Читать книгу "Комплект книг Дианы Машковой"

Глава 17. Сами с усами

В старшем корпусе, когда нам еще не разрешали выходить за территорию детского дома, мы зимой перелезали через ворота и шли гулять. У нас там было дерево, которое росло за забором, а потом к нам упало. Сначала мы под ним просто играли, строили базу. А потом стали постарше и сообразили, что это дерево – прямой выход на свободу. Мы начали то и дело сбегать.

И вот в один из дней мы перелезли, пошли к проезжей части дороги и стали думать, чем бы заняться. Решили, что будем кидать в машины снежки, палки и прочие подходящие для этого дела «снаряды». Ну и заодно преграждать им путь всем, что под руку попадется. Так мы и стали делать. Сначала посидели в засаде, дождались, пока проедет поток машин. Потом выбежали в просвет между автомобилями и выставили прямо на дорогу мусорные баки. Надеялись создать пробочку, аварию, еще что-то такое. Уже предвкушали веселье. Потом нам надоело смотреть, как машины толкаются и все это объезжают. А один самый умный водитель остановился, вышел из машины и убрал баки с дороги. Тогда мы стали из своей засады кидать в автомобили снежки, камни и палки. Потом видим – едет машина инкассации. Мы притихли, залегли на дно и стали ждать, когда она проедет. А придурок Миша, мы только рты успели раскрыть от ужаса, кинул в нее палку и попал прямо в лобовое стекло. Машина остановилась, все приготовились бежать, а я такой тихо командую:

– Лежим, не дергаемся.

Открывается дверь машины. Я все равно продолжаю шептать:

– Лежим, пока что лежим.

Из машины выходит мужик в бронежилете и с автоматом. Оглядывается. Следом за ним вылезает второй такой же. Как под копирку. И тут я уже бормочу бледными губами:

– Бежииииим!

Мы со всех ног бежим в лес. А через несколько секунд слышим, как у нас за спиной начинают раздаваться выстрелы. Скорее всего, из пневматического оружия, но нам стало так страшно! Не помню, кто заорал: «Ложиииись!» – но мы рухнули в снег кто где был. И я услышал, как один из мужиков бежит через лес, – кусты ломаются, снег под сапогами скрипит. Я лежу, дышу как собака с высунутым языком, сердце в горле колотится. До тошноты. И вот я думаю: «Все, пипец! Если в меня выстрелят, это конец, и если в ментуру заберут, то же самое!» Лежу, вдавливаюсь в сугроб, потею и чувствую, как он оседает подо мной. Я никогда за всю свою жизнь так не боялся, даже когда после падения в больницу загремел. Мужики топтались по лесу, стреляли. А потом сели в машину и поехали дальше. Я не знаю, сколько еще мы после этого пролежали. Скорее всего, долго. И я такой:

– Ребяяят! Есть кто живой?

Тимик был рядом со мной, он отозвался:

– Гошан, я здесь!

Я не узнал его – то ли он охрип с перепугу, то ли у меня со слухом начались проблемы. Я спрашиваю:

– Кто ты?

– Я Тимик, – отвечает он.

– Все, понял, хорошо! – прохрипел я в ответ. – Где остальные?

– Не знаю.

– Как думаешь, встать можно?

– Наверное, да.

Встали мы аккуратно. Проверили друг друга – вроде дышим, не ранены, все нормально. И, не договариваясь, побежали. Уже непонятно от кого, но все равно бежим.

– Пацаны, пацаны, кто где? – орем на бегу.

– Тут я, – отзывается Димон.

– Здесь, – хрипит рядом Иван.

И мы все собрались, а потом набросились на этого дебила:

– Фааатяяяя!

Он тогда еще был у нас новенький, и вот мы его под этот случай прессанули как следует. Все поняли наконец, что я был прав – надо было сразу ему, на опережение, накостылять. А то приехал к нам, весь крутой с этими своими опухшими глазами и рыжими волосами. Меня тогда не послушали. И вот этот домашний «Фатя-Котя» нам такое устроил.

Кстати, что самое смешное – в детском доме нас в тот вечер даже не хватились. Мы обратно залезли через дерево и как будто никуда не уходили. Гуляли детки, как приличные, на территории детского дома, и все. Возились что-то там в кустах. Хотя питалка-то с нами гуляла. И охранники кругом. И куча всяких других сотрудников туды-сюды ходят. Но откуда им знать, что нас чуть не перестреляли, как куропаток? Она думала, мы сидим в своих зарослях, в базу играем, и все. А у нас там такое было!

