Читать книгу "Комплект книг Дианы Машковой"

– Ты дебил, Гынжу, – а сама смеется, – де-бил!

– Почему? – А сам еще больше хохочу.

– Ты рыдаешь-рыдаешь, а потом резко начинаешь ржать. Точно дебил! Смех без причины – признак дурачины.

– Софья Николаевна, я не виноват, что я такой жизнерадостный ребенок!

– Да ты просто даун, Гынжу!

– Софья Николаевна!

И мы вместе ржали.

Я всегда смеялся – и с причиной, и без. До сих пор улыбка не сходит с моего лица. Потому что смех сильнее боли. Уж это-то я, не в пример школьным предметам, четко усвоил.

Глава 26. Светская жизнь

Это было перед началом лета, перед девятым классом. Нам вдруг сообщили, что всех баторских переводят теперь в общеобразовательную школу. И мы с этого момента сидели как на иглах. Как так? Какую еще школу?! Это же новые учителя, новый коллектив, а у нас девятый класс, после которого надо государственные экзамены сдавать. И несколько месяцев уйдет только на то, чтобы адаптироваться к коллективу, чтобы понять, чего от нас хотят в новой школе, а чего нет. Как они нас воспримут?!

Все лето прошло с этим страхом. И в новую школу 1 сентября мы шли как на казнь. Но в итоге как-то так незаметно – бамс! – и реально, наш класс нас принял. Мы их приняли тоже. С детьми все сложилось шикаперно. Мы даже сами удивлялись, что так быстро вклинились. И сама школа тоже оказалась крутой. Когда у меня появится сын или дочка, если еще не закроют эту школу, я своего ребенка с удовольствием туда отдам. Они там реально дают саморазвитие – не случайно называется «школа самоопределения». Дети делают всевозможные проекты, есть богатые школьные традиции. Праздники, тематические недели, игровые занятия проходят. Короче, реально можно с удовольствием заниматься и многому научиться. Выпускники этой школы становятся вполне нормальными людьми. Но только не я. У меня до ОГЭ оставался всего один год, и я напоминал себе рыбу, которую вытащили из воды, – хватал ртом воздух: «Вау, прикольно, прикольно!» – но ничего не понимал и никуда не мог успеть.

К тому же некоторые учителя меня не приняли. Многие из них просто банально не знали, что делать со мной – я был на уровне третьего-четвертого класса общеобразовательной школы. Не могу сказать, что нас в детском доме плохо учили или совсем ничего не требовали. Заставляли, пытались, но в то же время понимали, что если человек не хочет, то ничего с ним не сделаешь. Хотя руки-то все равно не опускали. И Елена Анатольевна, и Ольга Сергеевна, они бились за меня до последнего, реально заставляли учиться.

– Ну, Гош, ну, сядь! Иди-иди сюда. Я тебе еще раз все объясню.

– Ну, Елена Анатольевна, ну бесполезно!

– Нет! Вот смотри, – в сотый раз она объясняла одно и то же, – так что такое сказуемое, а что такое подлежащее?

Я отвечал.

– Вот же, все тебе понятно!

– Ага.

Опять я за один урок все понимал, все мне становилось ясно, а потом я уходил из класса и снова – бамс! – из головы в сотый раз все вылетало. Как будто никогда в жизни я не слышал ни о каких сказуемых и подлежащих. Стоило отвлечься, и все, опять чистый лист. Как ни пытался, знания не получалось удержать в голове. Не могу сказать, что я сильно по этому поводу переживал, я же тогда не знал, что у других людей это не так. Просто думал: «Если не получается, ну на фига себя мучить?»

А тут, в школе за пределами батора, все стало по-другому. Никто не понимал, что у меня такая, особенная, память в плане учебы. Да и в классе уже не семь человек, а тридцать, откуда у учителя время по сто раз мне одному все разжевывать и объяснять?

С первого дня начались жесткие проблемы с математикой, а следом за ней поплыло уже и все остальное. И я думал: «Если я не понимаю математику, эту царицу наук, как они говорят, значит, не понимаю все предметы». Ну и все, я окончательно забил на учебу. Просто начал сливаться каждый день.

