Читать книгу "Комплект книг Дианы Машковой"

Глава 40. Испытание

И вот пришло время экзаменов. ОГЭ сдавать я шел, кстати, спокойно. Вообще не переживал. Накануне первого экзамена решил, что надо нагуляться хорошенько, столько побыть на улице, чтобы прийти домой и сразу уснуть. Чтобы даже намека на волнение не было и дурные мысли не лезли. Поехал в школу, мы с одноклассниками отметили окончание учебного года, выпили немного – хорошо Диана тогда не узнала об этом, а то убила бы, – я приехал домой после этого и спокойно уснул. Первым экзаменом у нас была матеша. Перед экзаменом к нам подходит математичка и говорит: «Так, ребята, если вы люди удачливые и сможете пронести с собой телефон, то пишите мне. У тебя есть мой телефон? Записывай! У тебя есть? Записывай! Все, у кого нет моего телефона, записывайте». Я такой быстренько записал и начал думать, как телефон с собой на экзамен протащить.

А уже времени нет, пора идти. И вот мы на рамках. Пока эти дебилы, мои одноклассники, начали прямо в раздевалке куда-то там телефоны запихивать, их на месте поймали охранники: «Эй ты, давай доставай!», «Быстро вытащил телефон и положил в коробку!», «Ты тоже!», «Ты тоже!» Я стою: «Господи, хоть бы не спалили, хоть бы не спалили». А у самого телефон пока в кармане, прятать некуда. Тогда я пошел в другую раздевалку, к другим школам, быстро, как фокусник – рррраз! – засунул телефон в ботинок и пошел. Типа хромой. Гребаные эти рамки! Иду и думаю: «Спалят на хер, спалят!» Сердце колотится. Подхожу к рамкам, выкладываю все из карманов, снимаю ремень и прохожу, обливаясь холодным потом. Ощущение такое, будто я что-то украл из магазина. Вдохнул, чтобы успокоиться, выдохнул. Прошел. Не зазвенело! Потом, как дебил, хромая, стал забираться вверх по лестнице.

– Че с ногой? – крикнул охранник мне вслед.

– Да так, – я скривился «от боли», – о корягу вчера распорол…

– Ладно, иди!

Я дальше пошкандыбал кое-как – пык, пык, пык. Наступать-то на телефон нельзя, раздавлю на хер. На этих ОГЭ вечно куча народу давили свои телефоны, прямо уже злая традиция. Добрел, значит, до кабинета и тут понимаю, как круто мне повезло – нам дали кабинет физики. А там у парт впереди ограждение, камеры полстола не видят. Конечно, в кабинете были смотрители. Две тетки. Пока одна из них читала нам правила, а вторая раздавала бланки, я про себя улыбнулся: «Ну вы тупыые!» Одна тычется носом в то, что читает. Другая смотрит только на то, что раздает. И я в это время спокойно вытащил телефон из ботинка. Положил его на колени, накрыл кофтой и сижу такой блатной. А через парту сидит пацан и прямо в открытую достает телефон. Тогда я и понял, что, оказывается, у нас нормальные проверяющие. Они как бы дали понять: «Если умеете списывать, списывайте нормально, чтобы не было видно. Если я вас спалю, то все! Уходите сразу». И вот они увидели у этого придурка телефон и говорят ему тихонько: «Убери, спрячь». А он вместо того, чтобы незаметно убрать, начал, как дурак, с ними спорить. Тогда ему говорят: «Вытаскивай». А он: «У меня нэту, у меня нэту!» Его обыскали и, конечно, нашли телефон. Стали выгонять, а он давай орать на весь класс. Господи, как он визжал! Я сижу и думаю: «Вот он дебииил…»