Потом, когда чуть отпустило, мы словили настоящий кайф! Вот это был реально адреналин. Что надо!

И еще в ту же самую сумасшедшую зиму было одно приключение. Мы купили новогодние петарды, корсары. Это такие бомбочки. Они разные бывают по размерам: какие-то совсем маленькие, какие-то побольше. Первый, второй номер – маленькие, их почти и не слышно. А вот есть пятый корсар, он взрывается дай бог – «Тыдыффф!». То есть если его засунуть в железную банку, то банку изнутри просто разорвет. И вот мы купили такие корсары. Сначала просто взрывали, потом кому-то в голову пришла идея.

– А пойдемте в «Фикс прайс»! Туда закидаем бомбочки.

– О, круто! Го!

Так мы и решили пойти в магазин, закидать его корсарами. Надели на себя тупые шапки, которые нам в детдоме выдали – они как кондомы, все сразу закрывают – и голову, и шею, и лицо. Мы их натянули на себя так, что пол-лица оказалось закрыто, только глаза видны. Идем такие все вместе, в шеренге. Как в американском фильме. Бросаем корсар в магазин, он взрывается – «Пфффф!», – и мы тут же прячемся. Смотрим, выбегает запыхавшийся охранник, глаза квадратные, задыхается от ярости и смотрит по сторонам: кто??? Заметил нашу компанию и побежал за нами, а мы – врассыпную. Так он никого и не догнал. А мы отбежали на безопасное расстояние, сделали перекличку.

– Пацаны! Пацаны!

– Мы здесь!

– Ну все, выходите!

И у нас таких вылазок миллион было. Несмотря на забор, охрану и кучу питалок. Вечно сбегали и придумывали какую-нибудь ерунду. А без этого нам жить скучно было.

Глава 18. Счастливое детство

Летом после шестого класса мы поехали в летний лагерь в Анапу. Лагерь назывался «Глобус». Мне тогда было лет двенадцать. И вот мы вместе с пацанами – был я, Ян и еще один – стали думать, чем занять себя в тихий час. Решили потихоньку сбежать из своего корпуса и пойти на море. Так и сделали. Поплескались, поплескались, смотрим на время и понимаем, что уже все. Надо прямо сломя голову бежать, иначе к концу тихого часа опоздаем. А расстояние там было приличное – около трех километров. И вот мы прибегаем, мокрые все, дышим, высунув языки, и нас встречает питалка. Там была такая маленькая, ростом с ребенка. Настоящая карличка. И к тому же страшная лицемерка.

– Ну и где вы были?

– Эээ, – мы понимаем, что от нас пахнет морем и видно сразу, что мы купались, – на море бегали.

– Как поплескались, ребята? Хорошо? – А сама криво улыбается.

– Да, – мы ничего не понимаем, стоим, – тепленькая водичка.

– Вот и прекрасно, – и еще сильнее скалится, – теперь идите к старшим мальчикам. Они сейчас с вами поговорят.

В тот раз с нами поговорили хорошо. Там было пять старшаков: два Никиты, Роберт, Васек и еще один пацан. Мы реально думали, что обойдется, потому что ничего такого страшного мы не сделали. Не напились, не покалечили друг друга. Все же нормально. И вот мы к ним заходим в комнату.

– Здрасьте, – проблеяли, – питалка сказала, с вами надо поговорить.

– Оооо, – они лежат такие на кроватях, ноги кверху, – косяки?!

– Ну да, пацаны, – мы жмемся к выходу, – накосячили немного, бывает.

– И чья это идея? – Никита, главный, подошел, встал около нас и смотрит в упор.

Мы начали выгораживать друг друга, говорили, что не можем сказать. Но в итоге Ян все-таки сдал – сказал, что это моя идея. И Никита, ни слова не говоря – тфффф! – дал ему со всего размаху оплеуху.

– Это тебе за то, что предал, – сказал он поучительным тоном, – Ян, нельзя сдавать своих!

Ян стоял ошалевший, с абсолютно растерянным взглядом.

– За что?! Я же признался!

Но его ответом не удостоили. Никита посмотрел на своих, они тоже слезли с кроватей и начали нас бить. От души молотили, пока сами не устали. Потом в качестве отдыха командуют:

– Встать! Руки вперед! – и – тфффф! – башмаком по рукам. – Куда, с-сука, убрал? На тебе еще!

Развлекались, пока им самим не надоело. Тогда Васек мне говорит:

– Давай, Гынжу, поборемся. Если ты победишь, все, можешь уходить. Если я, будешь драить наш домик и потом еще вдогонку получишь люлей.