Хотя у нас там была, например, офигенная училка – Марина Александровна. Она преподавала русский язык и литературу. Просто гениальная женщина! У нее была какая-то своя методика, и я сидел на ее уроках, раскрыв рот. Как же интересно она рассказывала! Как никто умела заинтересовать. А ее мать вела у нас МХК и музыку. На этих уроках мы, правда, засыпали, но сейчас не об этом. Марина Александровна была очень крутая! Жаль, что я так поздно ее встретил, думаю, если бы классе в шестом, мог бы хотя бы книги начать читать. Увлечься. А в девятом классе уже не начал, с русским тоже особого прогресса не произошло – как делал в каждом слове по три ошибки, так и продолжал. Если раньше я думал: «Рано, потом нагоню», то теперь размышлял так: «Все, уже поздно. За один год невозможно выучить все и нагнать». Поэтому плыл себе и плыл по течению – будет то, что будет. Не допускают к ОГЭ, ну и хорошо, все равно не сдам, чего зря позориться. А если бы серьезно об учебе переживал, точно бы тронулся умом. Меня больше волновало мое место в жизни – есть ли оно? Или я так и буду вечным странником, который не знает, где его дом?

Я тогда решил, что останусь на второй год, и вот его уже реально кину на то, чтобы учиться. А пока – бесполезно. Я не понимал, как преподает математичка, не мог сообразить, что она вообще говорит. Ладно, старые темы – через раз худо-бедно что-то там еще вспоминал. Но новая информация в голову совершенно не заходила. Материал она давала на непонятном мне языке – было такое чувство, что сижу и слушаю урок на китайском. Куча терминов, специальных слов. Я только глаза таращил: «Что, блин?! Ладно, посижу пока, учебник полистаю». Она считала, что математика у меня на уровне третьего класса. А тут сразу девятый! Это просто взлом мозга.

По английскому я тоже не мог с места сдвинуться – точно такая же абракадабра. Мы с англичанкой договорились о том, что буду просто тихо сидеть на ее уроках и за это получать свои тройки. То есть удовлетворительно она мне ставила просто за то, что я не «взрываю» класс. Поначалу она еще что-то пыталась сделать – давала мне простые тексты переводить, для первого года обучения буквально, еще что-то предпринимала. Но потом поняла, что совсем никак. Максимум, чего от меня можно добиться, это чтобы я не мешал заниматься другим. Потому что до нашей договоренности я просто срывал уроки. Хихикал, ржал как больной, перебивал ее, включал музыку на всю громкость, разговаривал с соседом по парте. Ее, конечно, бесило. А я и сам не знаю, зачем так себя вел. Наверное, от отчаяния.

– Гынжу! – Она краснела от ярости. – Завтра родителей в школу!

– У меня родителей нет. – Я смотрел на нее с вызовом.

– Приводи директора детского дома, воспитателя. Кто у вас есть?

– Окай. – Я не спорил, соглашался. И никого, конечно, не приводил.

Но один раз директор детского дома вместе с заместителем все-таки пришли по моему поводу в школу – их официально вызвали. Сам Виктор Яковлевич и еще Светлана Борисовна. Это было в конце учебного года, когда меня готовили на отчисление. Большие начальники вместе с директором школы закрылись в его кабинете, а меня посадили в коридоре ждать конца этого совещания. Правда, я так и не узнал, о чем они говорили и чем все закончилось: сначала сидел в коридоре, ждал их, ждал, потом оказалось, что все это занимает слишком много времени, поэтому я просто встал и пошел гулять. Надоело сидеть в коридоре.

Но это было уже в финале. А вначале, в сентябре, я еще ходил на все занятия. Потом постепенно стал все больше и больше пропускать – все равно ничего не понимал. И где-то перед Новым годом окончательно забил на школу – на уроках фактически не появлялся. Если поначалу сидел писал на уроках, старался что-то запомнить и, когда надо, ответить на вопросы, то потом, если и писал что-то, то чуть ли не левой ногой. Надоест – поставлю точку и сижу смотрю в потолок, ничего не делаю. Сижу листаю ленту «ВКонтакте», потом выйду в туалет, потом – покурить. Вернусь, все, урок уже закончился.

– Гоша, где ты был?

– В туалете, – отвечал я вежливо, – простите, живот заболел.

С весны я окончательно перестал появляться на уроках – целыми днями гулял. Выходил утром из детского дома вместе со всеми, шел в школу – надо же было сказать одноклассникам «привет!», руки пацанам пожать, покурить с ними, постоять, поразговаривать. А потом – бззззз, звонок!