Все, выгнали его. Дальше мы сидим и работаем. Я сначала решил все, что точно знал. Спасибо репетиторам! Если бы мне в январе, например, а не в мае дали эти задачки и примеры, я бы вообще даже не понял, о чем там речь. Тогда еще математика была для меня крючочками непонятными – что алгебра, что геометрия. Какие на хер дроби? Вы шутите? Кстати, на экзамене они мне и попались, родимые, в первом же задании. Хотя я умолял судьбу, чтобы без них. И тут бамс, такие – десятичные. Я про себя как выругаюсь: «Отсоси, мир!» Но все-таки решил. В общем, на ОГЭ сам я смог сделать девять заданий. Если все правильно, то в принципе уже проходной балл. Даже с запасом. Но я же не знал, есть там у меня ошибки или нет. Поэтому решил подстраховаться. И взялся за то, что сам не смог понять. Оторвал бумажку от черновика, переписал на нее примеры и задачи, которые не мог решить – штук десять, кажется, – и положил бумажку в карман. А потом поднял руку и стал отпрашиваться:

– Можно, пожалуйста, в туалет?

Меня отпустили спокойно, и я в туалете, из кабинки, написал сообщение математичке. А она тут же прислала мне все решения. Я вернулся такой в класс и все потихоньку из телефона списал. Старался при этом сидеть тише воды ниже травы и не отсвечивать.

Все, уф! Закончился экзамен, мы сдаем листы. Тут вдруг проверяющая такая ко мне:

– А почему у тебя половины листа нет в черновике?

– Ой, простите, распереживался. – Я сделал вид, что мне стыдно. – Потихонечку съел.

– Что?! – Она вытаращила на меня глаза.

Но тут меня спасла вторая тетка:

– Ой, такое может быть. У нас в прошлом году было – мальчик от волнения черновик ел.

А сам думаю: «Надо же, какие-то мудаки до меня жевали эти листки. Спасибо!» В общем, по математике я получил четверку. Это, конечно, училке нашей спасибо. Хотя сам я на тройку, думаю, точно написал. Так что моя заслуженная тройка у меня есть.

Дальше был русский. Вера Николаевна очень за меня переживала. Тоже дала тогда мне свой номер телефона, но не для того, чтобы я что-то там ей с экзамена писал, а просто чтобы был. Как она сказала: «На удачу». По русскому языку я полностью все задания делал сам. Кое-как на тройку набрал баллы. Для меня это был тяжелый экзамен. За полгода столько информации мне в голову пришлось закачать, что я некоторые понятия путал – сложносочиненные, сложноподчиненные, еще там всякое-разное. В общем, то, где много запятых, для меня было почти кошмаром.

Биологию я сдавал спокойно, вообще не вникая. Так, тыкал пальцем в небо. Один-два-три. Три выигрывает. Тупо наобум. Мне что пестики, что тычинки, ничего там не знал, и интересно не было. Хотя тоже занимался, но как-то сразу решил для себя, что не буду в это вникать. В итоге двойку и получил, но она на аттестат не влияла, поэтому пофиг.

А общагу я по-настоящему сдавал. Сидел, старался изо всех сил. Пыхтел как мог. Я же и в «Шансе» занимался, и со школьной училкой, которую до этого обидел, а потом она мне помогала, и еще с одним репетитором. Получил свою заслуженную тройку.

Короче, я сдал ОГЭ! Уууууууу! Гошка-герой! Судьба снова оказалась на моей стороне – это был последний год, когда для получения аттестата нужно было нормально сдать два предмета – русский и математику. Результаты по двум другим, на мое счастье, не учитывались.

Ну и параллельно Вера Николаевна вместе с Дианой снова пошли по учителям просить за мои оценки в аттестате. Мне где-то даже пятерки нарисовали – по физкультуре, еще по каким-то левым предметам. Так что огромное всем спасибо! Даже такой вполне себе аттестат получился, не сплошные тройки. Потому что для колледжа важен был средний балл аттестата, а мы с Дианой тогда еще надеялись, что будет льгота мне как сироте и я даже с такими оценками смогу попасть на бюджет.