– Васек, ну, давай не надо. – Я принялся ныть. Уже понял, что выигрывать точно нельзя, это только ухудшит ситуацию. Он меня сам жестоко побьет, и еще все остальные как следует приложатся.

– Ты че, не пацан?!

И он начинает на меня нападать, хватает, чтобы на пол швырнуть. Я, чтобы реально не было видно, что поддаюсь, пытался выкручиваться из его заломов. Но все-таки взбесился, перестал себя контролировать. Выворачиваюсь и сам заламываю его. Он стоит, согнувшись, пыхтит как паровоз.

– Ох, ох, ох!

– Васек, – говорю, – прости! Не рассчитал!

– Э, э, пацаны, – он озверел, – видели, что Гынжу делает?!

И Никита тогда меня с разворота ударил ногой. У нас в баторе такой удар почему-то назывался «спартой». А дальше Роберт включился – поднимал меня и кидал из стороны в сторону. В угол, на пол. Тогда я первый раз побывал игрушечкой. Тут уже и раскис, заревел в голос. И только тогда они остановились.

– Так, все, слезы вытер, – Никита поднял меня на ноги, – в столовку ща пойдем.

Ну и куда деваться? Встали и все вместе пошли жрать. Мне, конечно, кусок в горло не лез. Я про себя проклинал и старшаков, и питалку, и всю эту жизнь, от которой я никуда не мог деться.

У нас, кстати, именно в тот период начались такие жестокие драки. После начальной школы. И примерно тогда же мы начали бухать.

Первый раз я как следует набухался в двенадцать лет. Тоже дело было в летнем лагере в Анапе, только в другом. Лагерь назывался «Счастливое детство». Такой ублюдочный лагерь, слов нет. Название нас с самой первой секунды смутило – ворота открываются, наш автобус заезжает, и мы видим: «Счастливое детство». Заезжаем. А это – клетка. Просто тупо клетка, и все. Маленькая территория и вокруг огромный двойной забор-решетка. То есть по периметру шли один за другим два ограждения: сначала решетка, за ним забор. Реально как в тюряге! И делать нечего, никуда не выпускали. Но я все равно научился перелезать – сбегал за территорию лагеря и в ближайшем продуктовом магазине воровал спиртное. Тогда я уже достаточно спокойно таскал из ларьков и супермаркетов все что хотел. В том магазине брал бальзам – он очень вкусный был, до сих пор хочу его найти и купить. Еще коньяк брал маленький. И делился со всеми – я же добрый.

И вот в один вечер мы в этом лагере со старшими пацанами бухали, причем я с ними делился натыренным бухлом.

– Гошка, заебок! – Они меня по плечу хлопали, хвалили.

Я такой довольный сидел. Гордился собой.

– Носи нам побольше выпить!

– Лан, пацаны.

Ну и, короче говоря, наступил вечер. У нас «свечка» – так называлась вечерняя линейка. Подведение итогов в конце дня. И эти старшие пацаны куда-то отшились, а я как послушный дурак приперся к питалке и отпрашиваюсь:

– Можно, пожалуйста, я не останусь на линейку? Что-то живот болит.

Причем опять была та же питалка, что и в прошлом году. Карличка. Она посмотрела на меня понимающим взглядом и говорит:

– Гынжу! Иди быстрее в комнату! Чтобы я тебя больше не видела.

– Окаай! Спасибо.

Мне казалось, она все поняла и типа с доброй душой. Просто не хотела, чтобы кто-то спалил, что я бухой. И я такой думаю: «Слава богу, не злая сегодня, все норм». Зашел в свою комнату, лег, вокруг самолетики, вертолетики, звездочки. Комната вокруг меня крутится. И, кажется, через несколько часов забегает огромная толпа пацанов, кто-то выключает свет, и все бросаются к моей кровати. Но я-то умный, давно эту хрень знаю. Поэтому быстренько – ррррраз! – сжался и сделал блок. А они там уже дальше избивают друг друга. В темноте же не видно, кто кого бьет, тем более все они были пьяные. До меня несколько тычков долетело, а так они друг друга больше мочили. Была такая куча-мала, что ничего не разберешь. Я даже не знаю точно, сколько ввалилось человек. Но они все меня одного бить пришли. Потом один как заорет:

– Э, э, пацаны, стойте! Мне уже несколько раз кто-то в глаз ёбнул!

Успокоились, наконец. И главный их говорит, уставившись невидящим взглядом в мою кровать:

– Так, Гынжу, больше не бухай! Понял?!