– О, пацаны, у вас урок! Давайте дуйте. А я пошел.

И гулял. Ехал в центр, шатался по Москве, изучал город. Открывал для себя новые места. Думал о жизни. Я везде ходил один, никого за собой не тянул и прогуливать друзей не подбивал. Если им надо – пусть учатся. Конечно, мне все говорили одно и то же:

– Гоша, ты проебываешь школу!

И друзья говорили, и одноклассники; и учителя, и сам директор детского дома – только другими словами.

– Я знаю, – отвечал я, и на этом наш разговор и заканчивался.

Что будет дальше, я не понимал. Просто надеялся, что меня оставят на второй год. Не знал, что школа наотрез отказалась это делать, и думал, что уж в следующем-то году я реально начну заниматься. К нам в детдом в конце учебного года как раз начали приходить всякие студенты-волонтеры, которые бесплатно занимались репетиторством. Еще у нас появилась новая воспитательница Елена Васильевна – она раньше математичкой работала, когда еще школа была у нас в детском доме. И она тоже с нами занималась бесплатно. Я сам себя успокаивал тем, что теперь-то возможности есть, со следующего года реально буду учиться.

Елена Васильевна в тот же год попробовала позаниматься со мной, чтобы время не терять.

– Гоша, давай, – настаивала она, – несколько месяцев осталось, подготовлю тебя к ОГЭ. На тройку сдашь!

– Елена Васильевна, простите, – отвечал я, – вообще в голову ничего не лезет. Сейчас я реально не хочу вникать.

– А чего хочешь-то? Времени уже практически нет!

– Сейчас я хочу погулять хорошенько, – отвечал я, – а в следующем году мы с вами встретимся.

– Ну ты дурной! – не выдерживала она.

А я и не спорил. Сам так считал, только вслух не говорил. И мысленно отложил все на следующий год. Хотя школа тем временем уже оформила документы на мое отчисление. И никакая учеба мне, грубо говоря, в принципе не грозила.

Глава 27. Я – никто

К пятнадцати годам я уже, естественно, не надеялся найти семью и давно перестал ждать маму. Какая мне мама? Три года, и исполнится восемнадцать. Я пью, курю, живу половой жизнью, ворую. Прекрасно понимал, что приемные родители, если они каким-то чудом ко мне и забредут, будут всего этого пугаться. Тем более я уже прошел к тому времени через множество знакомств, благодаря которым окончательно понял, что взрослые боятся подростков-сирот.

От меня всегда отказывались. Приходили, знакомились и отворачивались. Я прекрасно знал, что ничего хорошего в баторе приемным родителям обо мне не расскажут. Понимал, что очередные люди придут, послушают, какой я «хороший», и уберутся восвояси. Точнее, даже убегут, сверкая пятками. Ко мне за время жизни в баторе приходили то ли восемь, то ли девять семей. Но так меня никто и не забрал.

Сначала была та самая тетя Ира, которая забирала в гости по выходным. Я об этом в начале рассказывал. Потом был дядя Жора, это уже в младшей школе. Он оформил какие-то документы, чтобы тоже забирать меня из батора, и один раз сводил на футбол. Мы с ним поболели, как следует поорали, покричали. Когда возвращались со стадиона и проходили мимо сладкой ваты, я попросил:

– Дядя Жора, а можете, пожалуйста, купить сладкую вату?

– Нет, в следующий раз.

Следующего раза не было. И, как оказалось, слава богу. Только через несколько лет – то ли в шестом, то ли в седьмом классе – мне сообщили, что это был извращенец. Педофил. На него было заведено уголовное дело, и как раз, когда он за мной пришел, все это каким-то образом вскрылось. Поэтому в детский дом его больше не допустили. Но я-то не знал об этом, ждал, как дурак, и опять страдал. Потом была та молодая женщина, которая увидела меня по телевизору. Я тоже рассказывал. Дальше ко мне приезжала семейка – какие-то там все из себя заслуженные спортсмены – из Питера. Они, кажется, видео обо мне увидели в интернете. Меня к тому времени еще раз снимали, приезжали от какого-то благотворительного фонда, делали видео и выкладывали в Сети. С ними наши воспитатели тоже «успешно» поговорили.

– А вам вообще-то кто нужен? – первый вопрос с порога. Как будто мы на рынке или в магазине. И это притом что их мама четко сказала, что они приехали ко мне.

