Текст книги "Правильное дыхание"
![](/books_files/covers/thumbs_240/pravilnoe-dyhanie-101960.jpg)
Автор книги: Д. М. Бьюсек
Жанр: Юмор: прочее, Юмор
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 9 (всего у книги 43 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
О: – (с расстановкой) Сергей Николаевич. Небесная канцелярия в моем лице выносит вам свои извинения за причиненные неудобства. В качестве компенсации вам полагается личный ангел – одна штука.
СН: – Это скорее гурия, а не ангел.
О: – (с укором) Во-первых, у гурий масть другая. Во-вторых, Сергей Николаевич, если вас в данном ангеле что-то не устраивает, подайте нам жалобу, мы ее рассмотрим в порядке общей очереди. В-третьих, мы, конечно, могли бы послать вам более ангельского во всех отношениях ангела…
СН: – (быстро) Нет-нет, меня абсолютно всё устраивает.
О: – То есть вы принимаете наши извинения?
СН: – Да. И я очень вам признателен.
О: – Не будете больше переживать по всяким несущественным для нас поводам?
СН: – (пауза) Не могу обещать. Но думаю, теперь мне будет легче примириться с положением.
О: – Тогда распишитесь.
СН: – (смеется) Кровью?
О: – Вы за кого нас принимаете, это же совсем другой департамент. (возмущенно фыркает и ворчит) Конечно, лучше бы с ними связались – у них там и жизнь долгую дают, и сокровища с путешествиями, и тетенек красивых сколько хочешь, а здесь всего один дурацкий ангел…
СН: – Где расписываться-то?
О: – Да, где хотите, – приспускает плед, – здесь полно места, вон, хоть на крыле, – поворачивается к нему спиной, подставляя лопатку.
СН: – (послушно целуя лопатку) Подойдет?
О: – Мало.
СН: – Тогда я вас поймаю на слове насчет «где хочу», ладно?
О: – (с опаской) Ну, раз сказала…
***
– Ну и хватит с вас.
Первый слой краски готов, сидят-попивают что-то слабо-алкогольное, зачерпывая из большого графина – видимо, маргариту.
– Мам, я что всё сказать хотела! Картина-то?
– А что с картиной?
– Это ведь моя картина? Ну то есть… которая висла… висела всегда в моей комнате?
– Ну да. И висит.
– А ты ж говорила когда-то, что ее этот, как его, Саймон, забыла фамилию, нарисовал.
– Быть не может.
– Говорила.
– Ну, значит, нарисовал.
– Мама! Он тут, а картина-то там!
– Почему, картина тоже тут.
Маня:
– И то правда.
– А, да. …Мама! Маня! Фу на вас, – видит, что мама безнадежна, и вздыхает, – …все детство истории себя придумывала об этого пацана… Для себя. Себе. (Мама: «Знает ведь все, а говорит черт-те как») Как он прыгнул… А сначала летать научился…
Маня:
– Ну, так оно примерно и было. (в ответ на мамин взгляд) Ни-ни, я вообще ничего не знаю, (дочке) а насчет художника она меня тоже сейчас запутала, так что хорошо сидим, кука. Будь здорова, – чокается с ними маргаритой и выпивает свою залпом. – За дурные привычки и порочный образ жизни! С ними-то оно надежнее… А вообще, мать, что-то подзастряла ты на одном месте, понятно, что оно все из тебя теперь полезло, но так мы до самого интересного вообще никогда не дойдем.
– Не до самого интересного, а до твоего шкурного интереса. И ничего там интересного не было на самом деле.
– Ну вот здрасьте.
– Ладно-ладно. Но я предупреждала – как идет, так и идет, в кои-то веки без сокращений на вашу беду.
– А вот насчет сокращений – что это были за штуки-то в воскресенье?
– Какие штуки? А. Да. Просто похулиганили мы тогда еще как следует, вот уж что вообще никому и никогда рассказать не смогу. А потом он мне говорит: – Смотри, я сейчас нахожусь в состоянии «Проси, чего хочешь» – вплоть до отрезанной головы какого-нибудь религиозного товарища. Так что лови момент. Я подумала и говорю: – А научи меня еще машину водить. Но только опять в обмен на что-нибудь, так как не хочу злоупотреблять положением. Пришлось соглашаться – но свое желание решил придержать на потом. Машиной занялись в воскресенье, а в субботу вроде еще что-то было… – прикрывает глаза и потягивает маргариту.