А я лежу, укутавшись в одеяло, не отсвечиваю и про себя такой думаю: «Нет, вы больные?! Мы бухали вместе. Еще даже хуже – вы бухали за мой счет, и после этого вы пришли меня пиздить?!» Там были все те, кто со мой вместе пил, кто пару часов назад говорил: «Гоша, заебок! Носи нам побольше выпить». А эта питалка, тварь, их на меня натравила. Опять как всегда: «Мальчики, поговорите!» Хотя сама прекрасно знала, как они «разговаривают». Пацаны ушли, а мне так обидно стало! До слез. И не столько от боли я плакал – мне почти не досталось, – сколько от злости на них. Как я мог кому-то после этого верить? Зная, что подставят все и предадут. Просто как шавки бросятся выполнять приказ.

Кстати, никто из питалок не боялся, что мы после таких «воспитательных бесед» будем ходить в синяках, кровоподтеках и вообще в непотребном виде. Мы же, сироты, знали, куда бить. Только в те места, которые прикрыты одеждой. Лиц никто никому не разбивал, максимум – оплеуху можно было словить или если случайно в темноте заедут.

Забегая вперед, скажу, что мы смогли эту идиотскую традицию прекратить. Я лично младших не бил. Хотя мелкие в баторе стали такие хамы! Мы себе близко ничего подобного не позволяли. Но вот с моим поколением почти прекратились эти «воспитательные беседы», как минимум пошли на спад. Зато у нас стало больше воровства: кто-то, как я, из магазинов воровал, кто-то мопеды угонял, кто-то тащил сумки и телефоны. То есть мы занимались не воспитанием младших, а другими делами. И поэтому в самом баторе ходили тише воды ниже травы. Чтобы внимание лишний раз к себе не привлекать.

Глава 19. На волоске

Честно говоря, я не помню, когда в первый раз что-то стырил из магазина. Это происходило как будто всегда, буднично и привычно. Начал с мелочей классе в третьем-четвертом – жвачка, чупа-чупс, сникерс в «Фикс прайсе». Конечно, я слышал, что воровать нехорошо, нам об этом всегда говорили. Но я хотел жвачку, значит, подай мне жвачку! А денег у меня не было. Родителей, которые могли бы хоть что-то по моему желанию купить, тоже. Но жвачка же это мелочь, за нее в тюрьму не посадят, поскольку стоит она всего 30–40 рублей, а в «Фикс прайсе» и того меньше. Там давали два товара по цене одного. Я так и воровал – по акции. И уж точно за такие копейки никто бы не стал ментуру вызывать, даже если бы меня и поймали. Это я знал.

В магазинах воровал вообще без угрызений совести. Мне казалось, что если там всего полно, а у меня ничего нет, то взять что-то – это просто восстановить справедливость. Тем более я всегда со всеми делился – говорю же, Робин Гуд. Забирал у богатых и отдавал бедным, своим друзьям – сиротам. Сам бог велел сиротам помогать. Начал со жвачек. Потом что-то более крупное пошло, в основном еда, конечно. А однажды – боже, даже вспоминать смешно – спер банку малосольных огурцов. Мы тогда пошли с пацанами в магазин, стали там набивать рюкзаки всякими вкусностями и спиртным. Затарились, проходим спокойно через кассы, пробиваем там какую-то дешевую ерунду – шоколадку, попить, еще что-то. И тут меня останавливает тетенька-контролер:

– Открывай рюкзачок.

И я такой стою перед ней, чуть ли не в первый раз в жизни краснею. Причем стыдно мне было не потому, что я своровал, а потому, что спер именно банку малосольных огурцов. Я представил, как буду сейчас перед всеми своими пацанами эту банку доставать и как они ржать надо мной начнут.

– Только не вызывайте ментов, пожааалуйста! – попросил я жалобно.

Причем опять-таки не потому, что боялся их, знал ведь, что, если сумма небольшая, никто не заведет уголовное дело. А у меня в рюкзаке товара даже на тысячу рублей не набиралось. Какие-то сухарики там были, рыбка сушеная и вот огурцы эти дурацкие. Я даже бухло в тот раз не брал: бутылка в рюкзак не влезла из-за этих огурцов. Ну вот не смог устоять – так мне огурчиков захотелось! Так что ментов я просил не вызывать, тоже потому что понимал – они будут надо мной ржать. Ну и она никого не вызвала, просто забрала все, что я спер, и отпустила меня.