– Нууу, – отец семейства задумался, – мальчик, который спортом занимается.

– Оооо, – питалка, сволочь, обрадовалась, – тогда это точно не Гоша! У Гоши танцы, он занимается хореографией и еще увлекается плетением на коклюшках. Спорт совсем ни при чем.

– Ээээ, понятно.

И после этого они просто ушли, больше не появлялись. А, кстати, я ведь реально на коклюшках плел. Умора! Ну вот тут они мне и сослужили злую службу, эти коклюшки.

Потом были еще какие-то люди. Еще. И уже в самом конце, в девятом классе, когда мне было пятнадцать с половиной лет, приходила знакомиться семейка бизнесменов. Они мне очень понравились! Я бы ради такой семьи расшибся в лепешку. У папы был свой бизнес, у мамы тоже. У них в семье было трое детей, и все кровные. Старший, тринадцатилетний Сережа, уже тоже деньги зарабатывал – какие-то прирожденные предприниматели все как один. Сережа в какой-то там передаче на телике снимался, кажется, на канале «Москва-24». И еще было двое маленьких. Мальчик пяти лет и девочка лет шести. Но это все я потом узнал, когда нашел профиль этой мамы в «ВКонтакте» и хорошенько изучил. А сначала они ко мне только вдвоем пришли – мать и отец. О себе и своих детях ничего не рассказывали, сказали, что приехали взять у меня интервью и посмотреть, как живут дети в детских домах. Ну ок! Мне за эти годы какой только лапши взрослые люди на уши не вешали! Интервью так интервью. Если они думают, что все сироты тупые как пробки и не понимают, кто и зачем на самом деле в батор пришел – пожалуйста! Я на все их вопросы ответил, экскурсию им по детскому дому провел, правда, только по своему этажу. И стал ждать, что будет, – согласятся они меня забрать или откажутся. И все-таки мне хотелось, чтобы они согласились. Я видел, что они люди богатые. На мужчине был шикарный костюм, явно сшитый на заказ – сидел он как влитой, именно по его фигуре. На рукавах рубашки у него были не пуговицы, а запонки, похоже, что золотые. Девушка, то есть мама, пришла в однотонном бирюзовом платье, простом, но очень красивом. У нее на запястье были часы с драгоценными камнями. Выглядели они оба очень солидно.

А потом мужчина обратил внимание на спортивные кубки, которые стояли у нас в баторе в витрине на первом этаже, и спросил:

– Чьи это кубки? Гоша, твои?

– Нет, – я честно ответил, как есть, – мой только за парикмахерский конкурс. Он вот тут стоит.

С нами была Елена Васильевна, старший воспитатель. И она тут же запела соловьем. Кто только за язык тянул?

– А эти спортивные кубки – нашего Сергея. Он такой молодец! Такой талантливый мальчик!

– Можно с ним увидеться, поговорить? – Мужчина потерял ко мне интерес. Как будто я стал невидимкой.

Позвали Сережу. И в тот момент я почувствовал такое унижение! Мне стало очень больно – как будто меня жестоко предали. То ли все прошлые отказы сразу вспомнил, то ли так сильно задело то, что они пришли ко мне, а в итоге пригласили другого пацана и теперь открыто интересуются им. Я не знаю. Но вот то, что они при мне стояли и – ни стыда, ни совести – беседовали с этим Сережей, просто убило. А я-то, дурак, уже мысленно представлял себе, как приду в их семью, как мы станем жить. Мало мне было в жизни унижений? Теперь еще эти придурки, которые у меня на глазах подбирают себе кого-то другого. Я стоял, потерянный, и не знал, что мне делать: остаться или уйти. Мужик полностью переключился на Сережу. Но мама все равно поглядывала на меня. И поэтому я остался. Наверное, я ей все-таки понравился. Потом мы стали прощаться.

– До свидания, спасибо за экскурсию!

– И вам до свидания, не хворать!