***
– Танцы? Это да, но танцы – вы ж понимаете, чего тут рассказывать. Опережая события: основам он меня обучил, однако каждый раз через трения. «Две шаги налево, две шаги направо» – невелика наука, но я то и дело отвлекалась – или наоборот слишком втягивалась. Что вальс, что румба – сразу наводили на горизонтальные мысли, ноги подгибались. На каком-то этапе махнул на меня рукой и говорит: – В футбол играть умеете? Нет? Ну, просто ногой отбейте от колена, невысоко. Правой два раза, левой один… И всё, рок-н-ролл меня сожрал без остатка и без всяких задних мыслей. Он, конечно, носом крутил, немного свысока относясь к жанру «на попрыгать», но делать было нечего.
Да, сидим на диване, отдыхаем-подкрепляемся после первого танцевального экзерсиса. Я – бутербродом, а он – овсянкой. Потом вспомнила, что хотела позвонить бабушке. Телефон был там же, у изголовья. Навороченный, со съемной трубкой и кучей кнопок. Звоню, а у бабушки такой тарарам – вы, – говорю, – только послушайте. Нажал на кнопочку – и сразу все стало слышно, впервые узнала, что бывают такие телефоны. По-моему, они там тоже танцевали, кто-то даже на гитаре играл. Вот, – говорю, – оставила тебя впервые одну на ночь, а ты… Смотри только, дом не спали. И давайте закругляйтесь уже, хотя бы через полчаса. Бабушка бодро откликнулась, что ей из-за шума ничего не слышно, и дала отбой. А я сижу-переживаю – человек после инфаркта, одной ногой понятно где, а такое вытворяет. С другой стороны, – это уже Сергей Николаевич, – когда же еще вытворять, как не сейчас? Ну, бабушка, – говорю, – всю жизнь только этим и занималась, ей нагонять нечего. – Тогда зачем под занавес менять старые привычки? – И то правда.
Тут телефон неожиданно зазвонил сам. У Сергея Николаевича сразу привычный покер-фейс, снял трубку:
СН: – Сухарев.
Кнопочка громкой связи так и осталась запавшей с того раза, услышал, кто говорит, но отжимать не стал.
ГС: – Сереж, ты очень занят?
СН: – (недовольно) Очень, Галя. Пока.
ГС: – Не вешай трубку! – даже без громкой связи было бы слышно. – Только мне попробуй трубку положить! Ты еще здесь?
СН: – (мрачно) У тебя пять минут.
ГС: – Чем это ты так занят?
СН: – Шнурки глажу. Если это все, что ты хотела узнать…
ГС: – Не клади трубку!! А то знаю я тебя! Ты слушаешь?
СН: – (громко вздыхает)
ГС: – Сереж, потом сам будешь ругаться, что я тебе заранее не сказала!
Оля все-таки хочет тактично удалиться на кухню, но Сергей Николаевич только закатывает глаза и качает головой: мол, не имеет значения.
ГС: – У меня в пятницу первый урок у шестиклашек, да? А мне в аэропорт надо – мамулю встречать, рейс поменяли на утренний!
СН: – (выпрямляется) Здрасьте. А Гена?
ГС: – Так нога-то в гипсе еще!
СН: – Ну и ищи сама замену, – одновременно берет с полки ежедневник и начинает листать.
ГС: – Уже! Никто не может! Сереж, можно я им дам поспать, а?
СН: – Кому?
ГС: – (жалобно) Деткам…
Сергей Николаевич возмущенно сопит, изучая ежедневник.
ГС: – И так вон не высыпаются…
Оля тупится.
СН: – (не слушая) Как это никто не может, а математика? Мышкина?
ГС: – Она тем более не может.
СН: – С какой стати, у нее же нет урока? Вон, всю четверть себе без первых взяла.
ГС: – Вот именно. Она не может, потому что по утрам плохо себя чувствует.
СН: – Ерунда какая. Тоже мне, нашлась королевна. Рано вставать никто не любит, один раз не растает.
ГС: – Сереж… Он по серьезной причине плохо себя чувствует. Понимаешь? Ты только не ругайся…
СН: – Не понимаю. Какая-такая серьезная… – осекается, одновременно заметив, что Оля уткнулась лицом в подушку и прикрыла голову руками, как перед взрывом. – Галя. Это не то, что я сейчас подумал?
ГС: – Наверное, то… Только ты не говори пока никому, ладно?