В общем, я в торжественной обстановке вместе со всем классом получил аттестат. Диана с Верой Николаевной по ходу радовались чуть ли не больше меня. Обнимались без конца, друг другу «спасибо» говорили, меня хвалили. Я бы, конечно, еще остался в школе – очень уж Вера Николаевна мне нравилась, и класс тоже, – но нам сразу, еще зимой, директор сказал: «По-человечески отнесемся, чем можем, поможем, только, бога ради, уходите после девятого». Ну слово надо держать. И мы с Дианой стали выбирать конкретный педагогический колледж, в который будем подавать документы. Ближе всего к нам оказался колледж «Черемушки». По отзывам посмотрели – вроде нормальный. Туда и пошли. Больше даже не пытались документы никуда подавать. Поехали сразу в педагогический университет, МПГУ, к которому колледж прикреплен. Пришли туда, и тут стало ясно, что никаких льгот на обучение у меня нет. Сиротам льготы на обучение в колледже отменили. Тадаааам! А по баллам аттестата на бюджет я, конечно, не прохожу. То есть, если бы Денис с Дианой не согласились платить за меня четыре года обучения, я бы не смог пойти учиться туда, куда хотел. Пришлось бы искать бюджетные места на какого-нибудь озеленителя или строителя, а это вообще не мое! Кстати, совсем рядом с домом – вот прям три остановки на автобусе – был строительный колледж, куда я мог пойти на специальность «реставратор» на бюджет. Там готовы были взять и еще платили бы мне 20 000 стипендию как ребенку-сироте. Но я не захотел. Какой из меня строитель и реставратор? Мне нравится работать с людьми! Для меня воспитатель в детском саду – это круто. Я и от игр с Дасиком, и от занятий в фонде с детьми удовольствие получал. И вот не ошибся!

Я пришел в колледж 1 сентября весь такой деловой. Страшно собой гордился! Меня Денис в тот день прямо до колледжа подвез – они с Дианой боялись, что я, как всегда, где-нибудь заблужусь и опоздаю. И вот я пришел такой, на понтах, с кофе в бумажном стаканчике. А мне на входе охранник сразу:

– Ты чего с кофе пришел? Выкидывай стаканчик.

– Окай.

Выкинул. А сам думаю: «Нормально, теплый прием». А потом еще выяснилось, что меня не смогли определить ни в какую группу. И в списках меня нет.

– У тебя как фамилия? – спрашивает охранник.

– Гынжу.

– Г-г-г-г, – он начал все списки просматривать, которые у него там лежали, – нету Гынжу.

– Как это нет?! – Я обалдел. Сам же с Дианой ходил в МПГУ, все документы мы туда сдали, договор подписали. Должен я быть!

– А, вот где ты есть, – он посмотрел в другие списки, – только в группе никакой не состоишь.

Он позвал кого-то из административного блока, пришла тетка, стала думать, куда меня определить.

– Ну что, давай его в десятую, – говорит.

Я такой стою нервничаю: «Какая это десятая? Что там за люди?»

– Все нормально, – охранник меня наконец пропустил, – иди в свой кабинет.

Я поднимаюсь и еще в коридоре слышу девчачьи голоса, смех. Захожу, там сидит Наталья Александровна – наш куратор, – со списками что-то там разбирается. Она мне сразу понравилась. Типа веселушка такая, молодушка. Все время улыбается. Приятная такая. Потом все собрались, и мы вышли на экскурсию по колледжу. Я, как всегда, по обычной схеме – выбрал самых, на мой взгляд, девочек-тихонь. С ними поразговаривал. Повеселился. Обошли мы колледж, вернулись в кабинет, и только тут я понял, что я здесь реально один-единственный пацан. Тридцать девчат и один я! И я думаю: «Уау, шикаперно! Надо вот с этими и вот с теми подружиться. А еще вон с той». Глаза разбегались. Сидел выбирал самых симпатичных. А про себя думал: «Ну и как мне сразу с вами со всеми быть? Вдруг я начну мутить с одной, но другой понравлюсь, а третья в меня влюбится? Что я делать-то буду? Реально сложненько». В голове уже рисовались всякие там схемы. Но с этим я поспешил. Девочки у нас в группе оказались серьезные.

Правда, как они потом мне признались, на первой встрече они обо мне подумали, что я голубой. У меня еще волосы такие с длинной челкой тогда были, ну и сам я парень артистичный, люблю покривляться. В общем, пипец как плохо они обо мне подумали! Хотя первое-то впечатление у девочек должно быть о Гошке: «Вах! Вах! Вах!» А не такое. Потом с кем-то начали дружить, близко общаться, и пошло нормально. Выкинули они эту ерунду из головы. А я старался, конечно, привлечь к себе внимание всеми средствами. И дурачился, и на подоконниках танцевал, и шутки шутил. Какие-то уроки даже срывал – потому что надо, чтобы не на учителя все смотрели, а на меня! На Гошку. Мне было пофиг, что у них там есть какие-такие парни, они должны были обратить сначала внимание на меня! И где-то за месяц я стал душой компании. Уже появился свой круг.