На этом все. Потом несколько раз приезжал этот мужик, уже без жены, и забирал к себе в гости Сережу. Возил его на какие-то соревнования по карате. Они на этой почве и сошлись – Сережа как раз за карате получил свои кубки, а мужик оказался бывшим каратистом. Я смотрел на это все и крыл их про себя матом. Что за люди? Как шлюхи. То передо мной хвостами крутили, то теперь переключились на другого пацана. И ладно бы как-то словами все объяснили, сказали мне честно – мол, так и так, мы приходили к тебе, но поняли, что не сможем продолжить знакомство потому-то, потому-то. Но ведь нет! Все молча и втихаря. Вот только в то время я уже не был безответным малышом, решил, что не стану молчать и снова размазывать с горя сопли по подушке. Как раз тогда нашел эту маму в «ВКонтакте» – она была Светлана какая-то там, набрался наглости и написал ей личное сообщение. Решил докопаться до сути.

Написал что-то вроде: «Привет! Зачем вы приходили в детский дом? Вы же приходили ко мне. А теперь больше не появляетесь». Она мне ответила: «Привет! Если спрашиваешь, скажу тебе честно. Понимаешь, информацию про сигареты, про выпивку, про то, что ты плохо учишься, мы восприняли спокойно. Это нас вообще не задело. Но то, что ты воруешь, нас испугало. Поэтому мы и решили далеко не заходить». Я написал ей, что теперь все понятно. А она предложила встретиться на нейтральной территории и лично поговорить. Ну лучше поздно, чем никогда. Мы договорились пересечься с ними в кафе.

До этой встречи, пока ждал, я переписывался с их старшим сыном, тринадцатилетним Сережей. Я его спросил, откуда у них в семье вообще появилось желание взять под опеку сироту, причем именно меня. Он сказал, что его родители увидели видео обо мне в интернете, потом нашли мою анкету в базе данных детей-сирот. Там была фотография, которую они показали и ему. Но сначала спросили, не хочет ли он старшего брата. Чтобы с ним общаться, тусить. Серега с радостью согласился. А после того, как ему показали фотографию, он окончательно обрадовался, сказал: «Вау! Круто! Я с ним хочу познакомиться и дружить». У него, кстати, было огромное желание, чтобы родители меня забрали. Мы с ним даже хотели встретиться, познакомиться отдельно от родаков, но так и не получилось.

С его родителями мы встретились в центре, не помню точно, в каком кафе, но недалеко от офиса этого мужика, отца семейства. Посидели поговорили. Женщина повторила все то же самое, что написала мне в сообщении. Сказала, что они все могут понять – и сигареты, и плохую учебу, – но только не воровство.

– Все нормально, – я за это время смирился с ситуацией, в который раз принял тот факт, что меня не возьмут, – просто некоторые люди, когда идут в детский дом, понимают, к кому они приходят и с чем могут столкнуться. И они все равно забирают ребенка, потому что пришли именно за ним. Или хотя бы сразу честно все говорят как есть.

– Ну что ж поделать. – Она смотрела мимо меня, куда-то в пол.

– Лучше не давать пустых надежд, – я решил тогда высказать им то, о чем молчал много лет, – вы пришли, возродили во мне детскую мечту и ушли. Зачем так делать?

– Ты знаешь, – они явно чувствовали себя неловко, – мы еще молодые. Нам пока, наверное, рано брать приемных детей.

– Да, конечно. Я теперь понял.

И мы попрощались. Кстати, расстались на хорошей ноте. То, что они все-таки встретились со мной и попытались что-то объяснить, меня успокоило. Это уже было хотя бы по-человечески. В общем, мы разошлись, и я с ними больше никогда в жизни не виделся. Сережу, кстати, они тоже не забрали в свою семью под опеку – он сам к ним отказался идти. Потому что сидел в баторе и ждал, когда его мать выйдет из тюрьмы. Ни о ком другом даже слышать не хотел – так, походил в гости, и хватит. Надеялся, что мать освободится и сразу его заберет. У нас половина батора было таких идиотов, как он. Сидели ждали родаков из тюрьмы. Он от приемки отказался – такая перспективная семейка зря пропала – и в итоге дождался своей судьбы. Просидел в баторе до самого выпуска. Родная мать, когда вышла из тюрьмы, его не забрала. Как не забрали и многих других.