Оле приходится оторваться от подушки и напомнить Сергею Николаевичу, как правильно дышать.
СН: – А… а… И ты молчала?!
ГС: – Да, я только что от нее узнала, когда насчет пятницы ей позвонила…
СН: – А почему она мне сама не сказала?! Мне же замену искать! В который раз. Я первым должен узнавать о таких вещах! И вот что тут смешного, скажите, пожалуйста? – и Галине Сергеевне, и Оле.
ГС: – Угу, не отходя от кассы, все тебе докладывать. «Что-то у меня, Сергей Николаич, это самое запаздывает, не поискать ли нам на всякий случай замену?»
СН: – (мрачно) Всё лучше, чем тянуть. И кстати, сколько она уже… протянула?
ГС: – Четвертый месяц пошел.
СН: – (прикидывает) Ну, хоть до конца учебного года доучит. (тоскливо) Галя, ну, вот и где мне брать математику? Последний раз проверял ту, из 34-ой школы. Литр, – говорю, – это сколько в метрической системе? А она мне: метр на метр на метр. Кубический. Катастрофа.
ГС: – Да, ладно, за лето уж точно кого-нибудь откопаем, я тоже поспрашиваю… Дециметр, да? – осторожно.
СН: – (уже собирается пнуть ее за неуверенность, но вдруг отвлекается) Стоп! Четвертый месяц? (почти доволен) Тогда пусть не валяет дурака и приходит в пятницу на первый урок. На четвертом месяце уже никого не тошнит.
ГС: – Вы посмотрите на него, крупный спец. Ты-то откуда знаешь?
СН: – (с расстановкой, сурово) Я, Галина Сергеевна, уже больше десяти лет обитаю в женском коллективе. Я вынужденно знаю всё про триместры, токсикоз, тонус, сохранение и санитарок-садисток, которых не допросишься. Спросите у меня адрес ближайшей молочной кухни – я вам скажу. По совместительству являюсь крупным специалистом по климаксу, мигреням, вегетососудистой дистонии, а также правильно понимаю значение фраз типа: «В Балатоне вчера вдруг выкинули лодочки». Дальше продолжать? – поскольку Галина Сергеевна может только мычать, а Оля зарылась обратно в подушки, не продолжает. – Так вот. Исходя из вышесказанного. Поговори с ней еще раз, а не поможет, скажи, что тогда я поговорю. И заодно спрошу ее, почему молчала все эти три месяца. Так и быть, два.
ГС: – Она потому и молчала, что тебя боялась! И стеснялась. Вообще всех. А я как позвонила, ее вдруг прорвало, но это на волне Олиной беременности, конечно.
Оля выныривает из-под подушек.
ГС: – Сереж, ты где?
СН: – …Какой еще Олиной?
ГС: – Ну, Ольги нашей, Таранич-то… Ну, вчера, в учительской?.. Ну, когда Еленочка Прекрасная за нее еще заступилась?
СН: – (откашливается) Галя. Про Елену Васильевну – это я помню. А вот момент с б… бе… – упомянутый тобой момент можно поподробнее? Общественность интересуется.
ГС: – Да нет, понятно, что Неля все сочинила. Но Ольга-то не возражала…
СН: – Но очевидно же, что дурака валяла, – опять давит мрачного косяка на Олю.
ГС: – Это нам с тобой очевидно. Ну и вроде как всем остальным после Еленочкиного выступления тоже, да, но сам знаешь… Один раз произнесли – и всё, слух пошел гулять. Кто-то недопонял, кто-то решил, что девочка, конечно, вкалывает и так далее, но это не мешает ей быть беременной, тем более большинство от нее такого всегда и ожидало…
Оля радостно пританцовывает с воображаемыми маракасами в руках.
СН: – (слабым голосом) Галя. Но ты ей-то, Мышкиной, хоть сказала, что это бред?
ГС: – (неуверенно) Да… Или нет? Как-то оно проскочило – ее сразу на свое понесло, надо было выговориться… Ну там, спина болит, давление скачет… Сам, в общем, понимаешь. Специалист, – опять начинает фыркать.
СН: – (собирается) Так, Галя, всё. План действий понятен. Первое: скажи ей, что отчитывать ее не буду, особенно, если подменит тебя в пятницу. Второе: услышишь где о пропадающей гениальной математичке – свисти. Третье: никаким слухам чтобы никто ходу не давал. Чуть что – пресекай.