По учебе первый год я перетаптывался, как медведь. Там шла программа 10–11-го класса, и мне было пипец как тяжело. Но я уже знал, что учиться надо, и старался как мог. Весь первый курс держал себя в ежовых рукавицах, учился. Ни пьянок никаких, ничего такого себе не позволял. Педагоги с пониманием относились. Да и я сам уже не был таким тупым, как год назад, – все-таки за полгода кое-чему научился. Диана сразу же созвонилась с Натальей Александровной, они поговорили, договорились все время быть на связи. И потом Наталья Александровна со всеми преподавателями по моему поводу общалась. Очень помогала мне! Только физичка никак навстречу не шла. Она была такого маленького роста, настоящая карлица. Гнобила меня по-страшному. И вот я в конце семестра подошел к ней, потому что понимал, что будет двойка. А отчисления из колледжа я бы себе ни за что не простил. И родители бы убили, и мне самому там нравилось. В общем, сдать я не надеялся, поэтому просто решил напрямую просить. Набрался наглости и пришел.

– А можете мне, пожалуйста, поставить тройку?

– Какую еще тройку, Гоша?!

И она вместо того, чтобы что-то мне ответить, завела длинный разговор. Просто ни о чем. Я там чуть не умер слушать ее и кивать. Она рассказывала о своем сыне, о том, что он у нее такой хороший. Он сейчас журналист, ездит во многие страны, пишет статьи.

– А ты, Гоша, разве ничего не хочешь?

– Я хочу быть педагогом, – отвечаю.

– Тогда ты должен стараться!

И опять давай нахваливать мне своего сына, приводить его в пример. Рассказывать всю его жизнь, блин, от рождения. Я сижу киплю внутри, но стараюсь этого не показывать – киваю, киваю. Меня Денис заранее проинструктировал: что бы физичка ни говорила, кивай и молчи. А на улице уже стемнело, уже восемь часов вечера. И она такая:

– А вообще, зачем ты пришел-то?

– Можете мне, пожалуйста, поставить три?

– Аааа, три? – И она взяла зачетку и поставила. Я офигел!

– Спасибо! Спасибо! – Взял зачетку и побежал, только пятки сверкали.

А на втором курсе все стало иначе. Закончилась физика, химия, математика. Начались психология, педагогика, практика в детском саду с детьми. И я расцвел.

Когда мы проходили практику, я два месяца работал в детском саду. Мне дали старшую группу. Влюбился в них с первого дня, такие они все миленькие! Беззубики. Прямо вот хотелось навсегда с ними остаться. И дети меня тоже полюбили, кидались ко мне каждое утро, обнимали:

– Георгий Васильевич! Георгий Васильевич!

Я с каждым здоровался, мальчикам руки пожимал, и начинался наш рабочий день. Каеф! Так с ними было весело! Правда, первые дни уставал страшно, приходил домой и падал без сил в кровать. А потом ничего, привык. Меня директор после практики даже позвала к ним работать, как только колледж окончу. Посмотрим, может быть, к ним в детский сад и пойду.