После всех этих историй с приемными семьями, которые приходили, а потом уходили, никто из них у нас, конечно, доверия не вызывал. Между собой мы всегда говорили, что сирот забирают только для того, чтобы получать на них деньги от государства. А иначе зачем мы им нужны, если от нас даже родные родители отказались? Большинство воспитателей нам про «берут ради денег» рассказывали. Какие-то страшные истории описывали в красках. И у нас в голове, как я понял потом, сложилась немного странная картина. Мы думали, что все приемные родители хотят взять детей-инвалидов, потому что за них много платят. Малышей тоже охотно берут именно поэтому – пособия на них большие. А вот подростков, даже здоровых, брать не хочет никто, потому что платят мало – намного меньше, чем за малышей. Кстати, про богатые семьи мы думали то же самое – хотят взять сироту из-за денег. А что? Денег много не бывает. Конечно, нам в голову не приходило, что деньги эти, пособия, будут уходить в семье на нас. Что еда, одежда, а тем более медицина и образование стоят дорого. Что существуют еще коммунальные платежи и многие другие расходы. Не было таких мыслей. Нам же в баторе еда доставалась бесплатно, одежду тоже приносили даром, мы жили на всем готовом. Не знали, что бывает по-другому, что за каждую мелочь надо платить. Так что нам казалось, семья получит деньги на сироту, положит их себе в карман и станет еще богаче. Поэтому и рыщут все приемные родители в поисках малышей, за которых дают большие деньги. Я только потом узнал, что все это совсем не так. Как раз таки пособие на подростка-сироту больше, чем на малыша, чуть ли не в два раза. Но все равно сирот старшего возраста мало кто берет. Потому что есть еще причина – мы уже тогда о ней тоже думали и вот в этом не ошибались. Вторая причина – это жизненный «багаж», который у каждого из нас за спиной. Мы уже такие, пожившие. Повидавшие. А мелких разбирают, потому что они типа новенькие. Хорошенькие. В них еще можно много всего вложить и слепить что угодно. А из нас попробуй лепить. Себе дороже!

Короче говоря, понятно, что в семью путь мне был закрыт. Но в то же время в глубине души я на какое-то чудо еще надеялся. Потому что страшно боялся выходить из детского дома. Скоро шестнадцать, еще два года, и выпуск. А что там за воротами? Я не знал. Понятия не имел, как там жить. И была все-таки глубоко-глубоко искра надежды, что найдутся люди, которые направят меня, найдут мне работу или чем-то еще помогут. Когда эти бизнесмены пришли, я как раз и подумал: «Вот! Вот они мне помогут, организуют мое будущее, найдут работу, дадут наследство». То есть мысли были такие. А не как в детстве: «Ооооо, семья, мамино тепло, забота, любовь, семейный очаг». Это уже пропало бесследно лет в десять-одиннадцать. Осталось в моем прошлом, в котором ничего подобного так и не случилось.

А, еще забыл толком рассказать про то, каких я хотел родителей. Конечно, они должны были быть молодыми. Важный критерий, потому что нужно оказаться с детьми на одной волне. А к пожилым – где-то за сорок-пятьдесят – я уже вообще ни за что идти не хотел. Вижу морщины, и сразу мысли: «Мне будет не о чем с ней говорить. Какая еще прогулка?! Нет, пожалуйста, не надо. Я даже не знаю, как с ней общаться и о чем. О Боге? Нет, спасибо! Это не ко мне». Еще я никогда не хотел попасть к людям религиозным. К тем, кто будет водить в церковь, заставлять молиться, креститься. У меня в классе все этого боялись, да и в целом в баторе желающих попасть в такую семью практически не было. И еще одно важное условие – конечно, родители должны быть богатыми. Собственно, у всех сирот в нашем баторе требования были такими. Подходящими считались добрые мамы – это мы считывали по глазам, по интонациям, по тембру голоса, по тому, как они обращались к нам. На мужчин, кстати, практически внимания не обращали. Всегда было важнее, какая женщина. Лично я только на женщину всегда смотрел. Потому что женщина в этом деле важнее мужчины. Я всегда изучал ее взгляд. Надо, чтобы добрый и нежный. Смотрел, чтобы губы мягкие, красивые, а не злобной ниточкой. Смотрел на руки – если плавные и изящные, то подходит. Мне всегда нравились какие-то восточные нотки в запястьях, в кистях. Руки и жесты почему-то мне всегда были очень важны. Вспыльчивый человек делает много резких движений руками. Это я по себе знаю. Как только видел такое у женщин, думал: «Нет, спасибо!» А если у нее с глазами, губами и руками все хорошо, то я делал вывод, что она добрая и хорошая. Тогда, думал я, и муж у нее тоже нормальный.

Вот такая вот прикладная сиротская психология.