ГС: – Да, я всем скажу превентивно…
СН: – (перебивает) Нет-нет, активных действий тоже не надо. Ольга Пална сама кашу заварила, сама пусть и разбирается, ей не впервой. Чем меньше мы будем это озвучивать, тем лучше, надеюсь, за неделю само сойдет на нет. Все, Галь, отбой.
ГС: – Шнурков-то много еще осталось?
СН: – Каких… Да. Очень много. А кто это у тебя там помирает все время на заднем плане, Гена что ли?
ГС: – Кто же еще, я так трубку держу, чтобы он слышал.
СН: – (громко) Лучше бы вы, Геннадий, гипс свой сняли уже наконец. … Какая еще «Столичная», с каких пор? И где я тебе возьму «Столичную»?
ГС: – (лукаво) Где ты все берешь.
СН: – Так, Галина Сергеевна, всего доброго, до понедельника, до свидания. Да, спасибо.
Аккуратно положив трубку на место, не смотрит, а именно взирает на Олю.
О: – А я что? Я ничего. А касательно математики – я вообще тут ни при чем. Честное слово. То есть, мы все, конечно, знали, что она того, но мы думали, вы все тоже знаете. А вы вот какие невнимательные, сами теперь виноваты. Даже с последней парты все с ней было ясно. Не то чтобы видно, но чисто по пыхтению можно было догадаться. У нас тут просто глаз наметан, помните, пару лет-то назад как пошли декреты косяком, вечно у нас то музыки не было, то ботаники…
Сергей Николаевич мрачно кивает, так как до сих пор не может забыть давнишней эпидемии, но вдруг спохватывается:
СН: Вы мне, Ольга Пална, зубы не заговаривайте. И только попробуйте еще раз так кивнуть насчет… Фу на вас.
О: – (невинно) Честное слово, не буду кивать.
СН: – И подтверждать любыми другими способами тоже.
О: – (вздыхает) Такой сюжет пропадает… Люди бы обо мне заботились… Водички бы подносили, к доске не вызывали… А я всё: «Ах-ах, не обращайте внимания, это у меня просто схватки…» Ладно-ладно, я, правда, не буду, обещаю. Ну что вы так смотрите, я же ангел (в сторону: «слегка падший, но тем не менее»), а мы слов не нарушаем.
В воскресенье подскочила по привычке рано, сначала думала, полежу-подожду, пока он тоже проснется, а потом смотрю: нет, спит, как убитый. Встала, еще подождала, умылась-оделась, еще подождала, перекусила, еще подождала – 11-ый час, я в жизни еще столько не спала, разве что после Нового года, а он – без задних ног. Ладно, нашла что-то почитать. Сижу в кресле. Звонит телефон. Трубку, конечно, не беру. Невнятное ворчание, кое-как снял сам – телефон в головах, ему близко.
СН: – (никаким голосом, но) Сухарев.
Громкая кнопка уже выключена.
СН: – (сонно, с закрытыми глазами) Дава Георгиевич, что ты звонишь в такую рань?.. Правильно, четверть одиннадцатого, вот я и говорю: зачем ты мне звонишь в такую… Разумеется, это рано, в воскресенье – это рано. … Да? Нет … (на секунду просыпается) …Точно? Конечно, она мне не звонила, она знает, что в воскресенье мне нельзя так рано звонить. … Нет, это исключается сразу. Дава, давай в понедельник и поговорим. Да, подходит. Всё, спокойной ночи, – выключает трубку и так и остается с трубкой в обнимку. Оле, спросонья:
СН: – Ты позавтракала? Займись чем-нибудь продуктивным, через час поедем кататься, – и спит себе дальше.
Через минут пятнадцать опять звонок. Со сдавленным стоном включает трубку:
СН: – Да? Кира Казимировна. Конечно, разбудили. Вас попробуй не прости, угу. … Да, но я ему не поверил. … Кирочка Казимировна, конечно, все правильно. … Ни в коем случае. … Ну, здрасьте, еще вы будете мучиться. У вас есть – должны быть – четкие приоритеты, и школа тут никак не может быть на первом месте. … Да, разрулим, еще все лето впереди, не волнуйтесь. Михал Иосичу тоже привет, – выключает трубку, но уже не спит, а лежит с закрытыми глазами. Оля тактично не отрывается от книги. Видно, что его распирает – даже не поделиться, а просто громко повыть, но он сдерживается. Медленно встает, бурчит в Олину сторону: «Не смотри на меня, надо прийти в тонус», опускается на пол и начинает отжиматься. Потом присаживается и быстро встает на голову. Долго-долго так стоит, Оля, конечно, не смотрит, но подозревает, что он опять заснул. Наконец встает, встряхивается – и как переродился: сна ни в одном глазу, как обычно, внимательный и деловитый.