Глава 41. Рубикон

Пока я был в баторе, страшно боялся своего восемнадцатилетия. Жил одним днем, хотел скорее все попробовать, оторваться по полной и, главное, успеть сдохнуть к своему совершеннолетию. Чтобы не окунаться в этот кошмар: самостоятельную жизнь на чужой планете – за забором детского дома. Только в семнадцать лет, когда я уже год жил в семье, страх постепенно прошел. Я понял, что у меня есть надежная опора за спиной – родители никуда меня не выгонят, я могу жить с ними хоть до двадцати пяти лет, спокойно взрослеть. Конечно, они не дадут мне жить на всем готовом, будут постоянно теребить, нагружать обязанностями и передавать ответственность, а еще делать так, чтобы я двигался вперед. Но это и хорошо! Это и дает ребенку-сироте саморазвитие. Если бы я вышел из детского дома в восемнадцать лет, я бы не смог реализовать свои планы. Да у меня их и не было! В баторе я привык, что мне все должны и обязаны: вокруг бегали спонсоры, воспитатели, повара, уборщицы. Еда, одежда, подарки – все как по волшебству. Все мои прихоти могли быть исполнены когда угодно: мы просили у спонсоров в подарок на Новый год крутые гаджеты, и нам их дарили. Хотели огромный плазменный телевизор, и нам его устанавливали. Все эти и многие другие блага давали спонсоры, а что не давали они, я брал сам – воровал. Потому что привык получать то, что хочу. Спонсоры думают, что таким образом, заваливая сирот дорогими подарками, они как бы помогают им получить радость в их неудачливой жизни, хотя это не так. Да, у нас были гаджеты, мы одевались в бренды, в игровой комнате у нас висел большой плазменный телевизор, но это не было реальным счастьем. Гаджеты мы продавали, чтобы купить алкоголь, – попробуй сохрани дорогую игрушку в детском доме: все равно или украдут, или отнимут. Лучше сразу продать. Одежда со временем изнашивалась, или ее тоже кто-то воровал. Плазменный телевизор уже включался только для того, чтобы посмотреть футбол и попить с ребятами пивка. Все эти дорогие вещи были только иллюзией счастья и тупой игрой, а внутри нас сидела горькая обида и беспросветное одиночество. Полная апатия и отсутствие целей. У меня не было будущего, я его не хотел.

Только в восемнадцать лет, после того как я целых два года прожил в семье, у меня стали появляться цели. Я перешел на второй курс колледжа и начал понимать, чего хочу в этой жизни. Мне дали от государства квартиру, и я пытаюсь – пока тренируюсь при поддержке родителей – жить самостоятельно.

Я хочу окончить колледж и пойти на работу в детский сад. Детскому садику я отслужу три года, а потом пойду преподавать в школу. Возьму младший класс, поработаю с малышами. Или, возможно, начну преподавать какой-то один предмет у ребят постарше. Я знаю, что со специальностью, на которой сейчас учусь, можно со временем стать педагогом младших классов. У меня есть знакомые, которые после нашего колледжа, получив мою профессию, работают в школе. И я пойду. Пока буду там работать, изучу, как все устроено: это будет важной практикой для осуществления моей главной мечты. От зарплаты в детском саду и в школе я каждый месяц буду откладывать по двадцать процентов обязательно. И если все удачно получится, на эти деньги, плюс еще возьму кредит, я открою свою авторскую школу. Последний год я только о ней и мечтаю! О таком месте, в котором сам бы хотел учиться, когда был ребенком. Я буду внимательно подбирать учителей: чтобы это были молодые ребята, заинтересованные своим предметом. Конечно, так быстро не поймешь, хороший перед тобой учитель или плохой. Но я буду приглашать кандидатов к себе на практику и наблюдать, как себя чувствуют рядом с ними дети. Это главное – чувства детей. Если им комфортно и интересно, если ничто не тревожит, они будут учиться. Как будущий педагог я уже знаю, что все дети любознательны от природы, – главное, им не мешать и не создавать вокруг невыносимые условия. Поэтому я хочу создать нормальную школу, в которую дети будут сами идти с удовольствием. Важно, чтобы они полюбили учиться! Не сидели, как я в свое время, умирая от скуки и безделья, на уроках и не думали только о том, как бы их старшаки не избили. Тут нужен принцип другой. Чтобы не просто провести урок: кому интересно, тот будет слушать, кому не интересно, тот пусть не слушает. Нет. Надо обращать внимание на тех, кто не хочет заниматься! Надо выяснять, что у них в жизни не так, и пытаться это как-то исправить. Ну и после этого если учитель не может заинтересовать ребенка, то ему нужно работать над собой, искать способы вовлекать. Во-первых, учитель должен быть талантливым рассказчиком. Я сам сидел, раскрыв рот, на уроках учителя литературы. А во-вторых, есть же игры, есть тренинги, есть классные учебные фильмы и специальные компьютерные программы. Формы должны быть новыми, современными. Сидение за партой – это уже позапрошлый век. Я сам задолбался сидеть за партой и прекрасно понимаю, почему большинство детей школу не любят. Потому что там вот это самое унылое сидение за партой изо дня в день. Даже само пространство интерес убивает! Можно же придумать что-то другое. Я вот как себе это вижу? Пусть в одном классе все сидят или лежат на ковре, на полу. А в другом – на огромных мягких пуфиках. А в третьем для проведения тренинга садятся на стулья в круг. А в четвертом стоят за мольбертами. А потом вообще выходят из класса и идут в парк, к реке, чтобы наблюдать за растениями и насекомыми. Или отправляются вместе в актовый зал и ставят там какую-то пьесу на уроке литературы. Или идут в театр, в кино, на концерт. И это все уроки! На них дети могут открыто говорить, предлагать, размышлять вслух, а не только слушать. И вместе с учителем делать выводы, до чего-то вместе додумываться. Чтобы учитель их только направлял, а не пытался заливать в голову готовую информацию. Я это четко понял, когда перешел на домашнее обучение, – меня важно направить, показать, что делать и как. Потому что учишься – только когда делаешь сам, а тебе, когда надо, помогают. Если у самого что-то получается, приходит хотение и желание заниматься. Причем не надо в моей школе никакой униформы, пусть все приходят, в чем хотят: в удобной одежде, которая им самим нравится.

