красивая девушка сидит рядом со мной, греется у меня на груди, а мы еще даже не целовались.

– Что-то не так? – игриво усмехнулась она.

– Все так. Лежи, как лежала, – засмеявшись, ответил я, – просто имей в виду на всякий случай, я тот человек, который может за секунду психануть, возненавидеть весь мир и через пару минут как ни в чем не бывало заулыбаться и говорить, как прекрасна эта жизнь.

Она тоже засмеялась, и мы замолчали. Сидели в тишине, обняв друг друга. Блин, это было так прикольно! Просто тепло родных душ. Ни мыслей о сексе, ничего. Кстати, забегая вперед, мы с Соней так и остались как брат и сестра, никаких приключений. Но время поджимало, и нам надо было идти в свой корпус, чтобы лечь спать. А нам было настолько комфортно друг с другом, что хотелось в такой вот позе, обнявшись, пролежать до утра. Но меня клонило в сон, да и ее тоже. Она легла на мои колени и, прикрыв глаза, лежала неподвижно. Я начал щекотать ее по животу.

– Блин. Хватит щекотать, – вскрикнула она, – если что, то я не несу ответственности за нанесенные травмы! Могу случайно сделать тебе очень больно!

Мы неохотно поднялись с холодной земли, снова выкурили по сигарете и отправились в корпус по своим комнатам, пожелав друг другу спокойной ночи. Я, не раздеваясь, упал на кровать и сразу же отрубился. Мне стало так хорошо и спокойно! Я понял, что в мире есть люди, которым неинтересно ругать меня и осуждать. Они видят во мне что-то большее, чем мои поступки, – то, что я ощущаю в себе, но никак не могу понять.

Глава 25. Каторга

До конца четвертого класса я еще старался учиться. А вот в пятом классе, с подростковым возрастом, все резко изменилось. Мы перешли в учебный корпус, и там все снова в который раз оказалось другим. Новые преподаватели, новые предметы. Сложно было во всем этом разобраться. Тем более меня занимали совершенно другие мысли. И связаны они были совсем не с учебой. И это несмотря на то, что у нас в баторе собрались, в общем-то, хорошие учителя.

По физике был очень старый учитель – он потом умер. Когда преподавал у нас, уже реально был очень древним, ему было не меньше восьмидесяти лет. Каждое утро, до начала уроков, он выходил на нашу спортивную площадку. Специально приезжал в детский дом пораньше – где-то в семь утра уже был на месте. И мы, поеживаясь от холода после теплой постельки, наблюдали за ним из окна. День он начинал с упражнений – подтягивался, приседал, отжимался. Прикольно было! Мы вечно удивлялись, как у него хватает энергии. А он, думаю, делал это специально для нас, чтобы мы, глядя на него, тоже увлеклись спортом. Но куда там! Нам было лень.

Биологичка у нас тоже запоминающаяся была – с необычной прической. Мы сидели на ее уроках и гадали, парик это у нее или настоящие волосы. Даже поспорили однажды. Оказалось, настоящие.

Математику у нас вела Ольга Сергеевна, тоже бодрая такая старушечка. Она все время вокруг меня прыгала:

– Гоша, Гоша, заниматься, заниматься, давай, давай!

– Не хочу.

– Гоша, Гоша, надо! Давай, давай!

Она беспокоилась за меня. Но у меня уже совсем не было сил на учебу. Все они уходили на чувства и на мысли о жизни, в которых я теперь постоянно пропадал.

Нашим классным руководителем был историк, Евгений Константинович. Молодой такой, огромный, широкий. Всегда, когда у нас были каникулы, выгонял нас на улицу.

– Так, все, на площадку, на площадку! – зычным голосом кричал он.

Мы смотрели на него молча, несчастными коровьими глазами.

– Все, выходим-выходим! – Историк не отставал. – На площадку, заниматься спортом!

– Неееет, – мы ворчали и упирались, – у нас каникулы.

– Спортом надо заниматься! – Упертый был, жуть. – Есть свободное время – значит, спорт!

– Неее, неохота.

– Давайте! Подтягиваться, отжиматься. Будете такими, как я.

– Не надо нам, как вы, – мы вяло отмахивались. – Мы хотим отдыхать.

– Да хватит вам, – он нас опять теребил, – пойдемте хотя бы погоняем мяч! Поиграем во что-то.

Мы ныли, сопротивлялись, но все-таки шли за ним. Хороший он был мужик. И гонял, и массаж нам делал, плечи мял. Но до его энергии мне, например, было далеко. Я в то время чувствовал себя как воздушный шар, из которого выкачали весь воздух.

Была еще русичка Елена Анатольевна, которая больше всех заставляла меня учиться. Вот ей я благодарен за то, что она так упорно возилась со мной. Хотя толку было – ноль.

– Гоша, занимайся русским языком. Учи правила! Гоша!

Она от меня не отставала. Если какое-то сочинение я вовремя не сдавал, все. Целый год мне о нем напоминала.