СН: – Всё, Ольга Пална, сейчас быстро пополняем резервы и вперед. – Пытается выдержать строгий вид, но все-таки улыбается – и тут же хмурится: – Завтра держитесь от меня как можно дальше, – тут как по сигналу на него обратно накатывает – он складывается на пол ногами по-турецки и трет переносицу, бормоча: «Кошмар… Увижу вас там – пойду вешаться. Нет, лучше топиться…»
О: – Еще из окна можно выпрыгнуть, – посматривает на картину.
СН: – Это ненадежно, – долго выдыхает.
О: – Надо нам поставить какую-то сверхзадачу. Допустим, скажем себе, что мы – не знаю – шпионы вражеских, но дружественных разведок. Допустим, вы будете из ЦРУ, а я из МИ-6. Чтобы получилась Мисс Икс, очень элегантно.
СН: – Вы чего там начитались, пока я спал?
О: – (берет книгу) «Зарубежный детектив – 71» – «Что может быть лучше плохой погоды?»
СН: – Хорошая. Я же вас просил – займитесь чем-нибудь продуктивным.
О: – А я считаю, это вполне продуктивная идея. Как видите меня там, каждый раз думайте: мы на задании, а это все легенда, которую ни в коем случае нельзя провалить. Ну что я вас буду учить.
СН: – Как разведчик разведчику скажу вам, Штюбинг… – смеется, но тут же встает и идет просить прощения.
А потом поехали кататься. Где-то там был асфальтированный пустырь – практически полигон. Пока ехали, должна была перечислять все дорожные знаки, и тут выяснилась моя вопиющая безграмотность в этой области: «Число 40 на белом фоне в красном ободке; желтый ромб в белой рамке; а вот какой-то массонский, видимо, символ…» Сразу назадавал мне домашних заданий – и правила учить, и устройство автомобиля – так что начала потихоньку жалеть, что напросилась. И уже не потихоньку, когда пересела за руль на пустыре, вот тут начались, конечно, настоящие китайские пытки. Полчаса пристегивайся-отстегивайся, смотри в зеркало то, в зеркало другое, за дверь опять взялась не той рукой, мертвый угол… Взмокла, еще даже никуда не поехав. Потом коробка передач, педаль такая, педаль сякая. Когда наконец-то тронулась по-настоящему, сразу, от перестраховки, вжала в пол все, что только можно – машина аж крякнула. Хорошо стоим.
СН: – (много чего проглотив) Понимаете, Ольга Пална, вот у меня нет детей. Поэтому машина мне их частично замещает. Это, конечно, уже довольно-таки взрослый ребенок, но тем не менее – предмет заботы, трепыханий и нежных чувств. Так что обращаться с ним надо тоже, как с детьми – твердо, но без грубости.
О: – А как ее зовут?
СН: – Ну знаете, всякому замещению есть пределы.
О: – (пожимает плечами) Вот мой папа свою всегда называл Мася. Ну и что. Он, правда, и маму зовет Масей. И меня в детстве. Но это скорее в честь машины.
СН: – Шестерка, небось? Давайте-давайте, помедленней.
О: – Трешка.
СН: – Угу. Уважаемая была машина. Не для простых смертных. А, ну да… И плавно теперь выжимаем. Это было не плавно. Еще раз давайте. Нет, это тоже совсем не плавно. Ольга Пална, лучше уже было… В конце концов, подумаешь, контингент, и там люди попадаются.
О: – Не просто контингент… Но он там по хозяйственной части. А не какой-нибудь, не знаю.
СН: – Вроде МИ-6? Да ладно вам переживать. Папой-то в детстве был нормальным?
О: – Да. Вполне. Отсутствующим, но в целом нормальным.