В общем, из магазинов я практически всю свою жизнь воровал. Но алкоголь начал брать где-то классе в шестом. Заранее пришел в магазин, просмотрел, где какие камеры висят. Нашел «слепые зоны» – там, где камеры не видят, и понял, что в этих местах можно рассовывать бутыли под одежду или в рюкзак, никто не заметит. Обычно я заходил, брал тележку, складывал в нее какие-то продукты, которые якобы собирался купить, добавлял несколько бутылок спиртного и шел в то место, которое камерами не просматривается. А потом засовывал одну бутылочку себе в рюкзак, другую. Закрываю рюкзак, закидываю его на плечи, делаю умный вид и иду на кассу. И по дороге начинаю выкидывать из тележки одно за другим, смотрю: «Нет, булочка какая-то не та», выкладываю, иду дальше. Потом оставляю себе только какие-нибудь сухарики или чипсы, потому что так и так нужно будет пройти через кассу, оплачиваю их и выхожу. Тогда еще не было на алкоголе таких магнитных защит, которые сам не снимешь. Были только полоски – они должны были пищать на рамках, но я их заранее отрывал. Так что все проходило без палева, чисто. И вот я прихожу в батор с добычей, и все мне говорят: «Гошан, молодец!» Я гордился – такой первый спец по тому, чтобы что-то из магазина стырить. И как бухать – мы тогда нечасто это делали, раза два-три в месяц, – всегда просили именно меня стырить из магазина алкоголь.

И еще, конечно, я по-прежнему воровал бухло для старшаков. Прозвездился, что умею это делать, и они приставали ко мне постоянно:

– Ну, Гошан, ну, спизди, пожалуйста, ну что тебе стоит! Будь человеком.

– Окай, сделаю. – С ними спорить было себе дороже.

Деньги они мне никакие, конечно, не давали. Я делал это просто так. Выхода не было. И даже, несмотря на то что они меня били, все равно соглашался для них воровать. Одно другому не мешало – я им алкоголь поставлял, а они, если питалки им велели «поговорить», все равно меня избивали.

Дальше, кроме продуктов и алкоголя, я стал красть еще и одежду. Но это я уже был в классе восьмом, и мне, кажется, исполнилось пятнадцать лет. Я теперь мог официально выходить из детского дома: нас с этого возраста без сопровождения воспитателей выпускали. Мне тогда Димон рассказал, как это делать, и я быстро научился.

Заходишь в магазин, присматриваешь себе вещи. Берешь примерить, например, три шмотки, а в одну из них засовываешь то, что собрался украсть. В рукав куртки хотя бы. Или даже еще проще – вешаешь на вешалку под одежду, которую несешь в примерочную. Если футболочка нужна была, я брал куртку, кофту и шортики. В куртку совал футболку. Шел в примерочную, доставал футболочку и спокойно примерял. Смотрел на себя, крутился перед зеркалом – норм, не норм. Если не норм, пробовал кофточку или шортики. Курточку даже не мерил, знал, что такую крупную вещь точно тырить не буду – она палевная, ее на входе в примерочную точно заметили и запомнили. В общем, мерил что-то небольшое, смотрел, прикольно или не прикольно. И выбирал, например, кофточку. Дальше срезал с нее маникюрными ножницами все, что может на рамках звенеть – всякие разные магнитные штуки, – и засовывал их поглубже под лавочку в примерочной. Хотя, конечно, это был не самый умный вариант: после меня могли какие-нибудь сотрудники случайно зайти, и это было бы палево. Потом уже понял, что лучше эти отрезанные магниты из примерочной забирать и засовывать в карманы одежды, которую не планируешь покупать. Конечно, после того как магнитные шапочки с помощью маникюрных ножниц вытащишь, там в ткани небольшие дырочки остаются. Но в баторе я их просто аккуратненько зашивал, совсем незаметно было. Дальше все, что выбрал, складывал в рюкзак. Выходил из примерочной, отдавал, как порядочный покупатель, три вещи вместе с номерком «3». Еще так виновато говорил: «Спасибо, не подошло, к сожалению». А сам спокойно выходил из магазина. Обновка лежала в рюкзаке.

Одежду я выбирал только самую классную и всегда сам ее носил. Ни с кем не делился. Когда начал нормально одеваться благодаря своему умению, тогда только и понял, что я реально очень красивый. Внешность от родителей офигенная досталась. А теперь еще и одет всегда был стильно, со вкусом – все вокруг удивлялись. Я наконец-то нашел свой стиль и перестал носить ту дрянь, которую нам в детдоме давали. Всем одинаковые рубашки, одинаковые штаны – только размеры разные. Конечно, воспитатели спрашивали, откуда у меня берутся новые модные вещи. Я говорил, что домашний друг дал поносить – то один, то другой. Поймать они меня за руку на воровстве не могли. Даже если прекрасно понимали, как все обстоит на самом деле.