– Гоша, сочинение! Гоша, сочинение! Сдай сочинение! Получи оценку!

Она не забывала обо мне, и ей не надоедало меня подгонять. Надоедало все это мне.

– Ну, Елена Анатольевна, – я упирался, не хотел ничего писать, – ну, давайте попозже.

– Нет-нет, тянуть уже некуда, – она опять за свое, – давай!

Но у меня никакого хотения на все это не было. Я не понимал, зачем нужно заниматься русским языком. Книг тогда не читал, просто ненавидел это делать. Еще в младшем корпусе все желание к ним отбили – нас там каждый раз в субботу или воскресенье сажали всех и заставляли вслух по очереди читать хрестоматию или какие-нибудь другие зверски скучные книги. Меня от такого времяпровождения просто тошнило. И еще мне совали постоянно какую-то книжку, которая вообще была написана для взрослых. Автора я не помню, но на обложке красовалась фотография какой-то бабы с собакой. Ее образ так и остался у меня перед глазами, до сих пор раздражает. Я кое-как читал, мучился. Иногда возбухал.

– Вот на фига?! Это вообще для взрослых!

Но меня не слушали. Раз за разом подсовывали ее. Там ни картинок не было, ничего. Только черно-белые страницы с мелкими буквами, и все. А единственная книга, которую я по собственному желанию иногда читал, была про Флинстоунов. Мне эту книжку – огромную такую, красочную – подарили, когда я в психоневрологическом санатории лежал. Потом я узнал, что, оказывается, еще и мультик такой есть, про первобытных людей. Но ту книгу я читал, потому что там были огромные картинки на каждой странице и, условно говоря, к ним по три слова. Что-то типа комиксов. А других книг, кроме детской Библии, где тоже одни картинки, я не помню.

Еще у нас был физрук. Сначала Сергей Юрьевич – такой молодой, мы всегда с ним играли. А потом вместо него пришел старичок харизматичный, не помню, как его звали, но он всегда побеждал в тяжелой атлетике. Ездил по каким-то своим соревнованиям и брал призы. Побеждал, наверное, потому, что только один там и остался из всех, кто в его возрасте занимался. Отчество у него было Яковлевич. И мы постоянно его дразнили.

– Ээээ, Яка, ты где? – крутились вокруг в спортзале, как будто его не видим. – Яка, Яка, ты где?!

Он был очень маленького роста – меньше многих из нас. И такие выходки приводили его в ярость.

– Так, быстро встали, – шипел он, – встали, встали в шеренгу!

– Аааа, Яка, вот ты гдееее! – Мы тогда поворачивались к нему. – Не ори, не ори! Встаем.

И еще в нашей школе работал трудовик, которого мы звали Санычем. На одной руке у него было только три пальца, и он все время легенды рассказывал про отрезанные два пальца. Он, кстати, был мужем заместителя директора, Раисы Ивановны. Тоже нормальный мужик.

А вот по английскому у нас с самого начала ничего не получалось – пришли преподаватели, которые в принципе не хотели преподавать. Сначала уроки вела какая-то молодая англичанка. У нее мы с осени, вместо того чтобы заниматься, рисовали открытки на Новый год. Потом пришла другая, не лучше. Мне уже тогда вся эта бесполезная фигня надоела, и я тупо срывал ей уроки, постоянно устраивал какой-нибудь кипиш. Поначалу, правда, она еще пыталась чему-то нас учить, но потом поняла, что это все бесполезно. И тогда она просто стала показывать нам фильмы на английском языке. Поставит кино, а сама уйдет. Мы ничего не обсуждали после просмотра. Просто сидели и тупо смотрели картинки. Большинство из нас ни слова не понимали. Было всего несколько человек, которые еще что-то вдупляли – они сами для себя решили, что им это надо, и как-то там занимались. А такие, как я – ни в зуб ногой, – просто смотрели на экран, сидели в телефонах или играли в пи-эс-пи. В общем, занимались своими делами.

И математика у меня, кстати, несмотря на старания Ольги Сергеевны, хуже некуда шла. Потому что к тому времени я ее совсем уже не понимал. Хотя мне по-настоящему вдалбливали правила, по сто раз объясняли задачи, звали на индивидуальные занятия, чтобы «закрыть пробелы» и позаниматься один на один. Но я каждый раз забивал, думал, что мне это все не надо. Если я и так не понимаю, зачем мне туда ходить? В итоге я просто списывал все время. Слава богу, рядом со мной Некит сидел, который понимал эту гребаную математику. Спасибо ему за это!

– Некит, дай списать!

– На! – Он двигал ко мне свою тетрадь.

– Спасибо!

Я переписывал у него все контрольные, все задачи. По-другому вообще ничего бы никогда не сдал. Конечно, нас в классе было немного, всего восемь человек, и учительница прекрасно видела, что я не работаю сам, а все списываю у Некита. Она делала замечания постоянно, но это ничего не меняло. В итоге она просто устала со мной бороться.