СН: – Ну и всё. И чем он там занимается – это уже его проблема, а не ваша. Задним ходом теперь. А вот у одного моего приятеля, – вспомнил, чтобы сменить тему, – тоже имя было одно на всех. Он по молодости был… увлекающимся человеком. Нет, это был не я, честное слово. Как бы то ни было, увлечений у него часто бывало сразу по нескольку, а память – омерзительная. Поэтому он старался так подбирать, чтобы девушек звали одинаково. Очень удобно, да, когда кто-то звонит, к примеру, – не промахнешься. А поскольку он был художником, то выбор имелся всегда, так что жил периодами – то Наташи, то Лены. Вот если бы здесь сейчас был гараж, то его бы здесь сейчас уже не было. Но со временем система стала давать сбои, так как нет-нет, и попадалась какая-нибудь Алевтина, мимо которой никак нельзя было пройти. Поэтому он упростил алгоритм и стал всех поголовно называть Мусями. Оправдывался то честно – плохой памятью, – то всякими там: «Вам Муся больше подходит, давайте, вы будете Муся». И все соглашались. Кроме одной, которая ему сразу четко сказала, что она была и будет Ниной, а еще раз услышит «Мусю»… Да, одним сцеплением. Вот лучше уже. Так что да, подумал и решил, что пора остепеняться. С тех пор отыгрывается на остальных, даже пацана своего зовет Мусей. Всё, завязываем, устал. Не я устал, а машина. Машина устала.
О: – («Не знаю, как машина, а я труп».) Так он у вас все-таки мальчик, хоть и безымянный?
СН: – Раз «Москвич» – логично. Наверное.
О: – Вы как хотите, а я его буду звать Мусей. Так, зеркала, мертвый угол, дверь… черт, правой, правой за дверь, ведь помнила.
Дома успели что-то перехватить – и поехали опять же домой. Подъезжаем, я говорю: – А то может, зайдешь? Да, там, – говорит, – люди, наверное, что я светиться буду. Нет, когда перед выходом звонила, все уже ушли. Тогда, – говорит, – пойдем, почему нет.
А бабушка как раз на ногах. Как он потом вспоминал, увидев нас рядом, сразу представил, нет, не какой я буду в её возрасте, а какой она была в юности: бабушкина всегда просвечивала. И перекликаясь с моей, и, когда она начинала тянуть: «Ну, здрааавствуйте…»
Ещё никогда никого официально друг другу не представляла, поэтому замешкалась, вспоминая про этикет, а бабушка уже протягивает руку и, разумеется:
Б: – Аня. Я отчества не люблю.
СН: – (улыбается) Сергей, – руку все же только пожал, но достаточно галантно. – Аня, вы любите икру? Мы вам привезли немного.
О: – Это откуда у нас икра?
СН: – Не взятка, честное слово. Случайно вспомнил перед выходом, а то бы раньше тебе скормил. Сам-то не ем.
Б: – (придирчиво) Красная или черная?
СН: – Черная.
Б: – Ну вооот… – настолько убедительно капризно, что Сергей Николаевич даже слегка теряется.
О: – Отлично, бабушка, тогда я сама съем, а тебе все равно вредно, наверное.
Б: – И ничего мне не вредно! – это уже, проходя на кухню. – Давайте вашу икру, мойте руки, а я вам сейчас тоже что-нибудь соображу.
СН: – Спасибо, мне ничего не надо.
Б: – Ну, конечно. Питаетесь-то дробно, наверняка: помалу, но то и дело, что я не знаю. Правильно, Оль?
О: – (уже из ванной) Правильно. Что у нас осталось-то?
Б: – Гречка? Пойдет? Понятно, на фоне икры она немного блекнет…
О: – (проходя на кухню, Сергей Николаевич следом) А бульон у нас есть еще?
СН: – (безнадежно) Девочки, мне, правда, ничего не надо…
Но девочек уже не остановить.
Б: – Конечно, есть – прекрасный куриный бульон.
О: – Нежирный и пресный совершенно…
Б: – Ни соли…
О: – Ни перца…
Б: – И, можно сказать, ни курицы.
О: – Но с гречкой – самое то.
Б: – Сейчас разогрею.
О: – Нет, ты сиди уже, – встает к плите, бабушка усаживается за стол, вручает Сергею Николаевичу нож и хлеб, а сама разворачивает икру, открывает и довольно принюхивается. Вздыхает: «Еще бы водочки к ней…», но качает головой.
Б: – Так, а теперь рассказывайте, – смотрит на него, чуть склонив голову на бок.
СН: – (подумав) Мне нужен какой-нибудь наводящий вопрос.
О: – Бабушка, ну, что ты накидываешься на человека – он еще поесть не успел.
