Читать книгу "Сигналы"

8

То, что увидел Тихонов в одиннадцатом цеху, потрясло его именно потому, что нечто подобное он как раз ожидал увидеть, но, разумеется, не мог себе этого представить. Нас всегда потрясает совпадение наших тайных догадок с реальностью – вот какие мы умные! – но верный вектор еще не означает точного представления. Да, он думал правильно, но то, о чем он думал, оказалось в реальности бессмысленней, торжественней и грандиозней. Он увидел изделие номер шестнадцать и мог бы его описать, но его сознание не могло вместить увиденного.

– Вот, – с гордостью сказал Семенов. – В этом цеху делается у нас на полной автоматизации главное ноу-хау – новый человек. На этом изделии – номер шестнадцать, как вы знаете, – он, так сказать, обтачивается.

Явление изделия номер шестнадцать было подготовлено с почти театральной роскошью. Семенов провел Тихонова через три кафельных коридора, сверкающих хирургической чистотой; через три проходных, где директору приходилось прикладывать к пультам три разных пропуска, и через огромные железные ворота во дворе; приходилось идти то под землей, то поверху, среди неожиданно мирных, заросших полынью и сухой травой асфальтовых дворов, они обходили мазутные лужи, долго шли вдоль огромного бассейна, от которого шел густой химический запах, – заглянуть туда было нельзя из-за высокого бортика, из-за которого валил лиловый пар; над территорией завода включились гигантские прожектора, и пейзаж окончательно стал инопланетным. Наконец Семенов набрал сложную комбинацию на кнопочном замке, и черные створки медленно разъехались.

– Одиннадцатый цех! – сказал Семенов и отступил вправо, пропуская Тихонова.

Перед Тихоновым стояла – но это не то слово, потому что непрерывно шевелилась, – бесконечная стена, которая жужжала, тикала и свистела ремнями; это была пятидесятиметровая в длину и шестиметровая в высоту плоскость, состоявшая, если вглядеться, из бесчисленных разноразмерных шестеренок, зубчатых колес, трансмиссий, пружин, ремешков, находившихся в непостижимо сложных связях. Все они крутились с разной скоростью, некоторые – беззвучно, другие – с щелканьем и тиканьем, часть издавала музыкальный звон. Здесь, видимо, никогда не выключался синеватый свет, и в этом свете блестело идеально чистое, превосходно смазанное железо: эти блестящие шестеренки казались столь же неисчислимыми, как звезды на небе, и само звездное небо долго потом представлялось Тихонову набором таких же тесно связанных, непрерывно трущихся колес, чей слабый отблеск едва долетает до нас. Если мир был как-нибудь устроен, он был устроен так.

Проследить хоть иллюзию порядка в этом раз навсегда запущенном механизме не мог, вероятно, и сам его создатель. Лучшей метафорой сложности и разнообразия не могла стать никакая электроника. Электроники тут и не было – все крутилось на честном машинном масле, стиралось, заменялось, ни на секунду при этом не останавливаясь; все эти разнонаправленные вращения задавал один крошечный, наверняка невидимый валик – и все металлическое мироздание начинало передавать его импульс, уменьшавшийся в бесконечном трении, но никогда не исчезавший до конца. Тихонов минут десять стоял, любуясь, то приближаясь на шаг, то отступая, ничего не понимая и не пытаясь понять. Ради этого стоило содержать завод, город, планету – которая, очень может быть, только благодаря этому еще и вертелась. Сверкали железные звезды, пели железные птицы, все было беспричинно и взаимосвязано, не имело ни начала, ни конца, ни смысла, но страшно напряжено и бесконечно разнообразно.

– Ну хватит, – сказал наконец Семенов. – Насмотрелись.

– Простите, – прошептал Тихонов, но голос его растворился в тиканье и свисте. – Простите, – повторил он громче, – а многие это видели?