А если говорить о личной жизни, то я еще погуляю. Но лет в двадцать пять я бы хотел жениться и родить ребенка. В двадцать четыре, думаю, еще рано, я еще буду вставать на ноги, а вот в двадцать пять – двадцать восемь самое то. Потому что все дети любят, когда у них молодые родители, с которыми можно быть на одной волне. Какой будет моя жена, я пока не представляю, но главное, чтобы она была отражением меня – такая же веселая и безбашенная, – только еще ответственная. Она же будет носить моего ребенка, поэтому, конечно, нужна ответственность. И в житейском плане, конечно, женщина должна быть мудрее, чтобы отвечать за правила и дисциплину в семье. Конечно, я и сам теперь знаю, что для детей важны рамки, границы. Ребенок должен понимать, что можно, а что нельзя. Но при этом у него должно быть творческое пространство. За это уже я в семье буду отвечать. Я себе представляю такую картину: вот моему ребенку годик, и мы с ним ползаем по полу в его комнате, играем. Что-то пытаемся строить, потом пальчиками рисуем, потом машинки катаем – пусть там у него будет свой волшебный мир, в котором он может все что угодно. Может быть создателем. А я ему помогу. Кстати, важно опять же пространство, в котором ребенок, малыш, это я тоже усвоил. Если реально все пойдет по плану, то я продам свою однокомнатную квартиру, которую выдало мне государство – пять лет я живу в ней по договору социального найма, а потом должна быть оформлена собственность, – и очень хочу купить двухуровневую квартиру где-нибудь в Новой Москве. Поближе к дому своих родителей. Надеюсь, это осуществится.

О матери, которая меня родила, я, конечно, думаю. И с Дианой мы часто о ней говорим – гадаем, как она выглядит: наверное, красавица, если я получился такой красивый. Но я пока не готов ее искать.

– Хочешь, поищем вместе? – Диана часто задает мне этот вопрос.

– Нет, пока не хочу.

Она не настаивает. Понимает, что все это очень сложно и тут только мне решать. Не знаю, то ли я все еще боюсь, что она меня снова не примет, откажется – теперь уже во второй раз. То ли пока не готов к этой встрече морально: не повзрослел достаточно и не набрался сил. Я помню о ней, знаю ее имя, и пока мне достаточно.

Но вот такая у меня в жизни картина. В свои восемнадцать я как будто перешел Рубикон. И теперь уже не хочу, как раньше, жить одним днем. Я хочу жить и будущим, и настоящим, и еще помнить свое прошлое. Кстати, я благодарен ему. Каждому человеку, который встретился мне на пути. Потому что все было не случайно. Все вело к тому, где я сейчас. К моей семье.