Б: – А как же. Раз пришел знакомиться – положено рассказывать о себе. Кстати, заметь, я сказала «знакомиться», а не, допустим, «свататься» – ради тебя постаралась.
О: – Уж так постаралась.
Б: – Как могла. Так что давайте, Сережа. Начните с начала, дойдите до середины, а там уж как пойдет.
Оля ставит перед ним тарелку с гречкой, усаживается рядом сама и надкусывает протянутый бабушкой бутерброд. Помирает с картинным, но искренним «уммм», потом выпрямляется и, копируя бабушку, склоняет голову на бок и устремляет на Сергея Николаевича внимательный взгляд: не отвертитесь теперь, мне тоже интересно. Тот задумчиво поглощает гречку по зернышку, уделяя каждому еще больше внимания, чем Оля с бабушкой икринкам. Чувствуя, что пауза затягивается, пожимает плечами.
СН: – С начала. Это что ли прямо с рождения?
Б: – (кивает) И кто родители. Были?
СН: – (тоже кивает). Были, – смотрит в сторону. – Мама… Мама начинала пианисткой. Аккомпаниаторшей. Потом была учительницей музыки. В войну ездила с концертами – где пианино удавалось раздобыть, там и выступали. Так с отцом познакомилась. Он был… – как будто на что-то решается, – врачом. А у нее с детства было слабое здоровье, так что очаровала его в том числе набором интереснейших болячек, которые он с энтузиазмом бросился лечить. Очаровав таким образом уже ее. После войны вернулись в Москву и там зажили очень неплохо, так как параллельно с больницей он принимал на дому – вообще практичный был человек. Я родился в 49-м, времена были нелегкие, но не у нас – няня, домработница, автО, помню игрушки в свой рост… И так, пока его не арестовали. Еврейское счастье: аккурат на новый 1953-ий год. Мама в ту же ночь меня схватила – и к родственникам. Десять лет без права переписки – что это значит, все уже знали. Потом я выяснил, что обвиняли его и в шпионаже, и что яды мешал для т-ща Сталина – задним числом под дело врачей, да, – а вот частную практику не припаяли. То есть удача в делах ему так и не изменила, что показательно.
Б: – …А маму не забрали?
СН: – Нет. Но родственники маму скоро попросили – у них, мол, и так тесно, да и в Москве ей лучше не оставаться. Поехали в Курск, к тетке. Тетка нам тоже не обрадовалась – сама жила в коммуналке, дети, понятно. Но пристроила ее на завод – рабочим давали комнаты в общежитии. Барачного такого типа. Аккомпаниаторши там не требовались, так что пошла мама в сборочный цех. Я? А что я? Меня в комнате оставляла. Одного, да. Ну и что – я тихим был ребенком – немножко еды, будильник – чтобы видел по стрелочкам, когда она придет. И книги. Книги были основным условием моего спокойного поведения. Читать я еще не умел, мне нравилось перелистывать – все равно что, можно и без картинок. У тетки удалось выпросить стопку – справочники какие-то, календарь садовода… – вот я сидел и листал их одну за другой. Март уже наступил, но на нас это мало отразилось – время было смутное, мама все равно всего боялась. Да, так и бы сидели тихо в этом бараке, но тут книги стали кончаться. То есть, мама заметила, что они мне явно поднадоели – на стенках начал рисовать. Побежала по соседям – дайте почитать, у кого что есть. Но что у них там было, кроме вчерашних газет. «Коммунистический манифест» вон удалось у кого-то выпросить. И тут кто-то ей сказал, что в соседнем общежитии живет какой-то военный, командировочный, и вот он, когда вселялся, тащил здоровенную связку книг. Мама к нему. Надо сказать, мама была патологически застенчива, но на мне ее застенчивость кончалась. Постучалась, так мол и так, – говорит, – одолжите мне для мальчика ваших книжек. А неважно, что по радиотехнике, ему все интересно. Военный ей: «Я бы рад, но мне они самому нужны. Я днем работаю, а вечером по ним занимаюсь». Мама ему: «А вы занимайтесь у нас. Приходите к нам каждый вечер, а книги днем пусть у нас остаются. У меня мальчик тихий, мешать не будет, а я вас ужином буду кормить». Он на нее посмотрел, покачал головой, взял книжек, подумал и прихватил еще молока с хлебом. «Ладно, – говорит, – пойдемте посмотрим». Пошли к нам. По дороге он прикидывал: раз пацан интересуется радиотехникой – значит, должно быть лет десять-двенадцать, да? Как вошел к нам – так и сел, хорошо, что стул стоял прямо у порога. Мало того что я совсем маленький был, так еще на вид – задохлик, один нос торчит. Но ладно, сели заниматься. Мама недолго сопротивлялась молоку с хлебом, на следующий день притащил нам мяса, овощей и детских книжек. Но мне радиотехника все равно больше нравилась, я ему оттуда перерисовывал все схемы, а он мне объяснял, как мог, про транзисторы и радиоцепи, было очень интересно. Так и стал к нам ходить каждый вечер. А недели через две явился с цветами. И говорит с порога: «У меня командировка кончается. Уезжаю обратно в Москву. И вы, конечно, как хотите, но я вас с собой забираю». Мама подумала и согласилась. Так что вернулись в Москву, жили сначала в коммуналке, потом дали квартиру… С мамой они расписались, а меня он усыновил. Был Штайнмиц Сергей Маркович, стал Сухарев Сергей Николаевич. Тоже неплохо. Да, и сразу взялся за меня всерьез. Каждое утро – под ледяную воду, зимой – на снег. Потом бег, зарядка, жимы. Потом уходил на службу, маме вручал список: сколько приседаний, сколько наклонов, сколько прыжков – все должна была отмечать. Приходил – тащил гулять. Гулять – значит, он идет, а мне надо бегать туда-сюда. Идем в парк – влезать на каждое дерево. Ни одного чтобы не пропустил. Гладкий ствол – карабкайся как обезьяна, пока можешь. Свалился – еще раз. Потом плавание, футбол, волейбол, в общем, все доступные виды спорта, только теннисы-бадминтоны презирал, как интеллигентские. Зимой поставил на лыжи, потом на коньки – как же я ненавидел коньки. Да и все остальное тоже, но всегда терпел. Папа сказал надо – значит, надо. Овощи в меня впихивал. Рыбий жир – разумеется. Как мне казалось, тоннами. Потом бокс, гантели – уже перед школой. В школу пошел – все равно был поначалу самым маленьким в классе – кто-то стал дразнить, я дал разок поддых – всё, до конца школы вопросов ко мне больше не было. Перескочил через класс – вундеркиндом был почище вас, Ольга Пална, – поступил на исторический – из идеалистических соображений, но бесконечный марксизм-ленинизм быстро меня охладил. Тут папа стал желудком маяться – долго терпел, не жаловался, конечно, и сгорел потом буквально за пару месяцев. Да. Тогда же еще ничего заранее не говорили, только: «Болезнь Петрова, не волнуйтесь, пройдет…» Я потом, когда сам пошел за диагнозом и услышал примерно то же, сразу ей сказал, что не уйду, пока не скажет всё, как есть. Каждый день буду приходить и сидеть под дверью. Да. А мама умерла через пару лет. Осложнение от пневмонии. На самом деле после его смерти только доживала. При жизни его любила, но так, немного снисходительно, – он попроще был человек, без изысков, спокойный такой медведь. Не блестящий, как мой родной отец. К тому же, все время была уверена, что умрет раньше него, а он – вроде навсегда. И тут опять… И тосковала, и переживала, что про себя над ним, бывало, подсмеивалась, что не ценила, а он с нее пыль сдувал… Мне в конце сказала: «Ты сам справишься, а я устала. Больше не хочу». Да. В общем, справился. Из армии тогда вернулся, перешел на мехмат – и сразу обрел смысл жизни, так что стало легче. Всё, девочки, до середины я дошел, и хватит.
О: – …А в армии кем был?
СН: – …С парашютом прыгал.
О: – А. Это многое объясняет. («Отсутствие пульса, например».) Сам захотел?
СН: – Да, можно было выбирать. Мне было все равно, но вспомнил, что папа всегда учил делать то, чего больше всего боишься. Ничего, вошел во вкус, – улыбается приятным воспоминаниям.
Бабушка в это время хмурится каким-то своим, поглядывает на Олю и качает головой.
Б: – У нас была в чем-то похожая история, на самом деле… – медленно кивает, все еще глядя на Олю.
О: – Какая история?
Б: – Да вот, двойное происхождение мне напомнило… – медлит.
О: – Бабушка, ты хочешь сказать, что я не Таранич? Здрасьте. А скулы? А нос? Да я ж вся в них!
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?