– Немногие, – серьезно ответил Семенов. – Но немногие сюда и приезжают, хотя город давно открыт. Монастырь работает, источник бьет. Завод закрыт, конечно, но некоторые прорываются. Я обычно сам выбираю, кому это нужно. Вам, по-моему, нужно.

– Очень, – в тон ему ответил Тихонов. – Исключительно. Наверное, писать ничего не надо?

– Почему же, – удивился Семенов. – Обязательно надо. Только напишите так, чтобы никто не понял.

– Попробую, – честно пообещал Тихонов.

9

До «Лосьвы» он добрался к десяти вечера. Профилакторий являл собою длинную трехэтажную постройку невнятного цвета, хоть и недавней покраски; при свете фонаря над входом она казалась просто серой. Широкое крыльцо с косоватыми бетонными ступенями, кривые железные перила – весь он выглядел кривым, неаккуратным, но абсолютно надежным именно в силу этой косоватости, внесенной в расчеты не иначе как гениями из НИИ. Все прямое тут давно упало. Краска новая, но с застывшими потеками, и линия, где кончается краска и начинается побелка, всегда неровная – по этой неровной линии, очнувшись после сна или обморока, всегда можно опознать местную вещь, будь то больница, санаторий, общежитие, отделение милиции или триллер с элементами пародии. Но фойе со стойкой, типа ресепшен, Тихонову понравилось, всколыхнуло в нем ностальгию по тому, чего он не застал: огромные пыльные фикусы в кадках по углам, ковровая дорожка, деревянный круглый столик с жесткими креслами, обшитыми грязно-красной тканью – все это можно было еще встретить в гостиницах в глухих городишках, причем там это воспринималось как прошлый век, признак отсталости, а здесь было абсолютно на месте и даже намекало на некоторую роскошь. В углу висел телевизор, по которому показывали без звука футбол – Тихонов так и не понял, кто против кого, ничего было не разобрать через рябь и помехи. За стойкой стояла заспанная квадратная женщина с отпечатком круглой пуговицы на щеке. Наблюдательный Тихонов зачем-то отметил, что на ее блузе пуговиц такой формы и размера нет.

– Завтрак в столовой в восемь, – сообщила тетка, не глядя на него, и положила на стойку ключ. – Распишитесь.

Обстановка комнаты погрузила Тихонова в совсем уже элегическое состояние: две узкие койки с лакированными бортиками вдоль заднего края, под гобеленовыми покрывалами, подушки треугольником, такие же лакированные тумбочки, на каждой по граненому стакану. Форточка с бечевкой – дерни за веревочку. Скрипучий шкаф в одном углу, письменный стол – в другом, все разного цвета и с чайными кругами. Тихонов скинул куртку и ботинки и вытянулся поверх покрывала. От подушки пахло прачечной. Как писать про Семенова, он не знал.

То есть все, все он знал бы, окажись это редакционным заданием. Но здесь нужно было иное. Почему-то он был уверен, что если результат не понравится директору, то все последующее уже ой как не понравится самому Тихонову. Да и как сказать это? «Продукция Перова-60 настолько секретна, что держится в секрете даже от рабочих», – прикидывал Тихонов. Нет, это ерунда. «Перов-60 не отмечен на картах, и случайный человек сюда не попадет». Тоже не годится – они же попали, и как попали! Вдобавок все в Перове знали о существовании Перова-60, но во времена дефицитов сюда не пускали, а с девяностых, когда город открыли, ехать туда было бессмысленно. «Вот уже который год генеральный директор далекого уральского завода Максим Семенов делает что?» Тихонов даже услышал в голове голос, произносящий это: голос советского диктора, звенящий баритон с еле сдерживаемым то ли ужасом, то ли смехом – старые передачи крутили по кабельному каналу, и Тихонова всегда завораживали эти голоса: неторопливостью, многословием, обилием эпитетов и постоянно сдерживаемым желанием сказать что-то совсем не то. Упомянуть среди рапорта какую-нибудь жопу. Потом, конечно, гори все огнем, но миг прорыва! Теперь таких дикторов не делают, да и о чем сейчас можно было бы рассказать таким голосом? Закрыв глаза, он увидел и саму передачу о «Перове-60» – черно-белая съемка, ряды станков, серьезные рабочие, поглощенные работой и не обращающие внимания на камеру – вот камера проезжает по цехам, вот крупный план какой-то машины, вот опять станки, коридоры – а затем монтаж, склейка, – и на весь экран лицо Семенова: сосредоточенный взгляд куда-то вниз, рука, подпирающая высокий нахмуренный лоб. Камера отъезжает, и видно, что Семенов склонился над бумагами за столом у себя в кабинете. Вот он поднимает голову, смотрит на зрителя и говорит не своим, размеренным голосом, улыбаясь:

– Продукция нашего завода всегда держится на самом высоком уровне качества. Мы сознаем, как она необходима стране, особенно сейчас. Вот здесь вы можете увидеть образцы этой продукции и убедиться, что наши фрикадели достойны самой высокой оценки.

«Какие фрикадели, почему?» – успел подумать Тихонов, а директор, теперь полноцветный, подвигал уже ему, а не телезрителю черный ящик. Крышка ящика откинулась, и Тихонов с ужасом увидел внутри людей – копошащуюся человеческую массу: розовые тела, руки, ноги, уши, мужчины, женщины, дети в полной тишине шевелились, извивались, как черви в банке, а над всем этим гремел голос Семенова: «Не правда ли, изумительные? Прекрасные, прекрасные фрикадели! Да вы попробуйте одну, попробуйте!»

Тихонов проснулся, и в первый момент не мог понять, где он: ему показалось, что он дома, но квартиры он не узнавал, и только постепенно, собирая мозаику из кусочков интерьера, вспомнил, наконец, что он вовсе не дома, и неизвестно еще, когда там окажется. В дверь стучали.

– Открыто! – сипло крикнул Тихонов, решив, что это кто-то из своих.

Но в комнату вошла высокая технологиня Кузнецова, с которой они строили друг другу глазки на заседании. Тихонов вскочил и попытался, как мог, расправить покрывало.

– Ты как меня нашла?

– Так мне Пахомова сказала. Пахомова – это Светлана Кирилловна, заведующая профилакторием. Я ей велела к тебе не селить никого.

– Зачем? – еще не понимал Тихонов.

Она рассмеялась мелким дробным смехом, который совсем не шел к ее росту и крупным чертам, но этот диссонанс был скорее необходимой неправильностью.

– А потому что я пришла. Ты рад?

– Рад.

– То-то я вижу, даже кровать заправил. Разбирай давай.

– Что разбирать?

– Слушай, ты какой-то дурак сегодня. Или ты всегда такой?

– Нет, – сказал Тихонов. – Только в последние три дня такой дурак. А так я умный вообще-то. Школу с медалью закончил.

– А мне все равно, какой ты. – Девушка деловито расстегнула куртку и огляделась. – Хорошее тут место. Мне нравится. А тебе?

– Да, очень здесь… ретро такое.

– Сам ты ретро. – Она уже снимала сапоги.

– Слушай, а ты чего пришла, раз тебе все равно, какой я?

– Ну не все равно. Так все равно же вы… – она замолчала, сражаясь с застрявшей молнией.

«Все равно вы уйдете», – понял Тихонов. Он еще не был уверен, зачем это она раздевается. Не может же быть, чтобы за этим, вот прямо так, с порога. Ну пришла, не в куртке же сидеть? А сапоги? А тоже жарко. И в блузке тоже. Ах ты, блин, и в лифчике?!

Тихонов даже на своем пионерском расстоянии чувствовал жар, исходящий от нее – как от работающей машины. Она посмотрела на него исподлобья.

– Ну?

«Что – ну?» – чуть было не спросил Тихонов, но вовремя одумался. Он решительно шагнул к девушке, стягивая через голову свитер.

Уже потом, когда Тихонов вспоминал события той ночи, он не мог припомнить ничего конкретного: только ощущение, будто у него выросло восемь рук, четыре ноги, три хвоста и один хобот. Казалось, что в постели их было не двое, а целая куча тел, колотящихся друг о друга в четком, связном движении – как детали механизма в одиннадцатом цеху-ху-ху. В общем, когда обессилевший Тихонов откинулся на подушку, у него действительно было такое чувство, будто его затянуло в огромную машину и выплюнуло, пропустив сперва через все шестеренки.

– Ну ты даешь! – выдохнул он.

– Кому даю, кому и нет. А чего?

– Ничего. Неожиданно просто.

– Ага. Врасплох, да? Но у тебя реакция хорошая, молодец. – Девушка устроила голову на его плече и смотрела куда-то в потолок. – Слушай, а у тебя подружка есть?

– Есть, – Тихонов не стал врать.

– Как зовут?

– Женя.

– О. И я Женя. Значит, считай, не измена.

Тихонов сомневался в правомерности такого оправдания, но на мораль сейчас сил не было. Изогнув шею, он посмотрел на нее. Вблизи она казалась старше, но какая разница? Все равно же они…

– Будешь про директора писать? – Женя дернула его за волос на груди.

– Ай! Буду, куда деваться.

– Да, деваться вам некуда. Жалко даже.

– Что тебе жалко?

– Да так. Не думай об этом.

Тихонов и сам не ожидал, что его хватит на второй круг. Впрочем, в этот раз было поспокойнее, даже с каким-то намеком на нежность.

– Курить будешь? – Женя соскользнула с кровати и ползала по полу, отыскивая куртку. Наконец нашла, достала пачку сигарет и протянула Тихонову. Он отказался, тогда она сама закурила, бесстыдно усевшись верхом на стул. Она казалась бодрой и свежей, будто ничего и не было. Несколько минут они молча смотрели друг на друга – она курила, он изучал ее.

– А ты знаешь, – Женя глубоко затянулась и выпустила дым к потолку, – а ты знаешь, что вас убьют?

– Я догадывался.

– Ты смотри, и правда умный, – удивилась девушка. – Даже жалко.

– Ты это уже говорила. Что жалко-то?

– Нет, ни черта не умный. Жалко вас.

Тихонов приподнялся на локте.

– Погоди. Ты что, серьезно?

Женя вдруг опять рассмеялась и закашлялась, хватанув дыма.

– Ну серьезно, серьезно! А похоже, что шучу?

– Вообще-то да.

– Нет. – Она встала и подошла к окну. – Говорю тебе, вы отсюда не уйдете. Секретный же завод, а вы там шастали.

– Подожди, подожди. Жень, но здесь же проходной двор, город открыт, люди ездят! Что, всех в расход?

– Люди ездят, только люди в одиннадцатый цех не ходят. Ты в одиннадцатом цеху был?

Тихонов кивнул.

– Ну вот. Чего же ты хочешь теперь? – Женя подошла к нему и села на кровать. – Напишешь, что им надо, не станут же они такой шанс упускать. А потом – опа! И нет мальчика. Ну что, не веришь? А зря. Что мне тебе врать-то? Ты пойми, они не злые. Просто выбора у них нет. Ну сам подумай – все отлажено, все работает. Москве до них дела нет – завод и завод, полураспроданный, половина помещений сдается всяким уродам, артисты изображают туземцев – сотни таких по стране. И никому не интересно. А тут ты приедешь к себе и начнешь всем рассказывать. Поедут комиссии, психологи, социологи, кто там у вас еще. И все рухнет! А Максим Леонидыч жизнь положил, чтобы все работало. Так что вас отпускать никак нельзя.

– Ну хорошо, а остальные наши? Они-то никакого секретного цеха не видели, их за что?!

– Ну ты смешной, – изумилась Женя. – Вы же вместе пришли. Что, одного убить, а остальные уйдут как ни в чем не бывало? Нет уж, вместе так вместе. За компанию, если хочешь.

– Я никак не хочу! Что это еще за средневековье? Я вообще в этот цех не просился! Он же сам меня позвал, – Тихонов почти кричал. – Сам все показывал, все рассказывал!

– Так а как бы ты писал тогда, если бы не видел?

– Да как-нибудь! Я же не хотел ничего этого вообще!

– Да? – Женя, прищурившись, посмотрела ему в глаза. – Точно не хотел? А может быть, все-таки хотел? Ты подумай. Если бы не хотел, разве бы тебя заставили?

– Жень… Это точно не розыгрыш? Это же не шутки, Женя! Это жизнь человеческая, нельзя же ее вот так…

– Можно. Еще и не так можно. Ты что, думал, у нас тут все игрушечное? Нет, все по-настоящему, это и есть жизнь человеческая.

«Да, – подумал Тихонов. – Здесь все настоящее. Даже у ненастоящего шамана настоящий череп. Интересно, наши черепа они тоже в реквизит пристроят?» Неприятный холод пополз от ног по всему телу.

– И что? Нам теперь вот так сидеть и ждать, пока за нами придут?

– Зачем же ждать? – возмутилась Женя. – Мужик ты или где? Действуй! Тебя жрут, а ты не давайся.

– Так ведь ты сама сказала, что нам нельзя отсюда уйти!

– Это им нельзя вас отпустить. Чувствуешь разницу? – Сигарета в Жениной руке истлела и погасла, но она будто не замечала. – А вам никто не запрещает сопротивляться. Нет такого закона, чтобы человек не сопротивлялся.

– Да? А убивать людей – есть закон? Черт с тобой, дай закурить.

– Держи. Такого закона тоже нет. Вот я и говорю – раз законов нет, вы равны.

Не то слово, как равны… Тихонов все-таки не верил до конца, что все происходит всерьез. Надо было срочно предупреждать остальных. Сколько у них времени, интересно? Пока он не напишет, их не тронут, уже хорошо. Но затягивать писанину до бесконечности тоже нельзя же. «А о том, что случилось с незадачливым фрезеровщиком, прекрасной формовщицей и хитроумным наладчиком, ты узнаешь завтра, о великий царь»… Надо бежать, и как можно скорее. Пока их не охраняют. Или…

Тихонов вскочил, подошел к окну и осторожно выглянул из-за занавески. За окном была непроглядная темень. Он медленно дошел до выключателя, вырубил свет и вернулся к окну. Теперь за стеклом проступили очертания деревьев, столбов… И неясный силуэт в тени: человек стоял, подняв голову, и спокойно смотрел прямо на Тихонова. Тот отпрянул, потом, вспомнив, что его в темном окне не видно, выглянул снова. Лица было не разобрать, но фигура показалась знакомой.

– Женя, там кто-то есть! – испуганно сказал он.

– Ну конечно есть. А то вдруг вы сбежите. Неплохой, кстати, вариант. Я бы на твоем месте сбежала.

– Да как же я сбегу, когда они следят?!

– Когда не следят, любой дурак сбежит. Вы там в вашем Кожине совсем разбаловались, – фыркнула Женя.

– Я не из Кожина, а из Пышвы.

– Пышва, Кожин, какая разница? Если не пошевелишься, то уже ни туда, ни туда не попадешь. Будет жалко.

– Жалко, жалко! Ни хрена тебе не жалко! Ты че пришла, а? Поиграться напоследок, да? – Тихонов почувствовал себя изнасилованным, и это было даже обиднее, чем мысль о смертельной угрозе. – Если жалко, скажи, что мне делать теперь.

Женя глубоко вздохнула и посмотрела на него с любопытством.

– Слушай. Просто так вам уйти не дадут. Там же посты на всех выездах. Но есть железка.

– Железная дорога? Но там же тоже пост, мы к вам так и пришли.

– Вы ногами пришли, а я про поезд говорю. Они же отгрузки делают. Можно попробовать спрятаться в поезде. А можно в ящиках – там такие ящики, где мелкие детали. А можно еще снизу под вагоном. – Женя оживилась. – В кино так делают. А еще можно убить машиниста и самим вести паровоз. Ты умеешь водить паровоз?

Тихонов не ответил. Кино она насмотрелась, вот что. Убивать никого он не собирался, конечно, но с поездом была идея неплохая. Когда они вышли к заводу, он видел, что рельсы там ветвятся и разбегаются в разные стороны – интересно, куда они ведут? Хотя какая разница? Главное – выбраться отсюда. А если они ведут к таким же закрытым заводам – получится шило на мыло? Но можно соскочить по дороге. Выпрыгнуть на ходу. Вообще, убивать машиниста не обязательно, можно просто связать… Тут Тихонов понял, что сам немного увлекся. И все-таки это был шанс… Он принялся выспрашивать Женю: выходило, что это план вполне осуществимый – в собственности завода был один тепловоз, который увозил что-то раз в месяц и возвращался, привозя что-то другое. Погрузки и выгрузки держались в секрете, но никто особенно ими и не интересовался, так что ничего там не охраняли, по большому счету. Очередная отгрузка была назначена как раз на завтрашнее утро – времени на подготовку побега было всего ничего, но это было всяко лучше, чем оставаться тут на неопределенный срок. Тихонов подробно записал в блокнот все этапы, предшествующие отправлению поезда, а Женя нарисовала ему план завода, отметив все важные точки.

– Откуда ты все это знаешь?

– Да так, рассказывали.

– Кто?

– Дед Пыхто. Ревнуешь, что ли? – Женя повела плечом.

– Если и ревную, то что?

– А ничего. Мне нравится. Значит, тебе не все равно.

– Тебе тоже не все равно, получается? Раз ты мне помогаешь. – Тихонов провел рукой по бедру девушки.

– Просто это по-честному. Раз уж я знаю, как можно сбежать, почему бы мне тебе не рассказать?

Тихонов убрал руку и сел в кровати.

– Что же, ты и им расскажешь, что мы собираемся удрать на вашем товарняке? Ну, раз уж ты это знаешь…

Женя задумалась.

– Вообще-то это было бы по-честному. Чтобы вы были на равных. А вы бы знали, что они знают, и могли придумать что-то другое.

На этот раз Тихонов и не подумал, что она шутит – нет, она была серьезна и в самом деле, видно, раздумывала, честно было бы или нет сдать их кому надо. Он уже понял, что она живет по каким-то собственным законам, в своих представлениях о справедливости, и если бы она сейчас прямиком отправилась к директору, это даже не было бы доносом – такого понятия для нее просто не существовало: существовало только уродливо извращенное представление о равенстве и справедливости… И было еще другое: так ей было интереснее. Как будто она придумывала приключенческий фильм, в котором герой не может так запросто взять и сбежать из-под стражи, его обязательно должны поймать за ботинок, когда он уже перелезает забор, иначе нет интриги, нет саспенса, и зритель, он же в данном случае и режиссер, начинает зевать и в конце концов засыпает. Такое положение дел Тихонова никак не устраивало – он не хотел участвовать в ее идиотском кино, он просто хотел домой, к своей, той Жене, которая не выдумывала бы никаких сюжетов, а, окажись на месте этой девицы, сама бы отвела их к поезду, отвлекла охрану и даже, возможно, сама связала бы машиниста. Тихонов посмотрел на эту Женю, и ему стало почти противно. Сдаст ведь, точно сдаст, если решит, что это украсит сценарий… Но в сценарии у одной стороны шансы всегда чуть больше…

– Ну хорошо, – сказал он, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие в голосе. – Давай рассуждать. Они собираются нас убирать. Один-ноль. Мы об этом знаем. Один-один. У нас есть план. Один-два. Если ты им расскажешь наш план, будет два-два, но у них все равно преимущество: их больше и они на своей территории. Так что это получится по факту два-три, а это уже не совсем по-честному…

– Молодец, – сказала Женя. – Принцип ты понял, но меня не убедил.

– А что сделать, чтобы тебя убедить?

– Ну… Тебе не обязательно меня убеждать. Вообще-то, я зря тебе подсказываю, ты уже должен сам соображать. Но ладно: ты мог бы меня, скажем, убить. Тогда я уже никому ничего не расскажу.

– А ты вот так просто мне советуешь, да? – Тихонов готов был истерически заржать.

– Не так уж просто. – Женя дотянулась до своей куртки и достала из внутреннего кармана нож – самоделку с наборной рукояткой. Она сидела, настороженно глядя на Тихонова и держа нож перед собой, как будто и вправду ждала, что он сейчас бросится на нее. – Ты можешь попытаться, но это не значит, что я легко сдамся.

Эта игра порядком надоела Тихонову. Он встал с кровати, под пристальным взглядом девушки – она так и не опустила нож – собрал с пола ее одежду и бросил ей на колени.

– Иди, Женя. Спасибо тебе, что все рассказала. Дальше мы сами.

Тихонов ожидал, что она будет разочарована, но вместо этого с удивлением заметил в ее глазах интерес.

– Что, вот так отпустишь меня?

– Да, Женя. Вот так и отпущу.

– А если я им расскажу?

– Не расскажешь.

– Откуда ты знаешь? – Женя все еще держала нож, но уже не так агрессивно.

– Я не знаю. Но так интереснее.

Тихонов врал, конечно, но врал с расчетом.

– Тебе интереснее гладиаторские бои, а мне, если хочешь, шпионские игры, – продолжал он, одеваясь. – Я буду играть по своим правилам. – Тут он подумал, не перегнул ли с пафосом, но с Женей, кажется, перегнуть было невозможно. – Может быть, мы убежим на поезде. А может, нет. Этого я тебе не скажу, пожалуй. Может, мы останемся здесь и сами всех убьем. Тебя же я не хочу убивать, потому что если мы всех убьем и захватим здесь власть, я сделаю тебя своей наложницей – во всяком случае, я рассматриваю такую возможность. Но тебе никто не запрещает сопротивляться. Тогда я стану принуждать тебя силой, а ты можешь заколоть меня во сне или же, напротив, покончить с собой, не вынеся позора. Видишь, как я честен с тобой? Ну что, понял я принцип?

Женя несколько секунд молчала, а потом расхохоталась, но была в ее смехе на этот раз нотка неуверенности. Она вскочила и быстро оделась – неловко, одной рукой, в другой по-прежнему сжимая нож и не сводя с Тихонова глаз.

– Ты странный. Может быть, я и не буду сопротивляться.

Тихонов подошел к ней, жестом Бонда отодвинув ее руку с ножом (сердце его панически колотилось, и до бондовского хладнокровия ему было далеко) и театрально присосался к ее губам.

– Ну, иди. Может, еще увидимся, – сказал он, отвернувшись от нее – хотел красиво отвернуться к окну, но получилось, что к стене, делать было нечего, и он стал задумчиво смотреть в стену. За его спиной хлопнула дверь. Тихонов рухнул на кровать, все у него внутри мелко и стыдно дрожало, и чувство реальности улетучилось окончательно. Краем сознания он понимал, что все понарошку, но за этим краем всегда бездна, в которой все по-настоящему, и в некоторые минуты это становится до того ясно, что изо всех сил хочется себя почувствовать читателем, сторонним наблюдателем. А ничего подобного, все с нами и сейчас. Жизнь, в сущности, и есть завод, производящий в промышленных количествах это неприятное ощущение.