– Делай что хочешь, – говорила она, – это твоя жизнь.

– Да, – я соглашался, – знаю.

– Но все-таки надо заниматься! Понимать хотя бы азы математики.

– Да-да. – Я что-то мямлил ей в ответ и продолжал в прежнем духе. Бесила меня эта учеба.

О будущем я тогда не думал. Просто оставлял все «на потом» и надеялся, что когда-нибудь, когда будет нужно, я запросто нагоню. А может, и нет. Если завтра, например, конец света. Или я просто возьму и умру. Смысла мучиться нет. Короче, это «когда-то» так и не наступило. По крайней мере, во время моей жизни в детском доме.

Хотя у нас были ребята, которые хорошо учились в школе. Некит, например, Саша, Даша. Даша, кстати, к нам позже пришла, я о ней еще не рассказывал. Их было две сестры – Даша и Диана. Даша была в моем классе, а Диана – на два года младше. Они попали к нам из кровной семьи, пришли после приюта. Дашу я поначалу плохо принял. Мы с ней практически всегда дрались, потому что с первого дня я начал ее дразнить. И у нее, понятно, сразу сложилось обо мне плохое мнение. Как только она к нам пришла, мы пошли всем классом в столовку. И я, думая, что «новенькая» меня не видит, начал ее изображать. Она тогда была пухленькая, и я такой в дверях столовой раскорячился.

– Пф, пф, я толстая Даша, никак не могу пройти!

А при этом оказалось, что она стоит прямо за моей спиной и за всем этим цирком наблюдает.

– О боже, – увидев ее, я немного смутился, – прости!

– Ну все понятно.

Она не стала долго разбираться. И – тфффф – сразу дала мне по морде. Точнее, сначала толкнула в плечо со всей дури, мощно так получилось, с ее-то весом. А потом заехала по морде и начала молотить куда попало. Мы с ней тогда мощно подрались и с тех пор дрались постоянно. У нее была тяжелая рука. Я как джентльмен старался особо сильно не отвечать, но иногда она реально доставала. Вынуждала меня тоже драться по-настоящему. И тогда уже нас разнимала Татьяна Владимировна. Очень крутая воспиталка, это как раз та самая, которая пришла к нам из другого детского дома и про родаков каждому из нас рассказывала, что знала. Она вообще говорила с нами и на эту «скользкую» тему, которой никто из взрослых не касался, и на многие другие. Прикольная такая была. И вот, когда я впадал в истерику и начинал эту Дашу чокнутую по-настоящему мочить, так что мы уже по полу катались, Татьяна Владимировна сама ложилась на меня сверху, чтобы как-то остановить. И старалась обернуть все это в шутку, рассмешить меня, чтобы я расслабился и успокоился.

– Ну что, нравится? – спрашивала она задорным таким голосом. – Смотрите, Гоша истерит! Эй, эй, истеричка!

А она такая была довольно мощная, тяжеленькая, я начинал под ней задыхаться, хватал ртом воздух. И конечно, хотелось ржать.

– Аа, – трепыхался я, – Татьяна Владимировна, пустите! Нечем дышать!

– Гоша, Гоша, – она продолжала, – Гоша истерит!

В общем, офигенная была баба. Мы ее слушались, делали так, как она скажет, потому что она крутая была и всем нравилась. Татьяна Владимировна сменила нашу нелюбимую питалку, которая была у нас в начальных классах, Софью Николаевну.

А с Дашей мы потом подружились. И дружим до сих пор.

Честно говоря, про учебу мне рассказывать, в принципе, нечего. Мне не было это важно, я жил другими вещами. Вот с девушками отношения – да, помню много. Как воровал, с кем бухали, дрались, это в памяти очень хорошо отложилось. До сих пор живые картины. И мысли свои помню, и даже чувства. А вот образование было мимо. Я жил сегодняшним днем, это был мой принцип – жить здесь и сейчас. А завтра мы все равно умрем.

Больше того. Я часто молился, чтобы завтра мы умерли – я и мои друзья. Чтобы не дожили до выхода из батора, потому что не хотел насилия над собой после детского дома. Конечно, я о косвенном насилии: вот это вот всякая там работаааа, быыыыт, заполнение каких-то бумаг, хождение по долбаным неясным инстанциям. Я вообще не понимал, что с этим делать. Слишком страшно. Нас в детском доме этому не обучали и ни к чему такому не готовили. Как там люди живут по ту сторону забора? Хрен пойми! Здесь-то шесть раз в день кормят, сухо, тепло, платить ни за что не надо. Поэтому я реально думал, что лучше завтра умереть. Мне сейчас самому странно это говорить, но вот были такие мысли, на полном серьезе. Поэтому и старался как следует повеселиться, прямо сегодня взять от жизни все что можно и ни в чем себе не отказывать. Подурачиться, побеситься, как следует посмеяться. Я всегда, все свое детство смеялся. Как дебил. Софья Николаевна постоянно мне об этом говорила: